Третий всадник

Наш интеллигентный диспут варварским образом прервал часовой. И обращался он лично ко мне:

– Александр Сергеевич. Там какой-то гражданин. Вас спрашивает. Говорит, ревизор Симонян его послал.

У меня екнуло сердце. Неожиданно как-то это. И чего, спрашивается, Феде понадобилось на ночь глядя? Правда, мы с ним договаривались встретиться, но не при свете же луны. Хотя он такой человек. Из-за пустяка поднимать шум не станет. Значит, что-то стряслось.

– Уже иду. – Я поспешно поднялся.

Часовой остался в помещении на входе, сторожить свой пропускной пункт. А я неторопливо и солидно, как и положено уполномоченному, спустился по широкому купеческому крыльцу на мостовую.

Улица озарялась неверным скачущим светом керосиновых фонарей, которые исправно зажигали каждый вечер. Электричества не хватало на весь город, потому некоторые места освещались по старинке, керосином, а в большинстве мест и этого не было. Я разглядел сгорбленную темную фигуру в коротком пальто, прислонившуюся к афишной тумбе с рекламой гастролирующего одесского театра.

Человек заметил меня и двинулся в мою сторону вихляющейся походкой. Был он невысокий и на редкость нескладный – криворукий, кривоногий, перекосившийся какой-то. Он задержался на грани, когда человек выглядит уже сильно удручающе, но пока еще не окончательно уродливо.

– Пошли, товарищ начальник, – заговорщически, на редкость густым и мощным голосом произнес он, приблизившись на расстояние вытянутой руки. – Федор Михайлович ждет.

– Что ему понадобилось? – поинтересовался я.

– Дело, говорит, тайное и личное.

– А ты сам-то кто будешь?

– Да на подхвате у него. Со снабконторы счетовод. Гоняет меня в хвост и в гриву, но я не в претензии. Человек он важный и ответственный… Ну, пойдем, пойдем…

Не понравился этот тип мне сразу. Говорил он быстро и напористо, как будто забалтывал, не давая вставить словечко.

Я шагнул за ним. И слегка притормозил. Вся ситуация меня настораживала. Ну не якшается Федя с такими. И тем более не гоняет людей в хвост и в гриву, прикрываясь тем, что он важный человек. Не в его характере. Конечно, всяко бывает. Однако…

И вдруг меня как молнией осветило и озарило. Кривой! По описаниям ровно тот самый, о ком говорил ныне убиенный председатель «Пути Ильича». Очень похожий тип приезжал по поручению Головченко грабить колхоз.

– А ну стоять! – Я шагнул к Кривому и крепко схватил его за локоть.

И тут же прогремел выстрел со стороны овощных складов…

Глава 8

Показалось, что пуля взъерошила мне волосы. Я невольно отступил на шаг. Воспользовавшись моим замешательством, Кривой ловко вырвался из моей хватки и бросился прочь.

У меня же сработал рефлекс – быстро двигаться под обстрелом, не давая противнику прицелиться, и искать укрытие, иначе не выживешь.

Рванул я в сторону вовремя. Прозвучал еще один выстрел, и я засек в темноте вспышку. Били со стороны сгоревших три года назад и с того времени все готовящихся под снос бывших нэпманских овощных складов.

В моей руке уже чернел наган. Я навскидку выстрелил в сторону противника. Понятное дело, ни в кого не попал – расстояние под сто метров, тут мой револьвер бесполезен, а в меня били из винтовки.

Из особняка выскочил часовой. Надо отдать ему должное, сориентировался он быстро и тут же начал палить из «мосинки» в сторону развалин. Оттуда не отвечали.

Кривой удирал вполне бодро, немножко прихрамывая.

– Стоять! – заорал я и нажал на спусковой крючок.

До него уже было далеко. Но, кажется, я попал. Во всяком случае Кривой притормозил, схватился за ногу. Но тут же припустил еще быстрее и нырнул за покосившийся забор складов. Шустрый, сволочь. И быстрый, как спортсмен-легкоатлет. Но жизнь заставит – еще и не так разбежишься.

Из особняка выскочили мои коллеги с оружием.

– Вперед! – азартно крикнул Горец, душа которого рвалась на лихую сечу.

– Стоять! Все в дом! – охолонил я соратников.

Лезть в темноту в развалины, где и днем черт ногу сломит, – это сильно сомнительный план. Хотя я и был уверен, что нападавшие улепетывают со всех ног, но это только мои предположения. Может, они выманивали нас и подготовили сюрприз. Тем более для полноценной блокировки местности наших сил явно не хватало.

Так что мне оставалось только накручивать диск телефона и орать в трубку: «Нападение на спецгруппу ОГПУ».

Через четверть часа появился грузовик с бойцами отдельного полка войск ОГПУ, дислоцировавшегося в городе. Прибыл на своей легковушке с откидным верхом и сам его командир по фамилии Шалашов, бравый, с орденом Красного Знамени на груди и шикарными буденновскими усами на лице.

Надо отдать ему должное, ситуацию он оценил моментально. Умело организовал блокирование и прочесывание местности, правда перед этим честно объявив:

– Только там никого нет! Они давно по щелям разбежались, как кухонные тараканы.

Бойцы рассредоточились, а Шалашов, еще раз расспросив меня о происшедшем, ненадолго задумался. А потом отметил:

– Похоже, за тобой приходили, уполномоченный. Может, придут снова. Так что усилить надо охрану вашего дворца. Одного балбеса с ружьем на воротах явно недостаточно.

– Почему балбеса? – возразил я. – Ваш боец отважно показал себя.

– Объявим благодарность, – кивнул комполка. – А ты поостерегись. И подумай на досуге, почему именно тебя хотели пристрелить. Чем и кому ты помешал?

– У нас работа такая – всем мешать.

– Но чтобы засаду устраивать – это ты кого-то или хорошо обидел, или кто-то тебя сильно боится.

Тут меня будто обдало ушатом холодной воды. За этой суетой и стрельбой я упустил нечто важное. Я застыл и уставился вдаль. И, к ужасу своему, различил, как на севере города вздымается зарево.

Шалашов обернулся и посмотрел в ту же сторону. Недовольно произнес:

– Что за ночь! Похоже, там пожар.

– Похоже, – кивнул я. – Доскочим туда?

– Ты еще и пожарный? – усмехнулся командир полка.

– Да есть одно опасение. Это очень важно.

– Ну если важно, тогда прошу пожаловать на борт, – кивнул командир полка в сторону своей машины.

Опасения мои оказались верными. Когда мы подкатили к месту пожарища в районе недалеко от речного порта, там суетился окрестный народ и стояла пожарная машина, поливавшая водой остов деревянного длинного здания, от которого остались одни головешки.

И что это за здание – я знал отлично. Это был филиал городского архива. Тот самый, где последние дни безвылазно провел Симонян, выкапывая в документах что-то очень нам нужное.

Сердце мое болезненно сжалось. Эх, не дай бог… Хотелось надеяться на лучшее, но вот только уверен я был в худшем…

Глава 9

Огонь. Стихия, которая все сметает, уничтожает и обнуляет. Сгорело здание архива. Сгорели документы по продзаготовкам. И сгорел Федя Симонян.

На пепелище нашли обгоревшее тело. Впрочем, обгоревшее не настолько, чтобы не опознать в нем ревизора. И достаточно уцелевшее, чтобы не только установить причину смерти, но и характер, количество проникающих колото-резаных ран.

– Не меньше двадцати ножевых, – подвел итог старомодного вида, с бородкой и в очках, судмедэксперт, закончив в судебном морге разбираться с телом и выйдя из прозекторской.

– Зачем бить два десятка раз ножом? – спросил я хмуро.

– Ну или убийца несдержанный и нервозный человек, или очень сильно ему жертва насолила, – предположил судебный медик.

– Насолила, – кивнул я.

Русаков был сильно встревожен произошедшим. И, не откладывая дела в долгий ящик, устроил в нашем штабе срочное совещание в узком кругу, пригласив туда уже знакомого мне, и далеко не с лучшей стороны, начальника СПО области Афанасия Гирю.

Свое недовольство тот начал демонстрировать уже с порога.

– Пользуешься московским положением, – криво усмехнулся он, располагаясь на стуле напротив начальственного стола. – К себе на ковер дергаешь. Заставляешь скрипеть старыми костями.

Русаков, как обычно, был спокоен и даже весел, но в глазах мелькали нехорошие всполохи.

– Ну что ты, право, Афанасий Афанасьевич! Какой ковер? Пригласил тебя в гости, как встарь. Чтобы по-дружески поинтересоваться – что тут у тебя творится, черт побери?!

– А что тут у меня творится?

– Да ничего особенного! Просто сожжен архив с важными документами. Убит ответственный работник Рабкрина. Террористы творят что хотят. Я как-то социалистическую законность и революционный порядок иначе себе представлял.

– Законность – это к прокурору. А поджог архива – это к уголовному розыску. Там мотив может быть любой. В том числе бытовой. Повздорил ревизор с кем-нибудь, даму сердца не поделили. Этот кто-то от избытка чувств и кипения страсти нанес два десятка ножевых ударов. Террористы так не убивают. Так убивают на почве взаимной ненависти. Ну и подожгли с горя архив для сокрытия следов. Это угрозыск пусть копает. Они в таких делах большие доки. Нам с ними на этом поле не соревноваться.

– Эка складно вещаешь, – прищурился недобро москвич. – А что в это же время на моего сотрудника было совершено покушение. Это не ЧП?

– Ну и что, покушение? Сейчас столько народу с нами посчитаться хотят. Вон на моих людей тоже покушение за покушением. У меня только за год трое уполномоченных ранено и двое убиты кулацкими выродками. И ничего. Работаем. И давим контру. А излишне впечатлительным у нас не место.

– Я что-то не понимаю, товарищ Гиря. Вы что, отказываетесь работать по этим делам? – сухо поинтересовался москвич.

– Я? Отказываюсь? Просто нет смысла брать их в наше производство. А так осведомителей и агентов сориентируем. Актив напряжем. Все сделаем как надо.

– Ну просто бальзам на душу пролил, – умилился Русаков. – Только бутылочка с бальзамом маловата.

– Иван Афанасьевич, ты прекрасно знаешь, какое положение в области. То, что произошло, – оно уже в прошлом. Надо в будущее смотреть. А оно у нас пока что беспросветное.

И опять пошло нытье – людей нет, оторвать ни от какого дела не можем, но окажем всяческую помощь, содействие и сочувствие. В общем, с чугунной непосредственностью Гиря нам объяснил, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, как написано в любимых мной «Двенадцати стульях». И если московской бригаде хочется себя обезопасить, то тут уж она сама о себе обязана позаботиться.

Когда начальник СПО ушел, Русаков тяжело, задумчиво и недобро смотрел ему вслед. Ну а я после прошлого разговора с Гирей ожидал услышать от него нечто подобное, так что не особо удивился. Вот только форма высказываний была слишком вызывающая. И этот покровительственный тон. Интересно, что же у него за поддержка за спиной, если он не боится так себя вести с представителями Москвы?

– Извините, а это как расценивать? Как халатность или как вредительство? – полюбопытствовал я.

– А шайтан его знает! – вдруг в сердцах воскликнул Русаков. – Афанасий Афанасьевич, он такой, себе на уме. А вот своим ли умом живет? В одном он прав – ситуация в области взрывоопасная. И копать, как положено в таких случаях, просто некому.

– Ну да, ну да…

– Вот что, – Русаков думал тяжелую думу недолго и быстро вернул себе обычную деловую бодрость, – переключайся-ка ты, товарищ Большаков, полностью на это расследование.

– Вот это правильно! – искренне одобрил я. – Я бы даже сказал, мудро!

Москвич скептически посмотрел на меня. И продолжил выписывать неожиданные сюрпризы:

– И подготовь быстренько материалы к заведению агентурного дела. Как назовешь?

– Агентурное дело «Осьминоги», – брякнул я.

– Почему «Осьминоги»?

– Потому что с загребущими щупальцами.

– Понятно. Все материалы мне на стол, я подпишу. Право на это имею.

– А регистрация?

– Только не здесь. Через Москву. Но это не твоя забота.

Дело так дело. С ним лучше. Без него тыкаешься, как какой-нибудь частный сыщик вроде горячо любимого мной, жалко, что выдуманного, Шерлока Холмса. А с папкой, где выведено «Дело № …», ты государев человек.

– И в помощники можешь взять из нашей группы любого, – продолжал щедрой рукой раздавать подарки Русаков. – Кого присмотрел?

– Тамерлана Елоева.

– Годится… Докладывать мне каждый день. Чувствую, нас ждет масса чудесных открытий, товарищ Большаков. Гниль тут в области из всех щелей сочится.

– Соскребем плесень. Не впервой, – с жизнерадостным и глупым оптимизмом заверил я.

А потом покинул кабинет моего начальника. Теперь предстояло прикинуть, как жить дальше и что делать.

Хотя внешне я старался показать, что не унывал и унывать не буду, на деле настроение у меня было сумрачное. Вроде с детства смерть гуляет вокруг меня, размахивая направо и налево своим острым инструментом. Но к гибели товарищей привыкнуть невозможно. Эх, Федор, хороший ты был человек. Таких мало. И при воспоминании о нем постепенно подавленность сменялась нарастающей глухой злостью. Ответят мне враги за все! Вот только кто ответит? Как узнать, где затаились эти чертовы «осьминоги»?

Больше всего меня беспокоила какая-то слишком уж быстрая и глубокая осведомленность противника о нас. Сперва погиб председатель колхоза, который что-то знал. Потом погиб ревизор, который что-то накопал. Противники очень серьезно воспринимали наши шаги, как непосредственную угрозу. И очень быстро и сноровисто справлялись с этими самыми угрозами. Вот только со мной у них промашка вышла. Я выкрутился. Не в первый и, надеюсь, не в последний раз. Интересно, они предпримут новую попытку покушений на меня? Вообще, почему решили убрать одновременно меня и ревизора?

Хотя тут никакой загадки и нет. Подумали, что ревизор раскопал в бумагах что-то не просто важное, а крайне актуальное, что порушит какие-то планы или изобличит кого-то в серьезных грехах. Посчитали, что Федя мог передать информацию конкретно уполномоченному Большакову. Вот и решили смести обоих одновременно. А что изменилось после частичного провала этих душегубских планов? Они уверены, что уполномоченный Большаков доложит обо всем руководству и перестанет быть единственным носителем информации. И убивать его уже и ни к чему, излишняя и рискованная трата ресурса. Если только в этом нет каких-то личных или иных неизвестных мне мотивов.

Хорошо, если так. Но это не отменяет необходимости быть начеку. Хотя кому, как не мне, легендированному ликвидатору ОГПУ, наведшему дикий шорох на Украине, знать, сколько имеется безотказных способов отправить человека на небеса. Вот только взять меня, предупрежденного и вооруженного, непросто. Пусть попробуют.

Горец застал меня в нашем общем кабинете, когда я дописывал постановление о заведении агентурного дела «Осьминоги». Он как раз вернулся с Одоевского района, где в селе Сосновка два брата – дураки и бузотеры, из вечно озабоченных искаженно воспринимаемым ими общим благом, – попытались подбить народ на поход в райцентр для освобождения арестованных односельчан под лозунгом: «Мы должны выручить наших передовиков!» В это же время за их спиной в селе вели пропаганду матерые антисоветчики и подкулачники, раскручивая модные в последнее время военные темы: «Колхозы – это вторая барщина, но немного еще осталось терпеть. На китайской границе война, скоро Япония заберет КВЖД, а с другой стороны на нас нападет Польша, и в конце концов нас задавят. Хорошо было бы, если так сделают. Колхозы надо уничтожать!» Арестовали четверых.

– Что же этим куркулям все неймется? – возмущался Горец. – Нет чтобы всем миром навалиться и с бедой справиться, в будущее идти, как партия зовет. Так они все подзуживают, провоцируют, смущают людей. Вот почему такое, Саша?

– Потому что враги. Для них наш большевистский уклад – как ладан для черта.

– Точно, – кивнул Горец и поинтересовался: – А ты тут чем занят?