Помоги проекту - поделись книгой:
— Да?
— Когда ты возвращаешься завтра вечером?
С беспокойством, как ему показалось, Джейн взглянула на дверь.
— Зачем вам знать?
— Я хочу тебя встретить. И проводить домой.
Вы не должны так поступать,— сказала она.— Если я приеду в Маес-ир-Хаф восьмичасовым поездом, то буду идти до самого Йистрада с людьми из Мрефака.
Она взглянула на дверь.
— Тогда я подожду у входа в штольню. И помогу тебе подняться по римской лестнице.
— Вы не должны так говорить. Если мой муж войдет...
— Что мне за дело?— Вид ее рта, шеи пьянил его.— Плевал я на него!
— Нет, нет!
Прежде чем она успела отступить, он схватил ее за плечи. Их губы встретились, ее — полные, влажные и мягкие, его сухие, плотные и шершавые. На один миг она горячо припала к нему, целуя и принимая поцелуй, но потом резко высвободилась из его объятий:
— Нет, нет!
В этот момент в кухне звякнуло о пол ведро. Поправляя руками волосы, Джейн беззвучно выскочила в дверь, ведущую на лестницу. Эйкерман, стараясь справиться с волнением, принялся возиться с лампой на столе. Вошел Бендл.
— Вот уж не было печали...— неторопливо сказал он.
— Чего-нибудь недоглядели?— Эйкерман вопросительно взглянул на хозяина.
— Вероятно. Но лучше все оставить, как есть. Где моя жена?
— Думаю, уже в постели.— Он зевнул и похлопал себя ладонью по открытому рту.— И правильно делает.
— Очень даже.
— Как корова?
— С ней все будет в порядке.
— Ну, выпью стакан воды и отправлюсь спать.
В кухне, наливая воду из кувшина, стоявшего, как всегда, на сушилке для посуды, Эйкерман заметил странную вещь. Еще утром над умывальником осыпалась часть штукатурки, и теперь зеркальце для бритья, прежде вделанное в стену, было пристроепо на поле под углом. В него попадало отражение от зеркала в гостиной, а то стояло напротив края стола, возле которого они целовались с миссис Бендл. Эйкерман отпил лишь глоток, а остальное вылил в раковину. Когда он вернулся в гостиную, Бендла там уже не было.
Минуту спустя молодой человек последовал за ним наверх, высоко поднимая свечу и стараясь освещать каждый уголок лестницы.
Спустившись утром вниз, Эйкерман увидел Бендла, уже готового выйти из дома; Джейн к тому времени давно была на пути к станции Маес-ир-Хаф. На столе Эйкермана ждал готовый завтрак, в кухне на керосинке кипел чайник.
— Хорошо,— сказал молодой человек и от удовольствия хлопнул в ладоши.
Бендл топтался на месте.
— Вы это серьезно задумали с шахтой?
— Да, вполне.
— Я бы вам не советовал— Тут он снова повторил фразу, сказанную накануне вечером:— Лучше все оставить, как есть.
Бендл, казалось, был чем-то обеспокоен. Вчерашние опасения Эйкермана насчет зеркальца на кухне теперь притупились.
— Не волнуйтесь за меня. Вы сможете одолжить мне фонарь? Мне известно все, что необходимо знать о пещерах и шахтах. Нервы у меня в порядке. Вот если не вернусь, тогда и беспокойтесь.
— Ну что ж,— сказал Бендл, поправляя краги. Затем выпрямился, лицо его было хмурым.— А в какое время вернетесь?
Эйкерман налил себе чаю.
— Я могу провести там целый день. Когда появлюсь, тогда появлюсь.
— Значит, как и моя жена?
И вышел из комнаты прежде, чем молодой человек успел ответить, но тут же вернулся:
— Потом не говорите, будто я вас не предупреждал.
Сказав это, он исчез, а Эйкерман закончил завтрак и еще покурил немного, прежде чем отправиться в сарай за веревкой. Веревка была очень прочная, и ее было много. Длинная была веревка! Молодой человек прищурился, припоминая слова Бендла, а также вспоминая другие сказанные им фразы. Некоторое время он в раздумье сидел на скамье у задней двери. Миссие Бендл, конечно, негодница и плутовка; он из-за пустяков оказался в дурацком положении. Что стоило ему теперь же пройти четыре мили до Маес-ир-Хафа, сесть в поезд дальнего следования и покинуть Уэльс? Но его заедало самолюбие, кроме того, сейчас он вовсе не хотел уезжать. Если сегодня вечером он встретит ее у входа в штольню, ей придется за все рассчитаться, прежде чем они вернутся в Кастел Коч. А вот завтра он отбудет — не останется ни на один день, даст ей понять, чего, по его мнению, она стоит. Как прекрасно быть в лесу и смотреть вверх, на луну! Он снова ощутил ее губы, легкое прикосновение ее грудей, ее талию под своими ладонями. Нет, раньше завтрашнего дня он не уедет.
Он разыскал фонарь и открыл его. Там был лишь покосившийся огарок свечи, так что Эйкерману пришлось поправить его и пойти в дом за запасными свечами. Он знал, что и где хранится, так что, найдя их, сунул две свечи в карман куртки. Затем шутливо, но не без опаски подумал: «В случае чего я смогу их съесть!»— и добавил еще несколько штук. Проверил, на месте ли спички, электрический фонарик, складной нож и прочая мелочь. Сунул в рюкзак ломоть хлеба и кусок сыра, а еще фляжку, на две трети наполненную виски. Постепенно у него начал пропадать вкус к задуманному им рискованному предприятию, он уселся на скамью, в тени, и снова принялся размышлять.
Если он не спустится в шахту, то будет чувствовать себя последним дураком.
— Лучше быть дураком, чем чувствовать себя им,— громко сказал он.
А поскольку он был один, то высказал вслух и другие мысли, в том числе о миссис Бендл, и, поступив подобным образом, остался доволен самим собой. Он поднялся со скамьи, решив, что спустится в шахту совсем неглубоко. Никто не посмеет обвинить его в трусости.
Двадцать минут спустя он был уже у железорудных шахт. Часы показывали десять.
— Эй вы, там!— крикнул он, и вчерашние галки сорвались с деревьев и принялись его поносить.
Пока они метались и сквернословили, он попытался сообразить, в каком месте к шахтному стволу подходит штольня,— видимо, где-то левее холма, у первого горизонта. Лучше бы взглянуть прямо оттуда, но вначале он решил столкнуть камень по центру ствола. Бум!— донесся удар об отдаленный выступ; затем снова бум— но уже слабее, и, наконец, долетел звук, похожий на вздох,— это камень упал в воду. Сколько до нее метров сто пятьдесят? Сто восемьдесят? Или больше? И насколько это ниже штольни?
Со всяческими предосторожностями он дважды обвязал веревку вокруг ствола дерева толщиной в один обхват, росшего у края пропасти, а затем подстраховал веревку, прикрепив ее к другому дереву, стоявшему в шести шагах от первого. Не спеша спустил конец веревки в шахту.
— Итак, отправляемся,— сказал он и начал спуск.
Когда над поверхностью оставалась только его голова, Эйкерман замер, он висел так некоторое время, оглядываясь по сторонам. У него было ощущение, будто за ним наблюдают сотни глаз. Вернись наверх, вернись наверх!
Ступни его оставляли вмятины на покрытом листьями холме: он спустился совсем немного, на первый выступ. Тут было прохладнее, но достаточно светло, так что зажигать фонарь не требовалось. Он постоял с полминуты, держась рукой за толстый железный прут, вбитый в скалу, взглянул вверх, на чистое голубое небо, сиявшее словно новенькая монетка. Если бы сверху появилось лицо человека, наблюдавшего за ним, он бы ничуть не удивился. Там никого не было — даже галки куда-то подевались. Теперь он посмотрел вниз, но ему пришлось выждать, пока глаза привыкнут к полутьме и он начнет что-либо различать. Ему казалось, что по мере спуска противоположная стена приближается к нему.
— Хм,— задумчиво произнес он и вдруг закончил— Джейн Бендл!— хотя в первый момент вовсе о ней не думал— Ну-ка...
Молодой человек обернул веревку вокруг железного прута, испытав сначала его прочность, потянув изо всей силы на себя, затем продолжил спуск. Электрический фонарик висел у него на груди, привязанный шпагатом к петле куртки. Стена, по которой он спускался, начала уходить у него из-под ног, и он заметил, что ствол шахты сужается. Эйкерман порадовался тому, что обмотал веревку вокруг железного прута: теперь его меньше раскачивало. Но все же ему хотелось скорее очутиться на втором выступе. Еще три, пять, десять метров вниз... Когда же наконец... Ах, вот!
Уходившая из-под ног стена шахты вдруг превратилась в широкую плоскую террасу, на которую он неуклюже приземлился, ударившись левым бедром и ободрав костяшки пальцев правой руки. Из глаз у него посыпались искры, так что Эйкерман едва не выругался. Он осторожно перебрался в заднюю часть террасы. Его ничуть не удивило, что здесь он обнаружил невысокий вход в штрек, забаррикадированный бревнами. Этот штрек, должно быть, вел от главного горизонта к Йистраду. Молодой человек закрепил веревку и зажег фонарь.
Смотреть тут было не на что. Обнаженная сухая порода цвета человеческой кости. Под ногами было множество камней, хотя ни один из них, насколько он мог судить, не свалился с кровли. Дневной свет сюда не доходил; с переднего края террасы отверстие шахты наверху виделось словно тонкая молочно-белая полоса.
«Вероятно, над шахтой проходит облако»,— подумал Эйкерман и присел, хмуро глядя в темноту. Он сегодня уже достаточно потрудился. С него довольно. Было очень холодно, он грубо выругался.
Тут что-то произошло. Молодой человек уловил какое-то движение наверху, вслед за этим в шахту с грохотом посыпались камни и земля, он подхватил фонарь, но тот погас; буквально рядом с Эйкерманом послышался угрожающий шорох, и он тут же был отброшен на несколько метров вырвавшейся из-под его ног веревкой. Сзади громко застонала крепь, затем все смолкло; в наступившей тишине слышались отчетливые, звонкие удары небольших камней.
Молодой человек с минуту лежал в темноте, боясь шевельнуться: совсем рядом с ним был край. Пережитый ужас парализовал его волю, он не сразу обрел способность говорить.
— Что это?— сипло спросил он.— Что произошло? Кто там?
Трясущимися пальцами он зажег спичку, но она, вспыхнув, тут же погасла; он еще трижды безуспешно пытался сделать это, прежде чем вспомнил об электрическом фонарике. Он по-прежнему болтался на груди.
Слава богу,— сдавленным голосом произнес Эйкерман и нажал на кнопку. Первое, что он увидел, была его веревка, которая
Что толку убиваться,— успокаивал он себя.— Нужно зажечь фонарь и взглянуть. Вот что надо сделать.
Он так и поступил. Веревка была по-прежнему привязана к железному пруту, но оба ее конца, после того как верхний упал в шахту, свисали с выступа. Фонарь и рюкзак были целы. Тошнота подступила к горлу, но он превозмог ее.
— Что это?..— спросил он.— Что?
Он направился ко входу в штрек. Можно ли выбраться этим путем? Лучом фонарика он повел по крепи; балки были толстые, хорошо сохранившиеся, и от этого у него упало настроение. Он заглянул внутрь. Всюду, куда доставал луч фонарика, он видел сухие стены, целую, необрушенную кровлю, под ногами ни следа упавших камней. Медленно передвигаясь, луч нащупал внутри какие-то цифры; Эйкерман посветил в это место и увидел надпись: 18 метров — и стрелку, указывающую вниз. Он всматривался в эти цифры, пока не зарябило в глазах. Что могло находиться восемнадцатью метрами ниже?
Главный горизонт, вдруг догадался он.
Охваченный волнением, Эйкерман приблизился к краю террасы. В том месте, где свешивались концы его веревки, он разглядел два желоба от стального троса на расстоянии примерно сорока пяти сантиметров один от другого, а чуть отступя два отверстия, просверленные в скале. Он лег и постарался высунуть голову как можно дальше над краем выступа, светя себе фонариком вниз. Через полминуты он, кряхтя, поднялся на ноги. Внизу, метрах в шести, он разглядел верхний край железной лестницы. И всего раз он посмотрел вверх, поднес ко рту разбитые пальцы и пососал их, потом, убедившись, что веревка не потеряла прочности, шагнул через край. Он спускал ся очень медленно и наконец нащупал лестницу. Дальше двигаться становилось легче, и вскоре, даже раньше, чем он предполагал, он очутился на следующем выступе. Твердо встав на ноги, он с силой дернул за веревку. Нет, Бендл тут ни при чем... Однако при одной мысли об этом у него начался новый приступ истерики, и, дабы пересилить себя, он принялся громко и обстоятельно рассуждать о шахте. Повсюду валялись проржавевшие куски рельсов, обрубки крепежного леса; здесь же лежал и устрашающе белый овечий скелет. В задней части выступа он обнаружил вход в штрек.
Вход этот был заделан точно так же, как и тот, поменьше, который находился выше. Он посветил фонариком внутрь. У входа, в самом начале, штрек был высотой два — два с половиной метра.
Посмотрим, насколько крепкие эти бревна,— сказал он.
Эйкерман вдруг успокоился и так поверил в свою изобретательность, что скорчил презрительную гримасу при мысли о том, что ему пришлось столкнуть камень в шахту для определения ее глубины.
— Все, что нужно, имеется под руками,— твердо сказал он.— Без промедления беремся за дело.
Он поднял короткий кусок рельса, подтащил его к заколоченному входу в штрек, примерился, подойдет ли он, и попробовал нажать. Работа несложная. Эйкерман просунул рельс между бревнами и, действуя им, как рычагом, сумел сорвать с гвоздей одну из горизонтальных балок. Теперь он мог при желании проникнуть внутрь. Возможно, ему придется этим воспользоваться; чтобы приободрить себя, он запел:
— Я приду, миссис Бендл!— прибавил он.
Но тут перед ним начали возникать иные картины, которые он старался прогнать от себя: вот он сам, он заблудился в лабиринтах шахты, вот он отрезан от мира обвалом, бредет к стволу другой шахты, вот свалился в бездонный колодец, отравился газом, сломал ногу при падении, его преследует нечто неведомое, притаившееся в непроглядной тьме горной выработки. И он запел, чтобы приободриться, как бывало мальчишкой посвистывал на безлюдной полевой дороге, дабы это нечто к нему не подступилось.
Сколько сейчас времени? Он взглянул на часы. Они показывали четверть двенадцатого. Он пробыл в шахте уже больше часа.
И вдруг сверху долетел новый звук. Вначале шелест, потом удар, за которым последовал еще более тяжелый удар; молодой человек припал к земле и увидел, как огромное бесформенное тело, вращаясь, пронеслось в полумраке мимо него и исчезло в воде. Еще до того как глыба упала в воду, он успел расслышать барабанную дробь сыпавшихся вниз мелких камней. Разноголосый, многократно отраженный гул основного удара устремился вверх, волнами поднимаясь от выступа к выступу, разрывая в клочья воздух, заглушая и усиливая эхо, наподобие морских валов, попавших в теснину. Гул внезапно утих, оставив оглушенного Эйкермана в тишине, показавшейся невыносимой. Подняв фонарь, он увидел на краю платформы кусок темной материи и приблизился к нему. Он узнал свое личное полотенце.
Бендл! Мысль, которую Эйкерман старательно гнал от себя, вновь овладела им с такой силой, что у него остановилось дыхание, как у пловца, охваченного судорогой. Бендл последовал за ним, Бендл отвязал веревку, Бендл вернулся домой и уничтожил все следы его пребывания, Бендл скажет жене, что Эйкерман в тот же день уехал. Бендл, Бендл, Бендл! Молодой человек ярко представил его себе стоящим наверху, на покрытом листьями склоне,— бычья шея наклонена вперед, тяжелые челюсти стиснуты, он внимательно к чему-то прислушивается. Эйкерман рванулся с места.
— Бендл!— крикнул он.— Бендл, Бендл! Ради всего святого, Бендл!
Голос его зазвенел в стволе шахты, вернулся эхом и застрял в его легких, не давая дышать.
— Я до нее никогда не дотрагивался, Бендл! Никогда! Никогда!
Только бы выбраться наверх, к солнцу, под благословенное голубое небо! Почувствовать себя свободным, свободным!
— Я уеду! Сделаю все что угодно! Убей меня потом, но помоги выбраться! Бендл, ради Христа, помоги выбраться отсюда!
Он пританцовывал на месте, охваченный ужасом и надеждой.
— Бендл! О, Бендл!— Рыдания душили его, грудь разрывалась.— О-о-о!
Сквозь эхо этих воплей из шахты донеслись новые раскаты. В метре от того места, где он стоял, вдребезги разлетелся камень, второй врезался в выступ над его головой, железная лестница застонала под могучими ударами. Гул падения множества камней обрушился на него словно лавина. Подхватив фонарь, молодой человек бросился ко входу в штрек и пролез сквозь ограждение; тем временем бомбардировка с каждым мгновением становилась все ожесточеннее. Камни и осколки, со свистом носившиеся вокруг, то и дело попадали в полосы желтого света, отбрасываемого фонарем из-за ограждения. Куски породы сантиметров тридцать и более в поперечнике рикошетировали от стен шахтного ствола, отскакивали от неровностей со свистом и воем, словно сигнал вечерней зари самого ада, прежде чем исчезнуть в глубине шахтных вод.
Некоторые из них разрывались, подобно бомбам, на ближнем выступе, рассыпаясь шрапнелью, в воздухе свистели каменные осколки, со стуком ударяясь о толстое деревянное перекрытие, за которым притаился Эйкерман. Что-то прошелестело над его головой и с грохотом покатилось по каменному тоннелю; снизу до него доносился многоголосый шум водяных всплесков; сквозь него он различал могучую песнь металла, звучавшего как набат. Эйкерман не отваживался высунуть голону, но, прижавшись к полу и к закрывавшей его балке, он увидел Бендла в ярком свете дня, который швырял вниз большие куски пустой породы кубической формы; в ответ шахта вся вибрировала, словно от ударов молота...
Грохот продолжался в течение десяти минут, огромные камни сыпались градом, разбиваясь вдребезги. Если бы Эйкерман находился на выступе снаружи, там ему не было бы спасения. Рассчитывал ли Бендл именно на это, молодой человек не знал, но, по его разумению, большая часть камней, скорее пущенных вниз по покрытому листьями склону, нежели сброшенных, должна была сорваться с него и угодить в противоположную стену на уровне первого выступа, отскочить оттуда целиком или в виде осколков и затем отвесно упасть на выступ, с которого Эйкерман уже спустился, а те, что пролетели бы мимо, обрушились бы на террасу, в дальнем углу которой он сейчас притаился. По меньшей мере двадцать таких каменных ядер грохнулись совсем неподалеку от него, и последнее из них, почти не растрескавшись, рикошетом ударило в каменную стену слева от его головы.
Наступившая тишина ошеломила его. В ушах стоял гул и гром, в голове раздавались тупые удары, словно кто-то резиновой дубинкой отбивал по ней чудовищный ритм. Наконец Эйкерман покинул свое убежище. Весь выступ был усеян осколками камней, деревянная крепь расщеплена, овечий скелет разметан на куски.
— Погоди же, Бендл,— прошептал он, теперь действительно опасаясь, что Бендл может его услышать.— Погоди...
Молодой человек вернулся в штрек и вставил в фонарь новый кусок свечи. Слава богу, свечей у него хватает! К нему снова вернулась способность слышать, в голове прояснилось. Оп прикинул, что идти ему примерно с треть мили, и усилием воли заставил себя отправиться в путь. Он должен забыть обо всем, кроме стремления спасти себя.
— Когда поля покроют маргаритки белые...— начал он и осекся, вновь услышав позади себя гул возобновившейся бомбардировки.— Глупец,— мрачно усмехнулся Эйкерман,— зря старается. Ничего у него не выйдет.
Если ему удастся поскорее выбраться, он быстро возвратится лесом, неожиданно подойдет к Бендлу, швыряющему камни, и столкнет этого дурака в шахту, чтобы тот полетел, ударяясь о края, на самое дно! А миссис Бендл... Он громко расхохотался. Только бы до нее добраться!
Смеяться в штреке было рискованно. Звук мог стать причиной сотрясения, которое вызовет обвал. Он подозрительно оглядел кровлю. Высота штольни уменьшилась теперь до каких-нибудь полутора метров. Желая получше рассмотреть стену тоннеля, он поднял фонарь, и в этот момент сильно споткнулся. Он успел уперетњя рукой в холодную на ощупь стену, и тут дыхание у него перехватило: под ногами вдоль проходки шли рельсы.
— О!— вырвалось у него.— О!
Затем кровля снизилась до метра с небольшим, так что ему пришлось идти согнувшись почти пополам. Стены были отвесными и гладкими, пол ровный и весь истертый. Воздух в штреке свежий, лицо обвевал легкий ветерок. Кое-где, подобно тому как это делают в угольной шахте или в железнодорожных тоннелях, в стене попадались выемки.
Меньше чем через час,— возбужденно сказал молодой человек,— меньше чем через час я выберусь из этой шахты!
Прохладный ветерок тянул со стороны Йистрада, а он прошел уже сто метров! Едва он успел подумать об этом, как тоннель повернул немного вправо, а слева открылся вход вспомогательной выработки, шедшей вверх и заворачивавшей в направлении, противоположном тому, куда он шел. Он решил, что это штрек второго горизонта, и тут уловил гул, который его озадачил С каждым шагом гул становился все отчетливее, а шагов через двадцать, за крутым поворотом, гул превратился в монотонный звенящий шум, ритмичный, словно пульс. Еще через двадцать шагов задрожала скала: течение подземной реки, устремившейся к ей одной ведомым горизонтам, казалось, с силой проталкивало сквозь тоннель упругий воздух. Стремительный поток был где-то справа от него, совсем неподалеку, он пел низким баритоном. Заметно похолодало, баритон сменился оглушительным басом, и наконец Эйкерман увидел этот поток. Из разлома в скале низвергалась черная лента воды без единого пузырька или всплеска. Молодому человеку вдруг почудилось, что стоит ему поднести пальцы — и вода отрежет их, словно бритва. Этот монотонный, наэлектризованный поток, изливавшийся во тьму, казался в сотни раз грознее, чем при солнечном свете. Молодой человек в страхе поспешил уйти.
Пройдя еще сотню шагов по тоннелю, высота которого большей частью не превышала одного метра, он очутился в просторном зале. Кровля была так высоко, что свет фонаря ее не достигал, и даже электрический фонарик не смог нащупать центр купола. Зал был метров пятьдесят в поперечнике и почти круглый, за исключением большого возвышения справа от Эйкермана. Почва неровно повышалась от центра к краям зала, где высились мощные, округлые бастионы, расположенные настолько симметрично, что создавалось впечатление, будто они были делом рук человеческих. Свет фонаря перебегал с одной коричневатой глыбы на другую, по мере того как молодой человек медленно огибал их. Это был пантеон безмолвия и пустоты; впервые за полстолетия здешняя тишина была нарушена звуками его шагов. Эйкерман попытался представить себе этот зал, освещенный лампами, когда тут велись работы и люди, не выше его самого ростом, катили тяжелые вагонетки с рудой и перекликались под этими обширными сводами.
— А ведь я живой!— с удивлением воскликнул он.
Когда Эйкерман снова наткнулся на рельсы и обнаружил противоположный конец тоннеля, его вдруг охватил страх. Едва он нагнулся, чтобы войти в штрек, ему почудилось, будто сзади находится огромное, бесформенное Существо, Живущее В Зале. У Эйкермана перехватило дыхание, дрожа, он обернулся, но ничего не увидел.
Поделиться книгой: