Валлийский рассказ

 — Прекрасно,— со вздохом отвечал Воген,— должны так должны.

—  В таком случае,— сказал Дайсон,— если вы не возражаете, начнем с конца.

— Вот эту брошь, которую вы только что опознали, я подобрал в Чаше. Там лежала груда серого пепла, словно после пожарища, зола была еще горячая, а брошь лежала на земле, рядом с выжженной травой. Вероятно, она случайно откололась от платья той, что ее носила. Нет, не перебивайте меня; теперь мы можем обратиться к началу, поскольку конец ясен. Давайте вернемся к тому времени, когда вы приехали навестить меня в моей лондонской квартире. Вы вскользь упомянули, что в ваших краях произошел загадочный случай, девушка по имени Анни Тревор отправилась навестить свою родственницу и пропала. Откровенно признаюсь, сказанное вами не слишком меня заинтересовало; существует множество причин, в силу которых мужчине, а тем более женщине может быть в высшей степени удобно исчезнуть на время из привычного круга родственников и друзей. Думаю, если бы мы обратились в полицию, выяснилось бы, что в Лондоне каждую неделю кто-либо исчезает при загадочных обстоятельствах, и полицейские просто пожали бы плечами и сказали нам, что по теории вероятности иначе и быть не может. Теперь я сознаю, что был непростительно равнодушен, однако была еще одна причина, почему эта история не вызвала у меня интереса: в вашем рассказе не было ключа к пониманию происходящего. Вы предположили только, что преступление мог совершить сбежавший с корабля моряк, но такое объяснение я немедленно отверг. По многим причинам, главным образом потому, что случайного преступника-непрофессионала, совершившего тяжкое преступление, всегда находят, особенно если он совершает его в сельской местности. Вы помните случай с моряком по имени Гарсиа? На следующий день после убийства он забрел на железнодорожную станцию; его брюки были в крови, при нем же была его добыча — разобранные голландские часы. Таким образом, если отвергнуть это единственное ваше предположение, то вся история, как я утверждаю, становится необъяснимой. Часто ли вы занимаетесь проблемами, которые, по вашему разумению, неразрешимы? Часто ли вы задумывались над древней задачей насчет Ахилла и Черепахи? Конечно, нечасто, ибо вы знали, что поиски ответа безнадежны. Поэтому, когда вы рассказали мне историю об исчезнувшей деревенской девушке, я попросту счел ее неразрешимой и больше к ней не возвращался. Как выяснилось, я ошибся; но если помните, вы немедленно переключились на другую историю, занимавшую вас несравненно больше.

Нет необходимости пересказывать ее; вначале все показалось мне сущей безделицей, детской игрой или мистификацией; однако, когда вы показали мне наконечник стрелы, дело вызвало у меня живейший интерес. Тут уж было нечто далеко не обыденное, и, приехав сюда, я принялся за работу, стараясь найти разгадку, снова и снова обдумывая возможные значения фигур, которые вы мне описали. Первой появилась фигура, которую мы решили назвать Шеренгами,— несколько параллельных линий, выложенных из кремней, повернутых острыми концами в одну сторону. Потом вы обнаружили линии, похожие на спицы колеса, сходившиеся в том месте, где находилось изображение Чаши, затем Треугольник или Пирамиду и самую последнюю — Полумесяц. Признаюсь, в поисках решения загадки я перебрал множество возможных вариантов, и, как вы понимаете, это была задача с двумя или даже тремя неизвестными. Мне приходилось не просто спрашивать себя, что означают эти фигуры. Но также, кто их выкладывает. И еще, у кого могут быть такие ценные предметы и кто, сознавая их ценность, может запросто разложить их на земле возле тропинки? Нить рассуждений привела меня к предположению, что человек или люди, о которых идет речь, понятия не имеют о ценности уникальных кремневых наконечников; и все же я не очень преуспел, поскольку даже хорошо образованный человек очень вероятно может быть несведущим в таких вопросах. Появление глаз на стене сильно осложнило задачу, но, как вы помните, мы поняли, что в обоих случаях — одна и та же разгадка. Особая манера расположения этих глаз на стене заставила меня навести справки, не живет ли где в окрестностях человек карликового роста, но такового не оказалось, дети же, которые ежедневно проходят по тропинке, как я установил, к делу не причастны. И все же я был убежден, что кто бы ни нарисовал эти глаза, он должен быть ростом метр — метр двадцать сантиметров, как я говорил вам тогда, любой, кто рисует на вертикальной плоскости, инстинктивно выбирает место для рисунка примерно на уровне своего лица. Затем — загадка необычайной формы глаз; все указывало на монгольский разрез глаз, для жителей английской провинции непривычных; и, наконец, тот факт, что художник или художники могли видеть в темноте, окончательно сбил меня с толку. Как вы знаете, такую способность может приобрести человек, многие годы проведший в очень темном помещении, скажем в тюрьме; но где в Европе со времен Эдмона Дантеса можно найти такую тюрьму? Человек, которого я искал, должен быть моряком, просидевшим немало лет в страшной китайской подземной тюрьме, типа каменного мешка, и, как ни странно это, быть карликом. Но как объяснить то, что у моего воображаемого моряка нашлись доисторические наконечники стрел? И даже если я это объясню, то каков смысл и назначение загадочных знаков, выложенных из кремней, а также миндалевидных глаз? Ваша версия предполагаемого ограбления с самого начала показалась мне несостоятельной, но я был в совершенной растерянности, и рабочей гипотезы у меня не возникло. Только случайность помогла мне напасть на след. Однажды мы повстречали беднягу Тревора, а когда вы назвали его имя и упомянули об исчезновении его дочери, я вспомнил ту историю с девушкой. И сказал себе: за этим скрывается другая тайна, сама по себе, правда, неинтересная; но вдруг окажется, что она связана со всеми теми загадками, которые меня терзают? Я заперся в комнате, постарался избавиться от предвзятых мнений и заново обдумал случившееся, взяв за посылку тот факт, что исчезновение Анни Тревор имело связь с кремневыми фигурами и глазами на стене. Предположение это не очень-то мне помогло, и я находился на грани отчаяния, готов был отказаться от дальнейших поисков, как вдруг мне пришло в голову, что, возможно, главную роль здесь играет Чаша. Как вам известно, в Суррее есть место, которое зовется «Дьявольской чашей для пунша», и я подумал. что этот символ мог означать какую-то достопримечательность. И вот я решил поискать Чашу вблизи тропы, по которой ушла исчезнувшая девушка. А как я ее обнаружил, вы уже знаете. Я дал толкование кремневым фигурам, исходя из известных мне фактов. Значение первой фигуры, Шеренг, я интерпретировал следующим образом: через две недели (то есть половину лунного месяца) в Чаше должно состояться собрание или сбор, имеющий целью наблюдать или строить Пирамиду. С помощью нарисованных глаз, изо дня в день по одному появлявшихся на стене, очевидно, велся отсчет дней, я предвидел, что их будет четырнадцать и ни единым больше. Так что дальнейшее развитие событий представлялось довольно ясным; я не стал бы ломать себе голову, пытаясь дознаться, каково будет сборище и кому предстояло собраться в уединенном, пользующемся дурной славой месте среди заброшенных холмов. В Ирландии, Китае или на западе Америки на такой вопрос легко нашли бы ответ; это могла быть сходка недовольных, собрание тайного общества, сборище линчевателей, все было бы намного понятнее. Но в глухом уголке Уэльса, населенном миролюбивыми людьми, подобное попросту невозможно. Я понимал, однако, что должен отыскать возможность наблюдать предстоящее сборище, поэтому решил не утруждать себя тщетными умозаключениями; потом буйная фантазия пришла на смену здравым размышлениям; я вспомнил, что говорили, будто Анни Тревор украли феи. Поверьте, Воген, я — здравомыслящий человек, как и вы сами, у меня в голове не возникают дикие фантазии. Догадка пришла, когда я вспомнил, что в старину фей называли маленьким народцем; одновременно я допустил возможность, что они — хранители традиций доисторических обитателей этих гористых мест — пещерных жителей. Я понял, потрясенный, что ищу существо не более метра двадцати сантиметров ростом, привычное к пребыванию в темноте, которое пользуется каменными орудиями и знает, как выглядит монголоидная раса. Клянусь вам, Воген, я не стал бы говорить о столь неправдоподобных вещах, если бы вы сами не наблюдали их прошлой ночью, и я утверждаю, что поставил бы под сомнение свидетельства моих собственных чувств,если бы их не подтверждали ваши. Ни вы, ни я не можем смотреть друг другу в глаза и притворяться, будто верим обману; когда вы лежали рядом со мной на траве, я чувствовал, как вас всего трясло, и видел ваши глаза в отсветах пламени. И потому я говорю вам все без малейшего стыда и утайки, что было у меня в мыслях прошлой ночью, когда мы пробирались через лес, поднимались на холм и лежали, притаившись за скалой.

Но одно было мне неясно и до самого конца ставило в тупик. Я рассказал вам, как пытался раскрыть тайну Пирамиды; собравшимся предстояло увидеть пирамиду, но истинное значение этого символа ускользало от меня до самого последнего момента. Древнее производное от слова про —«огонь», хотя и ложное, должно было дать мне тюч к пониманию, но я так и не догадался.

Думаю, мне остается добавить совсем немногое. Вы ведь знаете, мы были совершенно беспомощны, даже если бы могли предвидеть, что подобное случится. Ну, а как насчет особого расположения места, где появлялись эти фигуры? Да, вопрос интересный. Дом, в котором мы сейчас находимся, насколько я могу судить, имеет центральное местоположение среди холмов; и, кто знает, так это или нет, но, возможно, тот странный, старый столб из известняка у стены вашего сада обозначал место сборов еще до того, как кельты ступили на землю Британии. Но есть еще кое-что, о чем мне не хотелось бы умолчать: я не жалею о том, что мы были не в силах спасти несчастную девушку. Вы наблюдали наружность существ, которые во множестве толпились в Чаше. Поверьте, то, что лежало в центре Чаши, этому миру более не принадлежало.

 — И потому?— спросил Воген.

 — И потому она проследовала в Огненную Пирамиду, ответил Дайсон,— а таинственные существа снова вступили в подземный мир, в сокрытые под холмами обиталища.

Гвин Джонс

В западне

Эйкерман подошел к шахтам сразу же после восьми вечера. Шахт было четыре, и возле каждой — высокий отвал пустой породы. Кое-где росли березки, на насыпях — пушистые молодые папоротники, среди которых словно звездочки вспыхивали цветки камнеломки и лесной земляники. Куски породы были сантиметров тридцать — сорок толщиной, многие из них вросли в мертвенно-бледный мох, а на те, что валялись неподалеку от края шахтного ствола, ветер и дожди нанесли причудливые узоры. В округе рассказывали, что первая и четвертая шахты появились в Коед-и-Мистере еще во времена римского владычества: их выработки соединялись со штольней, проходившей под холмом в Йистраде, однако за полтора тысячелетия они были пройдены насквозь и руды там не осталось. Вторая и третья шахты были пробиты в скалах промышленником Льюисом Тайверном, чьи заводы выпускали железные изделия еще во времена чартистов; он превратился в богатого скрягу, а после того, как стало трудно и невыгодно доставлять руду на поверхность в бадьях и в вагонетках через горизонтальные выработки, совсем забросил дело. Возле двух шахт — одной римской и одной, пробитой Льюисом Тайверном, еще торчали полуистлевшие столбы, с которых свисали остатки проржавевших проводов; две другие находились на склоне холма, метрах в двадцати от заросшей тропинки, что вела от римской лестницы к развалинам фермы Коед-и-Мистер, и с нее все еще можно было разглядеть красиво отесанные камни с глубокими бороздами от стального троса, с помощью которого наполненные рудой вагонетки поднимались на поверхность, к наклонным желобам, расположенным выше Йистрада. Стволы шахт не имели ограждения, и время от времени в них попадали овцы, а однажды — собака. Рассказывали, что в самую большую шахту, в которой Эйкерман бывал прежде, упал ребенок, но это было давно.

Эйкерман подошел к краю. Из-за росших рядом деревьев доносился птичий гомон; птицы столь явно выражали свое недовольство присутствием человека, что он улыбнулся. Ствол шахты был почти круглым, примерно шагов восемьдесят в поперечнике. Три четверти окружности ствола спускались отвесно, камень здесь был красноватый, гладкий, местами покрытый мхом; в неярком свете заката мох этот имел золотистый, теплый оттенок. Над шахтами прилепились четыре дерева — их корни с трудом втиснулись в расщелины, а метрах в пяти — десяти ниже зеленели пятна травы. С четвертой стороны нависал горбатый склон, покрытый прошлогодней листвой, отлого ниспадавший к выступу, который Эйкерман едва мог различить. Он осторожно опустился на траву и пополз вперед, пока не смог беспрепятственно заглянуть вниз. Однако он ничего не увидел. Закатное солнце освещало лишь склоны холма, а в самой шахте была темень. Затем он крикнул. Слабое эхо едва успело ответить ему, когда стая галок с пронзительными криками вразнобой сорвалась с деревьев и пролетела над зияющей бездной. Они описали круг и снова вернулись на свои места, половина из них, так и не успокоившись, снова взмыла вверх, громко хлопая крыльями и крича. Поднявшись на ноги, Эйкерман крикнул опять, птицы как раз уселись, и они снова взметнулись ввысь всей стаей, словно дьявольский хоровод, и, кружа над шахтой, орали так, что овца с двумя ягнятами, пасшиеся рядом, бросились бежать. Галки кружили и кружили над головой, ругаясь, и насмешничая, и требуя, чтобы он убирался восвояси.

 — Ладно,— согласился он,— завтра я вернусь.

Человек улыбнулся, словно понимал, о чем они кричали. Одна воинственно настроенная птица с торчащим пером сделала вираж в каком-нибудь метре от его лица.

— Ладно,— сказал Эйкерман.— Ухожу.

Последнее, что он слышал, уже направляясь к лестнице, был их возбужденный, недоверчивый крик, а затем — чей-то командирский окрик. Он догадался, что приказ отдала птица с торчащим пером.

Римская лестница вела от входа в штольню в Йистраде к древнему земляному укреплению Кастел Коч. Ступеньки наверху почти сплошь заросли травой, правда, в местах, где подъем был круче, шли ряды широких, ровных ступеней, а на поворотах были устроены площадки шириной метров десять на манер римских дорог, которые ему доводилось видеть в Южной Италии. Какие уж тут вагонетки: железная руда доставлялась наверх в корзинах, на плечах рабов.

«Хлебнули они здесь горя»,— подумал Эйкерман.

До Кастел Коча он добрался за двадцать минут. Каменный дом, в котором он квартировал, был окружен земляным валом. Глядя на Кастел Коч — в переводе Красный Замок вечером, легко было понять, почему он получил такое название. Солнце как раз садилось, и здесь, на вершине холма, цвет земли был приятного нежно-золотистого оттенка, а голые, словно обтянутые тугой кожей камни казались облитыми кровью. А какой отсюда открывался вид! На западе три долины сливались в одну широкую долину, носившую название Вейл; вдали виднелись дубовые рощи Коед Дюона, которые мягкими складками незаметно переходили в сказочную страну. Обернувшись в сторону Йистрада, Эйкерман увидел коричневатый мрак, растекавшийся вверх по склону холма в направлении луга, окружавшего Кастел Коч; однако Кадер Эмрис был все еще в пурпурных одеждах, увенчанный золотой солнечной короной. Еще минута — и гигант натянул себе на голову темный капюшон, и солнце ушло от него.

Пока Эйкерман стоял на вершине, из дома вышла миссис Бендл и направилась через лужайку к колодцу. Красновато-желтые лучи мешали ей смотреть, и все же она разглядела своего постояльца. Он начал медленно спускаться к ней.

  — Бендл дома?— спросил он после некоторого колебания.

Она заигрывала с ним вот уже две недели.

  — Сидит у камина. Том ужасно любит, чтобы ему было тепло, уж он такой. Зимой и летом, днем и ночью.

 — Постель и пансион?— спросил он, наблюдая за ней. Миссис Бендл — упитанная и подвижная — была привлекательной женщиной; ее лицо хранило лукавое выражение. Шея молочно-белая, волосы — словно вороново крыло. Одного возраста с Эйкерманом. На голову ниже его.

 — Можно сказать и так, сэр,— она сверкнула на него глазами, уголки губ опустились в насмешливой улыбке; потом она отвернулась к колодцу.

  — На его месте я бы тоже претендовал на все это,— с вызовом сказал он.

  — На что на «это», сэр?

— Я бы наслаждался постелью... и пансионом,— он склонился над колодцем рядом с ней.— И не называй меня сэром.

 — Но я должна. Так положено.

 — Но ведь я называю тебя Джейн.

  — Иногда,— она спрятала улыбку,— когда муж не слышит.

Эйкерман чувствовал, что краснеет, но когда из колодца показалось ведро, схватил его, накрыв ладонью руку Джейн.

 — Мне следует тебя...

  — Вы уроните ведро!

  — Черт с ним, с ведром. В колодце воды хватает,— он переложил ведро в левую руку, а правой погладил ее мягкое, округлое плечо.— Почему ты не пришла ко мне сегодня?

— Разве я должна была, сэр?

— Ты обещала.

Она оттолкнула его руку.

 — Нет, не обещала!

  Да, да, обещала! Но теперь уже все равно. Завтра придешь? — Он даже позабыл о шахте.

Они шли к дому. Джейн опустила глаза.

  — Завтра я поеду навестить отца с матерью,— она снова отвернулась, пряча улыбку.— А что скажет Том?

Молодой человек нахмурился, понимая, что ведет себя глупо.

 — Ничего не скажет— если ничего не узнает.

  Я-то знаю, вы хотите, чтобы я плохо себя вела. И притом еще водила мужа за нос!

Эйкерман чуть не ударил негодницу. Но она уже распахнула дверь со словами:

 — Том, вот и мистер Эйкерман!

Ему ничего не оставалось: он поплелся в дом с ведром в руке.

 — Поставьте воду в ванну,— сказала Джейн.— Очень любезно с вашей стороны, сэр.

Бендл не проронил ни слова. Был он среднего роста, ширококостный, полноватый, плохо выбритый. Возраст — лет сорок. На нем была пастушья куртка, штаны землистого цвета, заправленные в короткие краги, и тяжелые башмаки. Рыжие волосы на висках вились, но на макушке была лысина. Он читал газету трехдневной давности, правда, Эйкерман сомневался, чтобы при тусклом свете камина можно было что-либо разглядеть.

   — Когда солнце садится, у вас здесь, наверху, холодно,— заметил молодой человек, протягивая руки к неяркому огоньку.

   — Уж лето наступило, пора бросать топить камин. Много лишней работы,— сказала миссис Бендл, направляясь в кухню.

Эйкерман взялся за кочергу.

—  Но ведь кому-то приходится этим заниматься.

Бендл, не поднимая глаз, изрек:

   — Женщины разжигают пламя, а дураки с ним играют.

Он шумно встал и, тяжело ступая, отправился в кухню. Потом все вместе ужинали. То, чем закусывал Эйкерман, пришлось бы по душе прежним хозяевам: черный хлеб, сыр, салат с луком, молоко. Супруги Бендл пили чай. Молодого человека интересовала только определенная часть их разговора.

Завтра поутру миссис Бендл должна была выйти из дому в половине восьмого, чтобы успеть к поезду на станции Маес-ирХаф, расположенной в четырех милях отсюда. Она не знала, каким поездом вернется вечером, восьми- или десятичасовым. Бендл сказал, что будет ее дожидаться. Эйкерману сразу же пришла в голову довольно глупая мысль: улизнуть из дома на заре и дождаться Джейн на ступенях римской лестницы; но тут он взглянул на Бендла. Хозяин неплохо сказал о дураках, играющих с огнем. Обрезая корку с сыра, молодой человек почувствовал, что начинает ненавидеть Бендла. Ему были неприятны эти сильные плечи, бычья шея, квадратная голова, густые рыжие брови; его мощные челюсти работали, словно механические. С ним так просто не справишься. Он открыто взглянул на миссис Бендл. Пока что для ярости мужа нет повода.

Джейн мыла на кухне посуду, мужчины курили. Эйкерман протянул свой кисет.

 — Неплохой табак,— сказал он.— Попробуйте.

 — Вы хотите сказать, попробуйте снова.

— Это вы сказали, не я.— Молодой человек наблюдал за тем, как Бендл набивал трубку, прижимая табак коротким, толстым пальцем.— Завтра я хочу спуститься в одну из шахт Льюиса Тайверна. Наверное, в ту, что поглубже.

 — Зачем?— Бендл поднял голову.

— Любопытство. И привычка. Я немало полазил по пещерам, мне это нравится.

— Там мало интересного.

— Ну и что же? Вы пойдете со мной?

 Бендл покачал головой:

 — У меня есть дела поважнее.

Он задымил трубкой.

— У вас найдется веревка?— Эйкерман кивнул в сторону сарая.

 — Да, веревка есть.

 — Достаточно длинная?

 — Да. Веревки хватает.— Бендл заглянул в свою чашку.— Веревку я вам дам.

Из кухни донеслось пение Джейн. Эйкерман привалился к спинке стула, слушая и размышляя. Он был так поглощен, что не чувствовал вкуса табака. Сердце его колотилось, он ощущал его биение. Даже в голосе Джейн была лукавинка; колыбельная, которую она пела, была нежной и ласкающей. Пела она по-валлийски, и Эйкерман не понимал слов, но вдруг поймал себя на том, что размеренно кивает головой, в то время как Бендл, сидевший с полуприкрытыми глазами, отбивал такт трубкой.

— Спой эту песню снова,— сказал он, когда Джейн закончила.— Пой не торопясь.

Она снова спела колыбельную, а Бендл придвинулся к огню и сидел сгорбившись.

— Когда я был сопливым мальчишкой и весил не больше мешочка с гвоздями,— сказал он,— бабушка пела эту песню моей сестре, да та потом умерла.

Он принялся выбивать трубку о свою квадратную ладонь, затем встал и продул ее.

— Пойду взгляну на корову перед сном. Вы ничего не поняли из того, что пела жена,— сказал он, зажигая фонарь.— Я вернусь через десять минут.

Едва он успел выйти из комнаты, прихватив ведро горячей воды, как вошла миссис Бендл.

— Кое-что завелось у бедняжки в животе.

— Что именно?

 — Теленок, а вы что подумали?— Она засмеялась и принялась разгребать угли; округлость ее бедер стала особенно заметна.

— Что?

— Да так, ничего. День был чудесный, правда?  

— Он мог быть лучше

Она отступила на шаг.

— Как прекрасно ночью в лесу, можно лежать среди цветов и глядеть на луну.

Он так живо все это себе представил, что вскочил со стула.  

— Я готов это испытать,— сказал он пересохшими губами.

 — Только вот нет луны!

— Луна взойдет через час. Придешь?

— Как вы можете такое предлагать, сэр! Что бы на это сказал мой муж? О нет, подобного я себе позволить не могу, надеюсь, вы понимаете?

— Послушай!— Он торопливо обошел стол и встал между нею и кухонной дверью.— Прежде, чем он вернется...

— Мы не должны забывать о том, что он вернется, не так ли, сэр?

 — Если ты еще хоть раз назовешь меня сэром, в ту же минуту я совершу нечто такое, о чем мечтаю, будет при этом муж или нет. Поняла?

Он думал, что миссис Бендл подзадоривает его, но она несмело кивнула и, растерянно улыбаясь, начала поглаживать поверхность стола растопыренными пальцами.

 — Иди сюда,— приказал он.

 — Как это?

— А так, мне надоело, что ты все время увертываешься. Иди ко мне!

Едва заметно она придвинулась к нему.