Третий всадник

Ожидание утомило всех. Люди перешептывались, перекрикивались. Над площадкой повис гул голосов, слышались звонкие матюги и выкрики в сторону конвоя:

– Э, вертухай, подавай быстрее паровоз! У вора ноги устали!

И вот последнюю партию загнали на площадку. Вскоре на ветке, пыхтя паром, издавая победный свист, появился громадный, мощный черный паровоз с красной звездой на носу. Он тащил длиннющий эшелон со столыпинскими вагонами.

– В ряд строиться. Ждать! – в медный конус ручного громкоговорителя прокричал заместитель начальника областного управления исполнения наказаний Сергей Панкратов.

Был он высок, широкоплеч, хорош собой, в ладной форме и страшно злой. Эти мероприятия высасывали из него все жизненные силы, потому что постоянно получались какие-то накладки. Оно и неудивительно при передаче спецконтингента из одного ведомства – УИТУ Наркомюста, – в другое – ГУЛАГ ОГПУ, которому принадлежали многочисленные самые серьезные лагеря для антисоветского и бандитского элемента. Вот и охрана гулаговская из эшелона выпрыгивает. Панкратов смотрел на них с некоторой завистью. Лихие ребята – и оружие, и экипировка, и навыки куда лучше, чем у полуголодных тюремщиков Наркомата юстиции.

При виде гулаговской охраны по толпе заключенных пробежала какая-то дрожь. Послышались возбужденные крики. И толпа неожиданно сдвинулась вперед.

– Назад! – заорал заместитель начальника УИТУ. – Или будем стрелять!

Толпу это не вразумило. Грохнул выстрел. Это охранник пальнул из винтовки, поскольку этапируемые пересекли крайнюю линию.

Еще немного – и начнется кровавая каша. Панкратов знал, что никого отсюда не выпустит, никто не уйдет. Если ломанется вся толпа в панике, винтовками не отделаешься, – и охрану снесут. Были в его практике уже такие случаи. А он привык предусматривать все. Так что для особо непонятливых и буйных в стороне выставил пулемет.

– Ирод! – послышались из толпы крики.

– В живых людей стрелять!

Но толпа отпрянула от линии. И теперь возникла нешуточная давка, тоже вещь нехорошая. В ней запросто могут и насмерть задавить. Ох как же Панкратов не любил такие массовые этапы!

Он выстрелил из револьвера и заорал в громкоговоритель что было мочи:

– Замерли!

Голос у него был звучный, громкий и подавляющий всякое желание возражать. Толпа действительно на миг замерла. Произошел перелом. А после этого все утихомирилось, будто и не бузили, и началась плановая работа по погрузке спецконтингента.

– К поезду в установленном порядке! Марш!

Когда толпа заключенных освободила «плац», на асфальте осталось лежать тело.

– Вот же… – Панкратов в сопровождении начальника вооруженной охраны кинулся к нему. Нагнулся.

– Никак задавили, – покачал головой вохровец.

– Эх, если бы. – Панкратов перевернул тело и увидел расплывающуюся кровь под ним. – Заточкой в толпе ткнули.

– Вот же паскудники! – покачал головой начальник ВОХРа. – Надо гадину сыскать! Пока еще кого не подрезали!

– Ну иди, найди! – распрямился и зло кинул замначальника управления.

Спецконтингент умирал постоянно по разным причинам, что в такое сложное время никого не удивляло, хотя и влекло разбирательства, но это дело житейское. На воле мрут куда больше. Вон, проехаться по отдаленным деревням – там такое увидишь! Но убийство – это уже другой расклад. Это значит криминальный элемент волю почувствовал и государство в виде тюремного начальства ни во что не ставит.

Было искушение у Панкратова списать гибель на естественную причину вроде внезапной остановки сердца. Возможности такие были, медики у него подходящие в подчинении имелись. Но тут же одернул себя. Нет, тут слабину давать нельзя. Может, и не выявят убийцу, тем более ищи-свищи этот этап и этапируемых на бескрайних просторах СССР. Но порядок должен быть. Где убийство – там и следственная бригада, и возбуждение уголовного дела. Кроме того, в случае укрывательства подобных преступлений есть весьма серьезный риск. Где-нибудь на Беломорканале, по низам, то есть по камере, пройдет информация: вор по кличке Баран по злобе душевной прирезал на этапе в Нижнепольске своего сокамерника. Идет запрос – мол, какие есть материалы по убийству. И что отвечать? Жертва померла от сердечного приступа? А подайте-ка сюда начальника, который укрывает убийства! Нет, инструкция и правила – это сила. Значит, надо начинать процедуры. И вызывать следователя прокуратуры…

Очень скоро Панкратов поблагодарил себя за предусмотрительность и строгое соблюдение правил. Потому как по поводу этого убиенного заключенного к нему заявилось ОГПУ, да еще московского подчинения. Притом недобро так заявилось, с обвинениями. А эта публика опасная. Потому что чекисты всегда могут ткнуть пальцем и сказать – вот он, враг народа. У них работа такая. А у тюремщика работа – охранять тех, кого наловит то же ОГПУ. А если охраняешь плохо или гнешь не ту политическую линию, то чекисты и к тебе придут, не погнушаются, даром что почти коллеги и соратники…

Мы с Горцем сидели в тесном кабинетике, заваленном бумагами, и выслушивали замначальника областного тюремного ведомства. Я уже в недавнем прошлом побывал здесь, когда разбирался с гибелью председателя колхоза «Путь Ильича», моего важного свидетеля. И вот снова я здесь. И снова доблестные рыцари УИТУ угробили очередного моего свидетеля. Это уже начинало утомлять и нервировать.

Панкратов поглядывал на нас угрюмо, зло, где-то вызывающе, но больше с какой-то обреченностью. Я его понимал отлично. Он считает, что мы из него сейчас примемся вдохновенно лепить козла отпущения. Хотя, что греха таить, сперва было такое искушение. Потому что, как ни крути, а творящиеся в местах заключения события сигнализируют об очень больших проблемах и о ненадежности персонала. Тут можно поднапрячься и какую-нибудь антисоветскую статью вменить.

Но не все так просто. О Панкратове мы наводили справки. Все говорили, что человек честный, принципиальный, выполняет задачи добросовестно. Даже то, что не списал тело на смерть от какого-нибудь инфаркта, как это принято нередко у его коллег, говорило в его пользу. Да и, честно сказать, тюремное ведомство просто не справляется с потоком заключенных и арестованных, хлынувших в связи с обострением на деревне классовой борьбы. Не хватает персонала, помещений, снабжения, провизии. Приходится брать на службу людей случайных, вот и становятся тюремные стены ненадежными, а то и дырявыми. Так что стрелки переводить на одного человека, тем более того, который тянет на себе эту ношу из последних сил, будет неправильно. Хотя и спускать это с рук нельзя. Но в настоящий момент для нас самое важное – найти возможность разобраться в запутанной ситуации. А для этого нужно работать вместе.

Поэтому я произнес примирительно:

– Вот что, Сергей Игнатьевич. Бодаться, как бараны на бревне, не будем. Но выяснить правду мы просто обязаны. Очень нужен этот Кащеев нам был.

– Много унес с собой в могилу? – теперь уже со вздохом, устало и сочувственно, осведомился заместитель начальника УИТУ.

– Достаточно, чтобы мы скорбели о его потере, – хмыкнул я. – Так что давайте вместе думать, что тут можно выкопать.

– По практике знаю, нужно его связи по тюрьме проверять, – задумчиво произнес Панкратов. – Вы не представляете, сколько выбалтывают там сокамерникам, которых считают своими.

– При такой текучке спецконтингента, – с сомнением произнес Горец, – реально что-то узнать?

– Ну попытаться-то можно. Убитый ждал отправки в изоляторе номер два… У нас вообще в городе три изолятора.

– В первом мы уже побывали – там человека потеряли, – кивнул я. – Теперь вот второй. Как бы третьего раза не миновать.

– Минуем. Если за дело ударно возьмемся. – Панкратов взял со стола чистый листок бумаги и карандашом черканул на нем записочку. – Это адресок изолятора, если еще не были там. И данные оперативного уполномоченного. «Кумами» таких называют. Хочу сразу предупредить, Лазарь Абрамович крайне хитер и пронырлив, порой до потери революционного облика. Но он знает все. А что не знает, то узнает… Вряд ли ринется вам помогать, увидев ваше предписание, хотя создаст завесу. Но после моего звонка в лепешку разобьется.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я.

Мы распрощались если не друзьями, то коллегами, озабоченными одной проблемой.

На улице я негромко предупредил своего помощника:

– О разговоре никому. Ни ребятам. Ни Русакову.

Все последнее время мне не давала покоя и зудела, как посыпанная солью рана, очень неприятная мысль: у нас завелся засланный казачок. Где? Кто? Не знаю. Но всякие фатальные события обычно происходят очень быстро после того, как мы суем куда-то нос и об этом становится известным руководству и коллегам. Дятел где-то совсем рядом. Свой. Предают только свои. Чужие не предают. Чужие идут по своей вражьей дороге и прямо говорят об этом.

– Твое слово, командир. Мне только выполнять, – без особой радости отозвался Горец, которого напрягли мои слова о том, что нужно утаить сведения от руководства.

– Не хочу еще свидетелей терять. Нам и так обрывают все ниточки.

– Тогда за канат надо цепляться, – хохотнул Горец.

– Вот и будем искать этот канат. И при этом помалкивать… Ладно, – кивнул я. – Ты давай в полпредство. Может, там найдешь информацию на этого Квазиморду и на Кащеева. А я проедусь до изолятора…

Глава 13

Десять минут ожидания на трамвайной остановке были вознаграждены приближающимся стуком колес. Но дождаться трамвая – это половина дела. Я заранее напрягся в предчувствии жаркой битвы за место в одном из сдвоенных деревянных вагончиков. И с трудом вышел победителем, оказавшись внутри.

– Передавайте деньги за проезд!

– Вам так приятно стоять на моей ноге?

– Да отпустите же мою сумку, наконец! Она давно не знает денег и хлебных карточек!

– Дура толстая!

– Придурок пьяный!

Обычное звуковое сопровождение движения переполненного трамвая. В давке, под людской гомон, стук и звон сигналов проплывали за мутным окном улочки с приземистыми старыми домами, деревья и скверы. Город был очень зеленым.

На площади Свердлова толпа вынесла меня наружу, едва не заныкав слетевшую с моей головы кепку. И передо мной предстал восхитительный громадный пятикупольный собор Александра Невского, построенный к столетию победы над французами. Власти давно пытались прикрыть его, как вредоносное религиозное учреждение. Были сомнительные планы сделать там планетарий или музей атеизма. Но не сподобились, опасаясь нервировать и так до крайности озлобленных верующих.

Около собора, как обычно, толпился самый разный люд – богомольцы, нищие. Шныряли чумазые и исхудавшие беспризорники, привычно присматриваясь, где бы что стащить.

Меня ухватила за рукав женщина, перепоясанная платками, в дырявом пальто и валенках не по погоде:

– Подайте Христа ради! Не дайте помереть с голоду!

Видя, что я притормозил и прислушался, нищенка заголосила с новой силой:

– Дайте денежку на хлеб! Или хлеба! Я пять дней не ела! Дети мои от голода умерли!

– Да-а, – протянул я. По хитрой физиономии женщины, вполне, кстати, сытой, этого не скажешь.

– Вы еще здесь живете хорошо, – продолжала завывать она. – Нужды не видите! А в нашем крае поголовно все умирают с голода! У нас там уже нет никаких колхозов!

Я вздохнул, прикидывая, что с ней делать. Тащить ее в ближайшее отделение милиции за антисоветскую пропаганду? Это полдня потерять, а у меня сейчас встреча с «кумом». Поэтому я гаркнул:

– Сейчас сведу в ОГПУ. Там про колхозы расскажешь!

Она ойкнула и тут же лихо бросилась бежать. Глядя на нее, припустили прочь несколько профессиональных попрошаек. Но на паперти осталось еще достаточно нищих. Эти уже не цепляли прохожих за рукава. Истощенные, с потухшими глазами, они просто тупо и угрюмо сидели на брусчатке и мечтали об одном – о куске хлеба. Их и правда пригнал сюда голод. Все принимаемые меры, направленные на помощь этим людям, пока оказывались недостаточными. Просто не хватало ресурсов на всех.

Мне вдруг пришла в голову обжигающая мысль. Мы зависли в точке перелома. И в течение года решится все. Или победит стремящаяся в будущее страна, пусть пока и голодная, но готовая преодолеть все лишения и трудности. Или мы не выкарабкаемся из пучины, и тогда обрушение будет страшное. Нашей страны просто не станет. А на бескрайних просторах останутся только такие вот нищие с потухшими глазами или куркули, прячущие хлеб.

За собором я преодолел переулок и вышел на еще одну площадь. Тут тоже толпился народ, правда, несколько другого пошиба. Ведь площадь в народе была прозвана «Тюремной».

Изолятор для подследственных № 2 был самым большим в области и располагался в похожем на бастион здании старой тюрьмы. Оно было возведено еще в конце девятнадцатого века, верно служило царям, а теперь служит нам. Как ни крути, а на данном этапе развития социалистического государства без тюрем никуда. Слишком много людей осталось от старого режима, достойных ее. Да и новые наплодились сверх меры.

У ворот стояла длинная и угрюмая очередь. Крестьяне с мешками, тетки с корзинами, матери с выводками детей. Их близкие сидели за этими стенами, а может, уже и были отправлены по этапу. Передать весточку или передачку с оторванной от сердца провизией – ради этого люди выстаивали у этих ворот часами. Шкет, похожий на начинающего карманника, махал носовым платком, как матрос на корабле флагом, подавая знаки кому-то, прописавшемуся в камере с видом на площадь.

Я заметил в стороне скромную дверь, откуда появилось трое человек в военной форме с петлицами службы исправления наказаний. Понятно, мне туда.

Впрочем, дойти до двери я не успел. По дороге меня окликнули:

– Гражданин, постойте!

Я обернулся и увидел низенького курчавенького ростовщика с хитрыми глазами, по какому-то недоразумению напялившего военную форму.

– Товарищ Большаков? – спросил «ростовщик».

– Он самый. А с кем имею честь? – осведомился я, уже зная ответ.

– Белкин. Хозяин тайн мадридского двора и местной тюрьмы. Мне насчет вас Панкратов звонил. Сказал, что сейчас подойдете. Вот и решил переговорить на свежем воздухе.

– Чего так?

– А свежий воздух звуки почти не проводит, которые не для чужих ушей.

– Мадридский двор, говорите? – хмыкнул я.

Сколько я сталкивался с системой исправления наказаний, столько убеждался, что тюрьма есть сосредоточие таких жутких интриг, страстей и загадок, что пресловутому мадридскому двору до нее далеко, как до луны. Именно сюда сходились все беды и страсти, кипящие в области. Ну а заодно информация на любой вкус и на любую потребность – хоть для розыска, хоть для чекистов. Поэтому с тюрьмой надо дружить. Где мои коллеги и милиция забуксуют, там всегда тюрьма поможет. Примерно то самое я и сказал сейчас Белкину. Тот мой пассаж оценил:

– Ты вкусил самую суть. Так все и есть…

Мы направились в сторону площади с фонтаном, облюбованной извозчиками с их пролетками. Они галдели, переругивались, кормили и поили лошадей.

– Шумная публика, – отметил я, присаживаясь на гранитный парапет.

– Недолго им шуметь осталось. Скоро их переедет автомобиль. Таксомотор. Равно как кулака и крестьянина-единоличника переедет трактор, – с удовлетворением произнес Белкин. – Я с восторгом гляжу в будущее. Оно будет полно чудес.

– Ну а пока…

– А пока настоящее полно чудовищ. Но это ненадолго.

«Кум» прямо излучал жизненный оптимизм, смешанный с хитростью. И вызывал невольную симпатию вкупе с желанием одолжить ему денег. Криминальный мир много потерял, что товарищ Белкин пошел не по стезе мошенника, а влился в ряды борцов с уголовщиной.

– Пока ты ехал, я поднял кое-какие записи по этому вашему Кащееву, – поведал он.

– И много набралось? – спросил я с некоторой потаенной надеждой.

– Да не слишком. Как только поступил, мы пытались провести внутрикамерную разработку по поводу его соучастников. Но на контакт он ни с кем не пошел. Потом была неприятная история. Конфликт в камере. Там в основном крестьяне по «дедушкиному указу» сидят. Ты в курсе, что это?

– Закон о трех колосках, – поддакнул я.

– Именно. Народ это оголодавший, чувствующий себя обиженным и злой. Тут бедняк-единоличник сидит, у которого были дети пяти и восьми лет. Так он натопил печь и закрыл дымоход. Дети от угара стали мучиться и кричать о помощи, тогда он лично их задушил, а сам пошел сдаваться со словами: «Пусть лучше так умрут, чем от голода». И вот к таким людям завскладом привели, который тысячами пудов хлеб воровал. Слово за слово, кулаком по столу – в общем, чуть не забили его насмерть на месте.

– Интересно, – задумчиво произнес я. – А может, все не случайно? Не добили его в камере, решили прирезать на этапе.

– Да вряд ли, – махнул рукой Белкин. – Всех этих молотобойцев на следующий день в Забайкальск на станцию Черновская сослали. На рудники. Так что пришить они его ну никак не могли.

– А дружки их?

– Ой, да не тот расклад, уж поверь моим сединам, которые есть результат большого и тяжелого профессионального опыта. Драка была ситуативная. Обычно такие эксцессы продолжения не имеют. Ну, отмутузили друг друга. Получили за это взбучку от тюремного начальства. Да и успокоились все.

– Ну и кто тогда Кащеева насадил на заточку?

– Знать бы, он уже у меня показания чистосердечные писал бы, – горестно развел руками Белкин, и глаза его стали печальными, как у собаки. – Даже версий нет, кому он понадобился.

– Кому понадобился? – Я задумался на миг, а потом все же выдал текущий расклад: – Может быть такой неприятный вариант. Наш противник узнал, что мы заинтересовались Кащеевым. И тут же убрал свидетеля, чтобы тот не растрепал лишнего.

– Что, все так серьезно? – внимательно посмотрел на меня «кум».