Помоги проекту - поделись книгой:
Он создал документ Word с названием «ПЛАН ПРОНИКНОВЕНИЯ В МУЗЕЙ» и начал составлять список инструментов, которые могут понадобиться: кусачки, лазерный стеклорез и латексные перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев.
Иногда во время репетиций внутренний голос говорил ему: «Это же абсурд!». Однако этот голос был очень тихим и его с легкостью заглушал другой, подталкивающий юношу действовать дальше. «Если ты действительно собираешься что-то сделать, – нашептывал он, – то пора бы уже приниматься за что-то конкретное».
Планы Эдвина переместились из мира фантазии в реальность во время самого обычного планового медосмотра. Пока он ждал врача в смотровом кабинете, его взгляд упал на коробку латексных перчаток.
«Это мне пригодится» – подумал он, и запихнул парочку в карман.
После этого Эдвин стал готовиться всерьез. 11 июня 2009 года, через несколько месяцев после своего визита в Тринг, он заказал восьмимиллиметровый стеклорез с алмазным резцом со своего аккаунта на eBay: Fluteplayer 1988. Также он заказал коробку с пятидесятью шариками средства от моли, чтобы защитить будущую добычу от насекомых.
Эдвин перегнал фотографии с камеры на компьютер и начал прикидывать расстояние от шкафа до шкафа. Он был должен понять, сколько времени понадобится, чтобы собрать всех нужных птиц.
Молодой человек принялся изучать музей. Он рассматривал онлайн карту самого Тринга, главные улицы, улочки и переулки. Железнодорожная станция находилась к востоку от города, примерно в трех километрах пути по тускло освещенной сельской дороге. Пробраться в Тринг было легко, но за перекрестком с Эйкмен-Стрит, когда до музея оставались последние четыреста метров, располагался полицейский участок.
Однако вскоре Эдвин отыскал менее заметный проход. Параллельно Эйкмен-Стрит, между домами и ресторанами, змеился узкий переулок. Так называемый «общественный пешеходный путь 37» выводил прямо к задворкам корпуса Орнитологии.
Там был каменный забор, но Эдвин быстро понял, что он не очень высокий. По верху шла колючая проволока, но ее было не сложно перекусить. Где-то в метре от стены располагалось окно второго этажа музея, и Эдвин мог до него дотянуться.
Ему оставалось только выбрать подходящий день. Нужно было успеть до первого июля, когда в Королевской академии музыки заканчивался семестр. После этого Эдвин отправлялся домой, в Нью-Йорк. У него оставалось не так много времени.
Утром 23 июня Эдвин проснулся рано, полный уверенности в себе. Он должен был выступать на проходящем в академии однодневном фестивале под названием «Звучащий Лондон». Фестиваль был посвящен памяти композиторов, которые в последние несколько столетий оставили след в истории города, – среди них были Перселл, Пипс, Гендель, Гайдн и Мендельсон. В свой шкафчик в концертном зале Эдвин поставил пустой чемодан, в котором лежали миниатюрный фонарик, кусачки, перчатки и стеклорез. После выступления он сменил флейту на чемодан, добрался до Юстонского вокзала и сел на вечерний поезд, идущий в Тринг.
Мидлендский поезд был окрашен в попугайный зеленый и тукановый желтый, ковер кофейного цвета на полу вагона приглушал стук колес. Перед остановкой Кингс-Лэнгли, на полпути до Тринга, появлялся канал Гранд Юнион и продолжал струиться между железнодорожными путями и шоссе А41. Женский голос мурлыкал название каждой станции: «Уэмбли-сентрал, Хэрроу-энд-Уидлстоун, Буши, Уотфорд Джанкшн…»
У Эдвина оставалось девять остановок и тридцать пять минут на то, чтобы передумать.
Хорошо отрепетированный план быстро вышел за пределы сценария. После того, как Эдвин уронил стеклорез, пришлось потратить несколько беспокойных минут, чтобы выбить в стекле дыру, достаточно большую для чемодана. Однако, ввинчиваясь в окно музея мимо торчащих осколков, юноша был слишком переполнен адреналином, чтобы волноваться о каких-то порезах.
Вдоль запланированного маршрута выстроились полторы тысячи незапертых стальных шкафов, скрывая внутри сотни тысяч птиц. Об их содержимом сообщали только небольшие таблички с латинскими научными названиями. Фонарик Эдвина отбрасывал тусклый луч, пока юноша торопился по коридорам в поисках надписи «COTINGIDAE». К этому виду относилась «индейская ворона», или красногрудый плодоед. Изначально Эдвин планировал взять всего несколько экземпляров каждого вида, однако, когда пришло время, не смог устоять и выгреб все ящики целиком. Он оставил только самок и молодых самцов, еще не отрастивших свои оранжевые грудки.
Сорок семь «индейских ворон», по двести граммов каждая, отлично уместились в его чемодан. Перед тем, как перейти к шкафу, где хранились семь видов семейства котинговых, Эдвин бережно закрыл предыдущий, чтобы не привлекать внимания музейных работников.
Облегчив ящики Тринга на девяносто восемь крохотных котинг, Эдвин продолжил путь к птицам Малайского архипелага.
Он выдвинул ящик с табличкой «SERICULUS AUREUS», где лежали двадцатисантиметровые огненные шалашники из Новой Гвинеи. Самцы шалашника знамениты своим брачным танцем, когда они словно гипнотизируют самку, сокращая и расширяя зрачки и взмахивают крылом, словно матадор плащом. Молодой человек запихнул в свой чемодан семнадцать оранжевых с золотом тушек.
В конце концов Эдвин добрался до райских птиц. Он сумел упаковать в багаж, который уже почти лопался от груза, собранного с нескольких континентов в течение нескольких веков, двадцать четыре экземпляра великолепной щитоносной райской птицы. Тем не менее, там нашлось место для еще двенадцати чудных райских птиц. Самцы этого вида во время брачного танца подпрыгивают, раскрывая крылья, и демонстрируют самке изумительное переливающееся аквамарином оперение на грудке.
Дойдя до ящика, где хранились любимые Альфредом Расселом Уоллесом королевские райские птицы, Эдвин осторожно положил в свой чемодан тридцать семь штук. У пятерых из них на лапках были бирки, надписанные рукой самого Уоллеса.
Эдвин осознал, что потерял счет украденному и не имеет ни малейшего представления, как долго он находится внутри музея. Единственное, юноша понимал, что скоро очередной обход. Успеет ли он добраться до окна и затеряться в безликости улиц, пока их пути с охраной не пересеклись, зависело только от его быстроты. Эдвин поспешил назад, волоча за собой плотно набитый чемодан. К тому времени, когда охранник, наконец, оторвался от футбольного матча, Эдвин был уже далеко, – выбравшись той же дорогой, что и забрался.
Когда юноша шел по переулку обратно, адреналин схлынул, и его накрыло волной усталости. Он выбрался на центральную Хай-Стрит из переулков практически на автопилоте, усилием воли переставляя ноги одну за другой и тяжело дыша. По мере того, как Эдвин продвигался на восток, витрины магазинов сменились на жилые дома, дома на фермы, и вот он остался один в темноте под древними деревьями, закрывающими своими кронами узкую дорогу. Так, в тишине прошли сорок минут, пока наконец вдали не показались тусклые огни Тринг-Стейшн.
Изначально Эдвин планировал сесть на поезд, идущий в Лондон в 10:28, или, если опоздает, на следующий, в 11:38. Последний поезд покидал станцию в 12:16, но Эдвин был уверен, что успеет до этого. Когда же наконец он добрался до станции и посмотрел на часы, оказалось, что все поезда уже ушли.
По его расчетам, Эдвин находился внутри Тринга около трех часов. Следующий поезд отправлялся только в 3:54 утра. Сидя на платформе с чемоданом, набитым птицами стоимостью под миллион долларов, Эдвин в первый раз за прошедшие месяцы забеспокоился, что его поймают.
Что будет, если во время обхода охранник заметит разбитое стекло? Не забыл ли он закрыть все шкафы? Порезал ли руку? Оставил ли внутри Тринга следы своей крови? Смогут ли его по ним вычислить? Прошел ли он перед какой-нибудь камерой? Куда мог завалиться стеклорез?
Что если полиция в этот самый момент уже начала облаву и неуклонно движется к станции от места преступления с фонарями и ищейками, которым дали понюхать мертвых птиц, чтобы они взяли след? Эдвин был обессилен, но не мог позволить себе заснуть. Когда кто-нибудь проходил по надземному переходу рядом со станцией, его било адреналином, наполняя паникой уставший мозг.
Поезд вкатился в Тринг в 3:54 утра, разгоняя фарами тени на платформе. Вцепившись в чемодан, Эдвин с нетерпением ждал, когда двери откроются. Больше всего ему хотелось убраться подальше от музея, обратно в Лондон, и слиться там с толпой местных жителей и туристов, нагруженных багажом.
Он зашел в вагон, но двери не торопились закрываться. Из динамика над дверью раздавался высокочастотный писк. Может быть, что-то сообщили кондуктору?
Наконец пневматическая дверь закрылась с громким, успокаивающим хлопком. Утешительный голос на записи объявил: «Добро пожаловать на поезд компании Лондон Мидлэнд, следующий до Юстонского вокзала». Большинство попутчиков Эдвина быстро погрузились в сон. Эдвин не стал закидывать чемодан с бесценным содержимым на багажную полку и поставил его между колен, подавив внезапное желание заглянуть внутрь.
Когда поезд подъехал к следующей станции, Эдвин нервно выглянул в окно, ища на платформе фонари и полицейских со служебными собаками. Однако там никого не было. С каждой остановкой музей оказывался все дальше, и Эдвин потихоньку начал расслабляться.
Он почти добрался. Когда Эдвин спешил по улице к своей квартире, занимался рассвет, и колесики чемодана громко стучали на стыках тротуара.
9
Дело о разбитом окне
В тот день, 24 июня 2009 года, охранник Музея естественной истории уже совершил половину обхода, когда заметил на земле возле одного из зданий осколки стекла. Может быть, какой-то пьяница бросил через забор бутылку? Охранник стал осматриваться и заметил над головой разбитое окно.
Он поспешил внутрь, сообщить сотрудникам Тринга, что в музей проник вор.
Вызванный полицейский наряд принялся искать улики, начав с улицы возле здания и шкафов с тушками птиц, которые находились ближе всего к месту происшествия. Марк Адамс, – старший хранитель, ответственный за коллекцию птичьих тушек, – побежал проверять полки, где лежали самые ценные экспонаты.
Марк Адамс работал в музее с 1990 года. Недавно у него вместе с соавтором вышла статья под названием «Коллекция птиц, вымерших и находящихся под угрозой вымирания: управление рисками», где утверждалось, что наибольшую опасность для экспонатов представляют «порча и кражи».
Чтобы защитить редкие образцы, сотрудники Тринга собрали их в «хорошо просматриваемой области рядом с кабинетом хранителей, где легко наблюдать за всем, происходящим с коллекцией». Адам признавал, что существуют риски, связанные с перемещением всех экспонатов в одну область, – например, если случится пожар, коллекция может пострадать вся целиком. Однако хранитель коллекции подчеркивал, что при этом подходе «для поддержания безопасности в дополнительных защитных мерах нуждаются только несколько ключевых зон».
Теперь, когда в музее было совершено преступление, Адам опасался самого худшего. Он сразу же бросился к шкафам, где хранились главные сокровища Тринга: коллекция Галапагосских вьюрков, собранных Дарвином во время путешествия на «Бигле», тушки и скелеты вымерших птиц вроде додо и бескрылой гагарки, коллекция птиц Джона Джеймса Одюбона, и его же оригинальное издание «Птиц Америки», которое считалось самой дорогостоящей в мире книгой.
К счастью, вроде бы все было на месте.
На вопрос полиции, когда было разбито окно, охранник смог ответить, что где-то в течение последней половины суток.
Было совершенно непонятно, что понадобилось взломщику. Полицейские вспомнили, что недавно в городе случилась череда мелких краж, когда воришки охотились за ноутбуками и другой электроникой. Однако из помещений для сотрудников никаких ценностей не пропало.
Все решили, что ничего страшного не произошло. Выглядело так, будто взломщик сунул голову внутрь, огляделся, не обнаружил ничего заслуживающего внимания, и удалился с пустыми руками. Если бы вор знал, сколько можно получить на черном рынке за дарвиновских вьюрков, или что экземпляр «Птиц Америки» недавно ушел с аукциона за одиннадцать с половиной миллионов долларов, он бы разбогател.
Так что никто не стал систематически проверять всю коллекцию Тринга. Даже если бы такое решение было принято, то полная ревизия – которая не проводилась как минимум десять лет – пятнадцати тысяч шкафов, в которых хранилось семьсот пятьдесят тысяч образцов, при текущем небольшом штате сотрудников заняла бы недели.
Доктор Роберт Прис-Джонс, ответственный за коллекцию музея, очень обрадовался тому, что, кажется, ничего не пропало. Полиция составила краткий протокол, и дело о разбитом окне посчитали закрытым.
Удовольствие от успешно осуществленной кражи быстро сошло на нет. Ею нельзя было похвастаться друзьям, рассказать девушке или написать брату. Эдвин даже не мог просто так оставить птиц в своей комнате. Юноша наконец-то владел одной из самых больших частных коллекций в мире, но был вынужден держать это в секрете. Рано или поздно ему пришлось бы придумывать объяснение, откуда у него взялись все эти образцы.
На следующий день его поглотили паранойя и чувство вины. При неожиданном звонке домофона Эдвина пронизывал страх. Когда он проходил по окрестным улицам, ему казалось, что за ним следят. Может быть, полиция уже вышла на след? В конце концов его начал пугать даже звонок собственного телефона.
Эдвин даже задумался о том, не вернуть ли птиц обратно. Если оставить их перед входом в музей и раствориться в ночи, то получится, будто и не было никакой кражи. Или можно даже не возвращаться на место преступления, а просто анонимно позвонить в полицию, оставив украденное где-нибудь на углу улицы. Однако оба этих сценария только подлили масла в огонь опасений, что его поймают. В большом городе человек, оставляющий чемодан на улице, подозрителен сам по себе, а вход в музей могли стеречь полицейские.
К тому же, стоило столько морочиться со всеми этими планами, чтобы вернуть птиц обратно через несколько дней?
В конце концов, ничего не изменилось. Эдвин остался верен своему хобби: один взгляд на добычу заставлял его руки чесаться, чтобы снова взяться за мушек. Однако все остальные инструменты, – тиски, бобины, тинсели и нити, – остались в Нью-Йорке. Кроме того, через несколько дней юноша должен был вернуться домой, и тащить с собой птиц через таможню было попросту глупо. Эдвину нужно было дождаться осени, когда он смог бы привезти все необходимое в Лондон, и снова начать заниматься любимым делом.
Кроме того, ему по-прежнему была нужна новая флейта. У родителей все так же не было денег. А спрос на перья на форуме сообщества, где Эдвин недавно получил титул «Вязальщик года», как обычно, был огромным.
Довольно скоро страх и вина отступили, а вместе с ними и желание вернуть птиц обратно. Почему кого-то вообще должны были волновать старые птицы из какого-то задрипанного музея, особенно, если там еще много осталось?
Эдвин вернулся к своему плану и начал составлять каталог. Он осторожно выложил каждую птицу на стол, развернув полутораметровых гватемальских квезалов и аккуратно придерживая королевских райских птиц, качающих туда-сюда отливающими нефритом монетками хвостовых перьев. Открыл на компьютере пустой документ и создал таблицу. Количество украденных птиц Эдвина просто ошеломило. Неужто он правда загреб сорок семь тушек красногрудого плодоеда? Тридцать семь королевских райских птиц? Тридцать девять гватемальских квезалов?
Закончив, Эдвин насчитал в таблице двести девяносто девять тушек, принадлежавших к шестнадцати различных видам и подвидам. Под грудой этих птиц, лежащих перед ним, исчезли все препятствия, с которыми ему довелось столкнуться за десять лет вязания мушек. Тяжелый труд, когда он часами колол дрова, чтобы купить несколько перышек у Маклейна. Время, потраченное на походы по антикварным магазинам и поместьям, в напрасной надежде отыскать что-нибудь стоящее. Обзвон зоопарков, чтобы выпросить перья, оставшиеся после линьки, работа с дешевыми суррогатами, когда на аукционах всех желанных птиц расхватывали толстосумы. Теперь все это его не касалось. Даже Джордж Келсон сто лет назад жаловался на сложности в поисках перьев райских птиц. А теперь у Эдвина было больше, чем старый добрый Келсон мог себе только представить.
У Эдвина оказались запасы товара, не имеющие себе равных, – товара, который можно было сравнить разве что с наркотиками на этом рынке, заполоненном одержимцами, жаждущими перьев. Работягами, белыми воротничками, всех возрастов и мастей, родом со всего света.
Существовало два очевидных способа сбыть перья: можно было обратиться к вязальщикам мушек с деньгами, – столичным врачам, стоматологам или юристам, – и предлагать им совместно выкупать целые тушки. Если следовать этому плану, – по сути, оптовым продажам, – то можно было сразу получить кучу наличных. Однако общая прибыль была бы меньше, если бы Эдвин стал обдирать перья сам и продавать их поштучно. Этот подход, больше похожий на розничную торговлю, требовал взаимодействия с гораздо большим числом покупателей и приносил меньше налички, но в долгосрочной перспективе давал больше дохода.
Самое простое, конечно, было продать всю добычу какому-нибудь коллекционеру-толстосуму. Но это противоречило главной цели, ради которой совершалась кража – на всю жизнь обеспечить Эдвина материалом для мушек.
Торговля в розницу несла гораздо больше рисков. Чем меньше Эдвин продавал, тем меньше была вероятность, что его поймают. Если бы ему удалось ничего вообще не выкладывать в интернет, то он не оставил бы никаких следов. На вопрос, откуда у него взялись тушки птиц, всегда можно было ответить, что он нашел их в одном из лондонских антикварных магазинов, или купил на непубличной распродаже в каком-нибудь викторианском поместье.
Кроме того, продажа в розницу требовала гораздо больше труда, если говорить о самих перьях. С каждой стороны на голове, крыльях, горле и грудке нужно было найти совпадающие пары и аккуратно их срезать. С точки зрения ведения бизнеса все тоже было не так просто, – каждое перо требовалось сфотографировать и описать для каждой публикации. Кроме того, была нужна упаковка, множество пластиковых пакетов с застежкой. Нужно было заниматься распространением, понять, как рассылать клиентам покупки и при этом не привлекать внимания. Нужно разбираться с финансами, создавать аккаунт для онлайн магазина, не говоря уже про обслуживание самих покупателей. После репетиций придется постоянно тратить время на то, чтобы бегать на почту и отправлять посылки нетерпеливым клиентам.
Эдвин решил попробовать все сразу. Продавать перья на форуме и на eBay, и, в то же время, частным порядком попытаться выйти на связь с людьми, которые, как он знал, могут себе позволить приобрести целую птицу.
Выложив тушки на темно-серую ткань, Эдвин настроил камеру так, чтобы как можно выгодней снять наиболее привлекательные для собратьев по хобби участки. Бирки со штампом «МУЗ. БРИТ.», привязанные к ножкам птиц, он тщательно скрыл.
После этого Эдвин принялся за сбор первого урожая, начав ощипывать пинцетом ярко-оранжевые перья с грудки «индейской вороны». Несколько лет назад его отец выложил две с половиной тысячи долларов за целую тушку плодоеда, оказавшуюся в продаже после смерти одного нью-джерсийского коллекционера. На финишной прямой ему удалось обставить целую толпу остальных вязальщиков, с нетерпением караулящих под дверью. Однако Эдвин никогда не смог заставить себя выдернуть из этой тушки все перья. Теперь же, когда перед ним на столе лежало сорок семь штук, ощипывая птицу, он не испытывал никаких угрызений совести. Черное оперение, оставшееся на спинке, не представляло для вязальщиков мушек никакой ценности, так что, ощипав перья с грудки и рассортировав их по парам, Эдвин выкинул тушку в большую картонную коробку рядом со шкафом. Потом приступил к следующей. Вскоре перед Эдвином оказалась небольшая горка пакетов с разложенными по ним перьями. Один пакетик, в котором лежало всего шесть перьев размером где-то с ноготь мизинца, мог потянуть на сотню долларов.
Готовясь к надвигающемуся отъезду на летние каникулы, Эдвин запаковал птиц и пакетики с перьями в большую картонную коробку. Чтобы сохранить коллекцию от насекомых, которые могли ей заинтересоваться, он бережно разложил по коробке шарики от моли. А потом спрятал в шкафу, навесив для сохранности еще один замок. Все, что он хотел продать, к моменту его возвращения было готово к продаже. Пока Эдвин не забывал снимать с тушек бирки перед отправкой к покупателю, никто не смог бы и заподозрить, что они из Тринга.
Через неделю после ограбления, когда Эдвин сел в самолет, чтобы лететь домой, никто так и не начал его искать. В Тринге еще даже не обнаружили пропажи.
10
«Весьма необычное преступление»
20 июля 2009 года, – месяц спустя после кражи, – Марк Адамс, как обычно, с утра пришел в музей на работу. Ему было сложно даже представить, насколько паршивым окажется этот день. Сопровождая очередного ученого, получившего доступ в хранилище, по освещенному люминесцентными лампами коридору, Адамс показывал шкафы, где хранились различные семейства и роды птиц. «Вот здесь находятся
С колотящимся сердцем Адамс выдвинул следующий ящик. Пусто. Еще один. С тем же результатом. За исключением одной тушки, завалившейся в самый дальний угол, от этого вида остались только тушки молодых птиц, еще не отрастивших вишнево-оранжевых перьев на грудке.
Немедленно была объявлена чрезвычайная ситуация, и все сотрудники Тринга рассыпались в поисках возможных пропаж. Проверив остальных птиц с ярким оперением из семейства котинговых в соседних шкафах, обнаружили еще больше пустых ящиков. Отсутствовало множество экземпляров ошейниковой котинги. Когда распахнули шкаф, в котором хранилось семейство трогонов, к которым относится гватемальский квезал, то и там были пустые ящики. Когда проверка дошла до райских птиц, оказалось, что пропали десятки тушек, – и среди них пять, отловленных самим Уоллесом. Остались только невзрачно окрашенные самки.
Пришлось звонить в хартфордширскую полицию и сообщать, что дело о разбитом окне придется открывать вновь.
В течение следующих недель были просмотрены все полторы тысячи шкафов и выдвинуты многие тысячи ящиков. Безутешные хранители коллекции были в шоке: пропали двести девяносто девять птиц, шестнадцати разных видов. Еще рано было говорить что-то конкретное, однако чувствовалось, что преступление не имело никакого отношения к науке, – одержимый орнитолог, пытающийся собрать полную коллекцию, видов забрал бы и самок, и неперелинявших молодых птиц. Поиск продолжался, и стало понятно, что, кем бы ни оказался вор, он охотился за экзотическими птицами со сверкающим оперением.
Однако, кому бы могло понадобиться столько мертвых птиц?
Сержанту уголовной полиции Адель Хопкин, отправившейся в музей, этот вопрос поначалу показался смешным. Адель проработала в полиции почти двадцать лет, став следователем за несколько лет до ограбления музея. Это была мать-одиночка с каштановыми волосами до плеч, с мягкими манерами, но проницательная и требовательная, – у нее был опыт и службы в штатском, и участия в операциях под прикрытием. Адель довелось поработать и в отделе по борьбе с наркотиками, и быть занятой в программах обеспечения районной безопасности по защите уязвимых слоев населения от притеснений и мошенничества. Сейчас, будучи сержантом уголовной полиции, она руководила командой полицейского участка графства Хартфордшир, занимаясь расследованием краж со взломом, грабежей и разбойных нападений.
В самом музее Адель была нечасто, хотя жила поблизости. До сообщения о краже она никогда не слышала об Альфреде Расселе Уоллесе и плохо понимала важность значения орнитологической коллекции Тринга. Тем не менее, ей было ясно, что из-за упущенного времени, которое понадобилось музею на обнаружение преступления, расследование будет сложным. Кем бы ни был преступник, у него была хорошая фора: если бы какому-то ученому не понадобились тушки красногрудого плодоеда, еще неизвестно, сколько бы времени прошло, пока кто-то заметил, что чего-то недостает.
Записи с камер наблюдения хранились всего двадцать восемь дней, а со времени кражи прошло уже тридцать четыре. Однако, как не было грустно признать, Адель сомневалась, что записи могли бы помочь раскрыть преступление. В самом Тринге особого видеонаблюдения не велось, и на всей дороге от станции до города камер тоже не было. «У нас там на протяжении шести километров нет вообще ничего», – подвела итоги Адель.
Не были ясны ни мотивы вора, ни метод, которым он действовал. Всех птиц украли сразу, или воровали на протяжении месяцев и даже лет? Последний раз полную инвентаризацию коллекции проводили лет десять назад. Преступник был один, или их было несколько? Они приехали на машине или добирались пешком? Может быть в деле замешана преступная организация? Криминальная сеть, известная под разными именами, – «Ирландские путешественники», «Раткильские бродяги», «Банда мертвого зоопарка», – в течение многих лет совершала серийные ограбления музеев по всему миру, включая Великобританию, похищая рога носорогов и китайский нефрит.
Вначале Адель подозревала внутреннее преступление, – что кто-то из музейных работников выносил ценные экспонаты в карманах, по нескольку штук за раз, но быстро отбросила эту гипотезу. В опросах сотрудников Тринга было видно, насколько сильно те переживают пропажу.
Адель попросила показать ей разбитое окно. Полиция его осматривала, когда заводили дело, но следователь захотела взглянуть еще раз сама.
Окно находилось примерно в двух метрах над землей. Достаточно высокий человек мог бы, подтянувшись, залезть в него, но это было непросто. Адель внимательно осмотрела пространство под окном, и ее взгляд упал на сетку, натянутую, чтобы ловить отваливающуюся штукатурку и мусор с крыши. Свесившись вниз, Адель нашла среди битого стекла кусок латексной перчатки и стеклорез. Один из осколков был испачкан в крови. Упаковав улику, которую пропустили коллеги, Адель отослала ее в государственную судебную лабораторию.
Пока Адель обследовала место преступления, музей начал осознавать масштабы кражи и необходимость сообщения о ней широкой публике. Это был позорный удар, – утрата такого большого количества неповторимых образцов создавала огромный пробел в научных данных. Легкость, с которой было совершено преступление, еще сильнее все ухудшала.
Вместе с подсчетом утраченных экспонатов у сотрудников Тринга росло чувство, что они не справились со своей ролью стражей науки. Тяжелее всего воспринял кражу Марк Адамс, считавший себя и своих сотрудников всего лишь звеном в многолетней цепи хранителей коллекции, которым были доверены образцы. Они не оправдали этого доверия.
Однако, Тринг не в первый раз подвергся разграблению.
В 1975 году у входа в музей появился мужчина в инвалидном кресле, который хотел встретиться с хранителем коллекции птичьих яиц. Мужчину звали Мервин Шортхаус. По словам Шортхауса, он стал инвалидом после несчастного случая с электричеством на работе, и теперь в его жизни осталась одна радость, – птичьи яйца. «В музее его пожалели», – вспоминал Майкл Уолтерс, ответственный за коллекцию птичьих яиц в Тринге, и разрешили доступ. За следующие пять лет Шортхаус успел навестить Тринг восемьдесят пять раз, пока один из кураторов что-то не заподозрил, и не выследил, как тот потихоньку прячет яйца в карман. Полиция задержала Мервина на выходе из музея. В его мешковатой одежде, – а также в машине, – было обнаружено пятьсот сорок яиц. Еще десять тысяч яиц оказались у него дома. Выяснилось, что «несчастный случай с электричеством», в результате которого Шортхаус стал инвалидом, тоже произошел во время кражи, когда Мервин попытался срезать кабель с высоковольтной линии.
Во время суда обвинение жаловалось на «неисчислимый ущерб, нанесенный части национального наследия» и предоставило доказательства, что Шортхаус продавал украденное в частные коллекции, убирая все опознавательные знаки, чтобы замести следы. Шортхауса приговорили к двум годам заключения. Уолтерс же провел следующие двадцать пять лет до конца своей карьеры, пытаясь компенсировать урон, нанесенный целостности коллекции.
Другое печально известное дело началось тем, что полковнику Ричарду Майнерцхагену за незаконный вынос образцов попытались запретить доступ в Орнитологический зал Британского музея. Однако Майнерцхаген был офицером, отличившемся на службе в Леванте во время Первой Мировой войны, а также весьма активным орнитологом и птицеловом. Он сумел убедить лорда Уолтера Ротшильда отменить этот запрет. Всего лишь восемнадцать месяцев спустя полковник снова получил доступ в музей, и следующие тридцать лет смотрители продолжали подозревать, что тот крадет птиц. После смерти Майнерцхагена в 1967 году вся его коллекция, размером в двенадцать тысяч образцов, была передана музею. И еще несколько десятков лет научная общественность не догадывалось, что на самом деле затеял Майнерцхаген. Пытаясь придать себе, как знаменитому коллекционеру, больше веса, он подменял бирки птиц, собранных другими орнитологами, на фальшивые ярлычки со своим именем, и обманным путем присваивал себе их открытия. Факт, что ему удалось такое провернуть, поставил под сомнение достоверность бесценных биографических данных на бирках многих видов. Но в тот раз хотя бы ничего не пропало.
Доктор Прис-Джонс, ответственный за коллекцию птиц музея, последние двадцать лет провел впечатлающее количество времени в попытках оценить степень полковничьего мошенничества. Кроме того, он знал о серии краж птичьих тушек из музеев, хранители коллекций которых не спешили придавать случившееся огласке. В период с 1998 по 2003 годы Хендрикус ван Лёвен, работающий дезинсектором в австралийском музее, украл более двух тысяч черепов и скелетов. Благодаря работе он получил неконтролируемый доступ к коллекции в ночные часы, и этим воспользовался. Совсем недавно птичьи тушки были похищены из Музея естественной истории в Штутгарте, – в основном, из семейства котинговых. Вор так и не был найден, и, как часто бывает в таких случаях, кражу замолчали.
Прис-Джонса очень интересовало решением проблем, с которыми сталкиваются музеи естествознания по всему миру. В ноябре 1999 года он провел в Астон Клинтон конференцию под названием: «Зачем нужны музеи: орнитологические архивы Эпохи массового вымирания». Музеи естествознания Европы, в которых хранится почти четыре миллиона птичьих тушек, были представлены ста тридцатью научными сотрудниками. Самым престижным среди музеев был Тринг, чья коллекция насчитывала в четыре раза больше образцов, чем у следующего по величине Центра естественного биоразнообразия в Нидерландах, и совершенно затмевала те несколько тысяч экспонатов, что хранились в музеях Люксембурга, Норвегии и Италии. Однако, все музеи сталкивались с аналогичными проблемами: государственное финансирование сокращалось, а угрозы краж оставались прежними.
По итогам конференции была организована электронная доска объявлений для хранителей орнитологических коллекций в Европе. Она должна была объединить широкое сообщество музейных работников и экономить им время, держа в курсе последних веяний спроса на черном рынке. Если какой-то музей подвергался нападению организованной преступности, остальные хранители всего мира были настороже. Тринг вызвался разместить у себя сервер этой сети.
Однако в данном случае сеть не сработала: сотрудники Тринга даже не подозревали, что украденные виды птиц начали представлять для воров какую-то ценность.
Поделиться книгой: