Помоги проекту - поделись книгой:
– Тебе объем задач нарезаю.
– С какой стати? – возмутился Горец.
– Потому что ты теперь мой подчиненный. Должен угождать, заискивать и нести бакшиш.
Горец рассмеялся – он вообще любил поддержать хорошую шутку. Но я ему быстро объяснил, что шутка шуткой, а дело делом, и насчет подчиненности все истинная правда. А потом, пока без лишних подробностей, расписал ситуацию. Объяснил, что против нас, судя по всему, действует матерый, готовый на все враг. Что уже убрали двух свидетелей и хотели убрать меня. И предупредил:
– Ты можешь отказаться. Дело опасное. И неблагодарное.
Тут Горец взвился:
– Саша, ты что такое говоришь?! Хочешь сказать, что я могу испугаться?!
– И мысли такой не было.
– И правильно. Знаешь, я осетин! Мы самые сильные бойцы в мире. – Он чуть замялся, покосившись на меня. – Конечно, вместе с русскими. В моем роду все воины. И все за Россию воевали, несколько сотен лет. Для нас погибнуть в справедливом бою – считай, почет и счастье. Сам товарищ Сталин корни в нашем народе имеет! А ты предлагаешь мне испугаться!
– Я предлагаю тебе вдумчиво работать. Выявить гадину. И самому голову не сложить.
– Вот это разговор! – Он хлопнул меня по плечу. – Ну, говори, кого атаковать?
– Пока что архивы со старыми делами, – сказал я, видя, как лицо помощника становится при этих словах кислым. Мало кто любит архивы со старыми делами…
Глава 10
Основа нашей чекистской деятельности – агентурная. Ради этого мы наняты, тому нас и учили. Завербовать удачно агента, подождать, пока он добудет важную тайную информацию, потом арестовать врага. Работа простая, хотя порой требует исключительной хитрости и изворотливости, а также раскрепощенной фантазии. Без агента чекист что крестьянин-единоличник без кобылы. И если не умеешь работать с агентурой, то за каким лешим такой уполномоченный нужен? Но умеют, кто лучше, а кто хуже, практически все.
Существует еще один пласт работы, от которой стандартный чекист, человек действия и поступка, шарахается, как бес от крестного знамения, и те, кто владеет ею, порой сильно ценятся разумным руководством. Это анализ. Анализ ситуации на ниве борьбы с контрреволюцией, общественных настроений, в связи с чем появляются объемные справки и принимаются судьбоносные решения. И тщательный анализ по конкретным делам, с запросами, поиском необходимой информации, перелопачиванием агентурных дел и разных хитрых пыльных папок. Работа нужная, страшно скрупулезная, жутко муторная и на девяносто девять процентов бесполезная. Но вот ты находишь нужное, и вдруг выясняется, что из справок и выдержек из агентурных сообщений как по волшебству может появиться новая картина мира преступлений и антисоветской деятельности, которую никто не видел доселе. И хочется, как Архимед, подпрыгнуть и заорать: «Эврика, товарищи! Эврика!»
В поисках этой эврики я с головой погрузился в архивы. Те самые, которые никто не любит. И рабочий день теперь начинал и заканчивал именно там.
Постовой милиционер, пристроившийся между двумя белыми колоннами, бдительно берег покой здания областного суда. Я предъявил ему удостоверение, сказав:
– В архив.
– Пожалуйста, товарищ уполномоченный, – он кивнул мне приветливо. Видит меня тут уже четвертый день. Именно столько я тружусь, глотая пыль веков, в этом самом судебном архиве.
Здание было старорежимное, с широкой лестницей и постаментами под мраморные статуи, которые вымел ветер революции. Зато теперь на стене висел плакат, изображавший трех суровых народных судей с многозначительным стишком:
Плюгавки. А что – звучит! К сожалению, плюгавок в моей работе не так уж и много. Все больше свирепые хищники. А еще «осьминоги».
На лестнице я столкнулся с командиром продотряда. Он был все в той же укороченной шинели и папахе, которую сейчас, правда, держал в руке.
У меня создавалось впечатление, что он везде! Нет места, где бы мы с ним не пересеклись. Он мне искренне обрадовался, пожал руку крепко, не по возрасту. Его простоватое, открытое и сморщенное лицо расплылось в улыбке, глаза смотрели добро и хитровато. Такой классический старый большевик родом из советского синематографа.
Ну да, такое совпадение воображаемого и реального образа встретишь редко. Лифшиц и был старым большевиком, личностью легендарной. Было время, с самим Лениным тесно общался. Он из тех, кто не достигают больших чинов и званий, но о ком всегда вспоминают в тяжелые моменты. И когда понадобились нестандартные меры по работе с несознательной частью крестьянства, вспомнили о скромном заместителе заведующего административным отделом облисполкома. И продотряд из полутора сотен проверенных коммунистов и активистов создали под него, на время забыв о его полном наплевательстве на бюрократическую иерархию. Революционер же. Что ему указания обкома, если там такие же члены ВКП(б), как и он? Что ему ОГПУ, если там тоже коммунисты, только партийного стажу раз в пять поменьше? В общем, человек сложный, но нужный. И нам не раз сильно помогал. Так что не грех и дальше крепить с ним содружество и взаимодействие.
– Рад, рад, что ты еще жив, товарищ Большаков! – произнес он со смехом. – Слышал, опять лютая вражина на тебя покушалась.
– Покушалась, – не стал возражать я против очевидного.
– Попомни мои слова, это дело рук нашего беглого перерожденца. Этого вредителя сельскохозяйственного. – Лифшиц хихикнул, найдя сравнение забавным. – Большинство безобразий в области благодаря его подколодной вражьей работе. Но я и с себя ответственности не снимаю.
– Какой ответственности? – не понял я.
– Меня же партия с моим отрядом не только ему помогать поставила, но и присматривать. Я докладывал, что перегибы и безобразия творятся и что товарищ Головченко не в ту сторону гнет, но меня не послушали. Ведь планы по зерну и развитию колхозов все с запасом выполнялись. А надо было мне и бдительность, и настойчивость проявить, – вздохнул Лифшиц горестно.
– Дело прошлое. Не каяться, а работать надо, – махнул я рукой.
– Вот это точно. Работать! Ты парень, вижу, смышленый. И контру эту беглую со всей ответственностью ищешь. Так я тебе по-партийному говорю – если чего надо, помощь какая, обращайся днем и ночью. Поможем. А ты эту гадину найди или изведи. Спасибо всем нашим коллективом скажем.
– Найду и изведу, – кивнул я.
– А сюда какими судьбами? – еще шире улыбнулся Лифшиц, имевший, похоже, привычку лезть своим длинным носом везде, куда только можно.
– Да разбираюсь с хищениями продовольствия, – не стал скрывать я – секрета тут никакого не было.
– А, не сыпь соль на раны, чекист. Прут с колхозов все. Недаром же в прошлом году закон о трех колосках приняли.
– Неудивительно. Голод же, – сказал я.
Да, тяжелый был закон, неотвратимый. За любое хищение социалистической и общественной собственности по десять лет колонии, а то и стенка. На колхозных полях вышки с часовыми поставили, из партийных активистов конные разъезды организовали – зерно беречь. И все равно не помогало.
– Перли все и до голода, – пояснил радостно старый большевик. – Притом часто те, с кого мы пылинки сдували, – беднота всякая, якобы сознательная прослойка. Только колхоз многие из них расценивают как склад, куда ты принес на копейку, а забрать можешь на рубль, потому что ты хитрый. Корову свою в колхоз не веди, лучше зарежь и мясо слопай. Пусть сосед свою корову ведет. В колхозе шибко не напрягайся, пусть сосед ударно работает. А сосед тот вовсе не дурак, у него такая же позиция. Так до голода и дошли.
– Какая-то мрачная картина маслом выходит, Григорий Яковлевич.
– Только не говори, что ты ее сам не видишь, чекист.
Я только пожал плечами. Вдаваться в политические дискуссии в мои планы не входило от слова никак.
– Мне три колоска не очень интересны, – пояснил я. – Интересны серьезные хищения. Была ли в них система, как считаете?
– Была. Вселенский бардак называется. Когда все тащат всё, что могут… Дело по зерновым складам вспомнить. По элеваторам. Многие деловые люди хорошо руки погрели на зерне. Участвовали мы в их обысках. Так жемчуга и золото горстями выгребали. Меховые манто, десятки костюмов, патефон и прочая буржуазная роскошь – и все на этом ворованном хлебушке… А система? Может, и найдешь что. Ты умный. Ты копай. Потом нам, дуракам, расскажешь.
– Если не прибьют!
– Да не бойся. У нас всех судьба такая. Сегодня жив, завтра убьют. Мы же бойцы мировой революции, – «успокоил» меня Лифшиц и похлопал по плечу.
Все-таки много Лифшица – это утомительно. Однако его рассказ не то чтобы был откровением, но наталкивал на всякие мысли.
Ведь, получается, кто-то в обкоме все же пытался держать Головченко под контролем. Но силенок обуздать его не хватило. Все интереснее и интереснее. Что же тут за столкновение интересов? И где, все же, искать врага?
Где? Пока что в подвале, где располагался архив суда. Я и отправился в него…
Глава 11
– Прошу вас, – церемонно пригласила меня на уже устоявшееся мое рабочее место начальник архива – худая чопорная женщина в строгом платье, чем-то напоминавшая классную даму из женской гимназии.
– Нижайше благодарю, – в тон ей произнес я, обустраиваясь за широким дощатым столом, покрытым клеенкой.
На столе возвышалась груда папок. А вокруг лес мебели – шкафы и полки с бесчисленными пыльными материалами уголовных дел. Здесь собраны запечатленные в бумаге картины страданий, страстей, бурления жизни в Нижнепольской области за десятки лет. Оборотная сторона бытия. Преступления, трагедии, беды, все самое гнусное, а порой и возвышенное.
Большую часть дел о хищениях в сельском хозяйстве и по укрывательству сельхозпродукции рассматривала «тройка» при ОГПУ. Некоторые расследования вели милиция и прокуратура, и тогда дела разбирались в народных судах. Вот их я сейчас здесь тщательно и лопатил, вооружившись толстым блокнотом, карандашами и парой носовых платков. Делая выписки и пытаясь найти свою «эврику».
Вскоре я зачихал, из носа потекло. Обычная моя реакция на бумажную пыль. От кип бумаги мне вообще лучше держаться подальше. Но куда денешься, работа такая. И пока получалась она плохо. Даже накатывало отчаянье от того, сколько бесценного рабочего времени ушло на это занятие, в то время как боевые товарищи опять на выездах, в боях, выявляют зачинщиков беспорядков, вредителей и перерожденцев.
В глазах рябило от оказавшихся весьма многочисленными фактов противоправной деятельности. Чаще всего дела подытоживались словом «Приговорены». Но иногда встречались и «Оправданы». В этих материалах были, как рукой талантливого художника, прорисованы штрихами и кривые дорожки, и сломанные судьбы, и неприкаянная жизнь. И все мыслимые человеческие пороки.
«Группа кулаков и их пособников в особо значительных размерах расхищала снопы, которые обмолачивались в поле или на тайных токах в лесах. В колхозе «Доброволец» похищено 1850 снопов, в колхозе имени Ленина – 800 снопов. Похищенное зарывалось в ямы, пряталось в лесах, кустах и оврагах. Перемалывалось на тайных ручных мельницах».
«В поселке городского типа Крякино вскрыта группа, нелегально занимавшаяся изготовлением ручных мельниц и сбытом их местному населению».
Было несколько разбойных нападений, притом бандиты отлично знали, где и что брать. Три банды взяли, но источник их информированности остался неизвестен. А некоторые нападения до сих пор числятся глухими. Тут я сделаю отметочку в блокнот да еще восклицательным знаком украшу.
Но больше всего ущерба, конечно, приносили хищения, растраты с использованием должностного положения. «Директор зерносовхоза имени Свердлова при определении излишков умышленно уменьшил урожайность на 24 пуда с гектара, в результате чего скрыл 172,6 тысячи пудов хлеба».
М-да, размах. Но вроде изъяли все, директора даже не расхлопали, поскольку там не столько махинации с целью наживы, сколько действия, направленные на выживание совхоза и его трудящихся.
А вот это уже интереснее.
«В Пресненском районе вскрыта группа работников ссыпного пункта и складов «Заготзерна», расхитившая путем выдачи фиктивных квитанций 16 тысяч пудов зерна. Арестовано 30 человек, изъято значительное количество хлеба».
Наслышан уже. Громкое было дело. И шестнадцать тысяч пудов – это то, что доказали наспех. Глубже почему-то никто копать не захотел. Тем более преступники схвачены, их постигла заслуженная кара.
Всякое в нашей работе бывает. Иногда и притягивают мои соратники за уши виновность людей, создают из ниоткуда антисоветские группы. Но в этом деле было все ясно и четко – ни одного невиновного среди трех десятков осужденных не было. Все знали, что крадут зерно у страны, которая погружается в голод. Так что поделом им всем.
Правда, к стенке никого не поставили, поскольку главари этой шайки очень удачно скрылись прямо перед задержанием. Ушел заведующий всеми складами «Заготзерна» Аполлинарий Дурнев. Ушел начальник ссыпного пункта Сергей Жерлыкин. До боли напоминает мне это историю побега Головченко. Связи беглецов следствие сильно не копало. В деле пробелов куча. Так и не выяснено, куда собирались везти зерно, как сбывать и где прятать?
Допросы, объяснения. Акты ревизий и экспертиз. В глазах рябить начало. Я перевел дух.
Архивная дама смотрела на меня с сочувствием и наконец предложила испить чайку, на что я с готовностью согласился. Металлический тяжелый чайник она принесла из соседнего кабинета – в самом архиве по правилам противопожарной безопасности категорически запрещались керосинки, примусы и электрические нагреватели.
Женщина заварила в заварном чайнике чай. Я по этому поводу выложил в сахарницу кусковой сахар. Я знаю хорошо канцелярский народ и их замашки. Чаепитие для них святое. И к гостю, который внесет в него свою долю, отношение уже другое. Тем более за чашкой чая можно и поговорить по душам.
– Лидия Антоновна, – сказал я. – А это дело по «Заготзерну». Такое ощущение, что расследовали его не слишком тщательно. Будто дело хотели сбагрить как можно быстрее.
– Это вы мягко еще сказали. Занимались расследованием и милиция, и ОГПУ, и прокуратура. И им просто стали бить по рукам.
– Кто же?
– Ну, теперь это не секрет. Заведующий сельскохозяйственным отделом обкома Головченко.
– Наш пострел и тут поспел… Получается, он покровительствовал этой шайке?
– Мне это неизвестно. Но вообще-то… получается…
Дело «Заготзерна» выглядело все более привлекательным для меня. И я стал куда более вдумчиво вчитываться в материалы. И возвращаться к уже прочитанным. Допросы. Обыски. Квитанции. Допросы. Допросы…
Что-то стопорнуло меня. Я задумался. Вернулся к прошлому допросу. Перечитал вдумчиво. Там были описания соучастников преступления, которых не удалось задержать. Таинственные фигуры, неизвестно откуда взявшиеся, но забиравшие львиную долю зерна и куда-то увозившие его.
Вот один из этих таинственных незнакомцев. Кличка Квазиморда. Описания нет, допрос составлен халтурно.
В следующем томе было чуть более подробное описание этого Квазиморды. Весь кривой и нескладный, горбатый. Те, кто давали ему кличку, явно были знакомы с жемчужинами мировой литературы – во всяком случае с Виктором Гюго и его бессмертным «Собором».
Ха, а ведь по описаниям это тот самый шнырь, который нагло пытался меня завлечь в ловушку! «Ревизор зовет!» Как же, такое не забудешь.
«Эврика» я кричать не стал – мы же не гордые эллины. А вот пушкинское «ай да Александр Сергеевич, ай да сукин сын» я все же прошептал в качестве заслуженной себе похвалы, глупо улыбаясь. И, выпрямившись, состроил грозную мину, увидев, что мои ликующие гримасы не остались без внимания архивной дамы.
Ну вот и ниточка. Этот Квазиморда – доверенное лицо Головченко и его соратников. И тут выясняется, что он засветился и в деле по «Заготзерну». Прибавить к этому интерес обкома в торможении этого дела. И тогда получается, что вся эта шайка работала под присмотром нашего беглого партийца. Во всяком случае, по логике выходит именно так, а силу логики еще Аристотель знал. Теперь начинается игра в тянем-потянем. И поглядим, сможем ли мы раскрутить весь клубок. А клубок запутанный, нити скользкие и тонкие.
В блокнот я записал все необходимые данные. И вечером выдал задание моему помощнику и боевому товарищу Горцу, которого до того к делу не привлекал.
Он был измотан текучкой не меньше остальных, взгляд стал потухшим. Изо дня в день одно и то же. Приехали, задержали по списку кулаков и врагов народа и колхозного движения. Кого за диверсию, кого за саботаж. Вот и антисоветская группа. А на деле черт поймет, где эта самая группа, а где банальное раздолбайство, но наказывать надо. Иначе растащат и угробят все, потому как отношения к общественному как к своему у колхозника пока нет и в помине. На следующий день то же самое, но уже в другом месте. Это как работа в шахте. Рубишь уголь, рубишь, тяжело и монотонно, а между тем план меньше не становится. И надо давать стране угля все теми же ударными темпами.
Но когда я изложил ситуацию, взгляд Горца просветлел и загорелся азартом.
– А ведь можем наших «осьминогов» тут подсечь! – воскликнул он.
– Ты гоп-то не говори. Но твоя правда. Перспективы есть. А для начала надо найти одного из осужденных предводителей этой шайки.
– Кто такой?
– Некто Кащеев. Заместитель начальника складов «Заготзерна». Начальник его успел в бега податься, а этот зазевался и сплоховал.
– А как его не прислонили к стеночке?
– Ему повезло, что пришла директива. «Тройкам» и местным судам запретили выносить смертные приговоры по хищениям. Поэтому отделался десяткой в лагерях.
– Тогда надо срочно его тянуть на разговор.
– Надо для начала выяснить, где он. Может, придется с Крайнего Севера вытаскивать, – произнес я задумчиво. – Вот ты и займись этим, Тамерлан.
– Есть, товарищ начальник, – бодро воскликнул Горец.
Вот только с Крайнего Севера никого вытаскивать не пришлось. Клим Кащеев оказался в гораздо более крайних краях…
Глава 12
Массовая перевозка заключенных железнодорожным транспортом в места не столь отдаленные, сколь малонаселенные. По-простому этап. В Нижнепольске он начинался на товарно-сортировочной станции, где было немало подходящих мест, надежно сокрытых от глаз посторонней публики. И шли оттуда спецэшелоны в самые разные уголки страны, где затевались великие стройки, перекрывались реки, добывалось золото. Пока еще не разогнался в стране на всех парах паровоз социалистической индустриализации, везде преобладал тяжелый ручной труд, а значит, рук требовалось много. И тут ГУЛАГ помогал растущей промышленности всем, чем только мог.
Этой ночью на длинной и широкой площадке рядом с пакгаузами, куда подходила железнодорожная ветка, этапируемых собралось особенно много. Давно в изоляторах города и области накапливали осужденных и ждали перевозки. Вот и дождались.
Осужденное за мелкие преступления мелкое жулье и ворье обычно отсиживало небольшие сроки в рабоче-трудовых колониях на территории области. Гонять их туда-сюда по всей стране смысла не было. В стылые неосвоенные края шли кулаки, бандиты и прочий опасный асоциальный элемент. Сейчас они выстроились на забетонированной площадке и ждали. Некоторые еле стояли на ногах от недоедания на воле. Для таких тюрьма становилась спасением. Уж что-что, а умереть с голоду тюремное начальство не даст, хотя бы потому, что с него спросят за убыль спецконтингента.
Мариновали этап уже добрых два часа. Доставляли заключенных сюда на специальных машинах, а при отсутствии возможностей гнали под охраной в нарушение всех правил пешком, аж через добрую половину города. Все новые и новые люди вливались в толпу, притом достаточно нестройную. Понятно, что это не армия и красот построения в каре от осужденных ждать не приходится.
Поделиться книгой: