Помоги проекту - поделись книгой:
Стравинский нахмурился. Мясин, уже фантазировавший, как он будет ставить спектакль на эту музыку, от неожиданности приоткрыл рот. Пуленк замер у рояля с гримасой боли на лице. Мися сдерживалась, чтобы не закричать: «Серж, не надо, ты не можешь обидеть такую музыку!»
– Вы написали гениальное произведение, но я – мы! – мы не будем это ставить. П-простите, Равель, дорогой, уж простите, – заключил Дягилев, несколько раз постучав рукой по подлокотнику кресла, будто подтверждая свое заключение.
Композитор страшно побледнел и принялся собирать ноты, несколько листов упали на пол, он их подбирал, неловко наклонившись, потом присев на корточки. Пуленк смотрел на него с сочувствием и болью, от растерянности даже не пытался помочь. Мися еще не успела прийти в себя, а Равель уже направился к двери.
– Вы не останетесь? – зачем-то спросила она его у дверей в прихожей, схватив за рукав. Он не ответил, даже не посмотрел в ее сторону, молча высвободив руку.
– Тоша, ты хотела поговорить? – Серт вышел за ней.
– Не сейчас, – ответила она. – Я… я слишком… мне просто плохо, – Мися чувствовала, что вот-вот расплачется. Она вернулась в свое кресло в гостиной. Мясин сидел, хлопая длинными ресницами. Пуленк, обычно жизнерадостный, так и стоял у рояля с выражением ужаса на лице. Стравинский молча закурил и вышел на балкон.
– Чувствуется, что Равель был на войне и она его разрушила, – произнес кто-то.
– А я услышал приговор эпохе, выраженный удивительно красочно, – сказал Вальтер Нувель задумчиво. – Не понимаю я тебя, Сережа. Это великая музыка, – добавил он по-русски, – возможно, лучшее, что я слышал в жизни.
– Кому-то нужна картина трагедии нашего века, Валичка? – тихо ответил Дягилев. – Я хочу поставить новый балет, не более. А балет – это… это другое.
– Мне кажется, Серж, когда-нибудь ты очень пожалеешь! Что с тобой? – сказав это, Мися закрыла лицо руками и расплакалась.
– Я знаю, что делаю, – насупился Дягилев. – Оставьте меня в покое все.
Серт пошел на кухню и отпустил официантов, потом вернулся к жене и стал гладить по волосам, склонившись над ней.
– Тоша, хватит, ну успокойся, – шептал Серт, он был похож на огромного доброго гнома, утешающего ребенка. – Ты не виновата. Никто не виноват. Эта музыка обязательно будет жить, ну поверь.
– А мы?! – Мися с громким всхлипом бросилась на шею мужу и прильнула к нему.
– Пафка, иди позови такси, пожалуйста, – попросил Дягилев.
– Сейчас будет ливень, придется ждать, – сообщил Стравинский и с грохотом прикрыл огромные двери балкона. Сначала зарокотал гром, и вот уже ливень застучал по стеклам.
В тот вечер Серт остался дома, и хотя он лег спать в своем кабинете, Мися была счастлива. Ей показалось, что пала некая стеклянная стена между ними, отступил морок отчуждения. Утром они завтракали вместе. Серт вел себя скованно, молчал и потом отправился в мастерскую, однако, прощаясь, сказал ей «до вечера» и даже, как в былые дни, сообщил служанке, что бы он хотел на ужин. Сейчас Мисе было этого достаточно. Она решила, что хватит прозябать в странном кошмаре, вполне возможно ею же самой и придуманном.
Проводив Серта, она взяла в руки свое самое любимое «японское» деревце с нефритовыми листочками и стволом из кораллов и отправилась на Монмартр. Париж этим ранним днем – или же поздним утром – показался ей дружественным и праздничным. Она пошла пешком, смотрела на лица прохожих и мысленно желала счастья каждому человеку, которого встречала. Дерево Мися придерживала локтем правой руки, кроной вперед, листья позвякивали на ходу. Она видела, что прохожие радостно улыбаются, завидев ее, такую нарядную и добрую, с разноцветным деревом-букетом. Она шла не меньше часа и наконец, порядком устав, оказавшись на Монмартре, стала разыскивать отель, где жила семья Мдивани. Поднимаясь в гору по улице Лепик, она начала задыхаться и здесь впервые подумала, что идея в июльский день пройти пешком пол-Парижа была не очень удачной. Улица Лепик – мешанина из двухэтажных лачуг и каменных четырехэтажных домов, тесно прилепленных к друг другу, – выглядела безрадостно и была нескончаемо длинной. Обнаружив вывеску «Отель Версаль», Мися сразу поняла, что это никакой не отель, а дом с меблированными комнатами. Мися вошла в маленькое кафе на первом этаже и спросила о Мдивани.
– У них две комнаты на самом верху, мадам, в мансарде, – человек за стойкой протирал граненые стаканы. – Вход через парадный подъезд, там, мадам, – указал официант на улицу.
Мися уловила русский акцент.
– Они дома?
– Не могу знать, мадам, – четко ответил официант, похоже, он был бывшим военным.
В подъезде не было ни швейцара, ни консьержки. Да и негде им было бы там разместиться, слишком узкой и темной была лестница. Мисю напугал запах сырости, кошачьей мочи, тоскливый запах бедности. Поднявшись выше четвертого этажа, к комнатам прислуги, она отругала себя за эту прогулку. Деревце из камней теперь казалось ей тяжелым и неуместным. Мися почувствовала, что потеет и у нее начинается одышка. Оказавшись перед низкой дверью в мансарду, она громко постучала. Никто не открыл, и Мися с досадой, поставив дерево на пол, стала бить ногой в эту дверь.
– Зачем только я сюда притащилась, идиотка! – воскликнула она, оглядывая серую лестницу и единственное на всей лестнице мутное окно. Ей захотелось поскорее выбраться из этого жалкого района. – Скажите, – спросила она у официанта, снова зайдя в кафе внизу, – можете найти для меня листок? Их дома нет, напишу записку.
Официант дал ей листок и огрызок карандаша. Мися осмотрела кафе, и хотя ей очень хотелось лимонада, шампанского и кофе – именно в такой последовательности, – она решила, что здесь она их пить не станет.
– Передадите им, ладно? – Мися достала из сумки десять франков и приложила к записке, где написала, что ждет сестер Мдивани и их отца на обед в любое удобное для них время. О визите просит предварительно сообщить по такому-то номеру телефона, отель «Мёрис».
– Будет исполнено, мадам.
Мися поспешила прочь.
– Мадам! – закричал официант пронзительно. – Вы вещь забыли!
Он догонял ее с деревом в руках.
– А может оно остаться в вашем кафе? – остановила его Мися. – Это дерево!
– Дерево, мадам? Оно здесь не очень, не подходит… – задумался официант, оглядывая стены с фотографиями неизвестных Мисе городов и больших кораблей, где на палубах стояли и тревожно смотрели в объектив люди с серьезными лицами.
– А название «Версаль» – вам что, очень подходит? При чем здесь Версаль, ага? – вдруг набросилась на него Мися. – Сами не знаете?! Я, между прочим, пол-Парижа с ним по жаре прошла.
Глаза официанта расширились, но он остался стоять прямо, держа японское дерево перед собой на вытянутых руках, будто боялся испачкаться.
– По крайней мере, – сказала Мися, слегка обидевшись, – оно денежное, к вам деньги пойдут.
Она достала из сумки еще десять франков и поместила их на крону, но быстро забрала бумажку и, порывшись в сумке, нашла там двадцатифранковую банкноту:
– У меня, знаете, благодаря этим деревьям всю жизнь деньги, деньги… девать их некуда, ага! – и она пристроила двадцать франков на ветку. – И у вас будет так же!
Официант следил за преображением плодов волшебного дерева с детским изумлением.
– Вот видите! – произнесла Мися торжествующе и покинула кафе.
Она зашагала вниз, размышляя, что для такой прогулки надо было взять, конечно же, зонтик от солнца. Оказавшись на площади Тертр, Мися, устроившись в кафе, заказала шампанского. Она долго сидела, наблюдая, как женщины из старых окрестных домов ведрами набирают воду в колонке на площади. Они качали воду, обменивались новостями и смеялись, женщины были одеты в длинные серые юбки и черные сатиновые кофты. Мися подумала, что, скорее всего, их мужей забрала война, поэтому приходится самим делать тяжелую работу. Встречи у водокачки – их развлечение, для них это и театр, и газета, и синематограф. Допив свой бокал, Мися попросила официанта вызвать такси и поехала на авеню Монтень.
В театре к ней вернулись силы. Все здесь Мисе напоминало, кто она есть и какая у нее уникальная жизнь. В театре «На Елисейских Полях» все было устроено по ее вкусу – ни одной прямой линии, изящная, вычурная роскошь: красное дерево, медные под золото украшения перил и медальонов, вычурные, словно изнемогающие от собственной красоты, лестницы. Она знала все пикантные истории этого театра, помнила скандалы, которых было немало. Хотя зданию театра всего-то было семь лет. Каждый уголок здесь был ей знаком и приветствовал ее: это с Мисей советовался Морис Дени, показывал ей эскизы огромного купола, поразившего парижан. А под потолком, рядом с огромным мистическим цветком-куполом, Эдуар Вюйар изобразил ее, Мисю, за фортепьяно.
Она сидела здесь в зале бессчетное количество раз, кричала из ложи, во время скандалов могла стукнуть зонтиком нахала, который освистывал спектакль или просто мешал ей слушать музыку. И за кулисами этого театра Мися чувствовала себя как дома. Иногда ей казалось, что этот театр – ее душа, даже выглядит похоже, здесь Мися чувствовала себя легкой и молодой навсегда.
– Я пришла рано или слишком поздно? – весело бормотала она, заглядывая в гримуборные. – Провалились все, что ли? Попрятались? Ку-ку, это я! Я!
Ни в зрительном зале, ни в кабинете директора никого не было. Услышав жалобные тихие звуки за одной из дверей, она пошла туда. Это всхлипывала Лидия Соколова, солистка, одна из лучших балерин труппы, что-то черное бесформенное копошилось у ее ног.
– Мой бог, откуда он здесь? – поразилась Мися.
– Мики… его отдали мне. Мики, хороший, хороший… – монотонно повторяла Соколова и продолжала плакать.
– Но ведь – ведь! – это же подарок?!
– Наигрались, значит, – шмыгнула носом Лидия Соколова. – Иди ко мне, мой Мики, – позвала она нежно.
Мисе много раз приходилось утешать подопечных Дягилева. Балерины были девушки чувствительные, иногда несчастные, часто капризные и ревнивые. Странным было то, что плачет именно Соколова – спокойная англичанка, женщина рационального ума. Балерина родилась и выросла в Лондоне, на самом деле звали ее Хильда Маннингс, с этим именем она и прожила до двадцати трех лет. У Дягилева она стала работать во время войны, заменив Карсавину, которая в то время «застряла» в Петербурге.
– Кто тебе его подарил, – уточнила Мися, указав на существо, тычущееся носом Соколовой в ногу, – Лёля или сам Серж?
Не ответив, Соколова повернулась к зеркалу, увидела свое опухшее лицо, покрасневший нос и, шмыгнув носом, горестно закрыла глаза.
– Что у них там случилось? – встревожилась Мися.
– Не знаю, мадам Серт. Но я могу потерять и работу, и мужа, – сказала Соколова, легко похлопывая пальцами по щекам и задержав дыхание.
– Из-за собаки, что ли?
– Помогите мне, пожалуйста, – попросила Соколова. – Объясните Дягилеву, что я ни в чем не виновата! Это Леонид в последнее время ведет себя странно. Даже более чем странно. Недавно после репетиции пришел сюда, стал хвалить меня за работу. Я репетирую девушку-жертву в «Весне»… ну, я просто хорошо танцевала, старалась очень. – Балерина помедлила. – Леонид пришел, обнял меня, поцеловал, сказал, что благодарен мне за мой талант. И вдруг вижу – в дверях стоит Дягилев, смотрит на нас вот так, – Соколова насупила брови, изобразив грозный взгляд.
– Подумаешь, поцеловал, – усмехнулась Мися. – Да ну, Серж не станет обращать внимания. У тебя же муж!
– Думаете? – Соколова посмотрела с надеждой. – Но Леонид всегда такой сдержанный, а тут переменился, стал, будто нарочно, оказывать мне знаки внимания. Вот, Мики мне отдал. Да, я люблю собак и жалела малыша, ведь они совсем не заботились о нем. Иногда я приносила Мики что-то поесть, гуляла с ним, когда могла… но чтобы вот так, отдать! Словно ненужную вещь! Они, конечно, меня не спросили… Мики, малыш, – позвала Соколова. Щенок тут же оставил игрушку, которую грыз в углу, и подбежал. – Он очень сообразительный. Лапки дает, до улицы терпит, совсем не гадит, и это всего в три месяца! Вот какой! Когда нам с вами было по три месяца, мы ничего этого не умели!
– Ну, поцеловал тебя один раз – чего тут особенного? – повторила задумчиво Мися, ее не особенно заинтересовали таланты щенка.
– Не только это, – покачала головой Соколова. – У нас недавно была вечеринка, без Дягилева. Леонид выпил и стал громко говорить, что намерен уйти из «Русского балета», бежать, причем со мной! Я впервые слышала об этом, честное слово, мадам Серт! Я стала возмущаться! Но слова Леонида услышали все. Я уж не говорю, что там был мой муж… я уверена, все сразу передали Дягилеву.
– Что это с Мясиным? – поразилась Мися. – Заболел, что ли?
– Мадам, я мужа люблю, а Николай потом стал мне устраивать сцены, он думает, что не мог Мясин говорить так без моего согласия. Я уже неделю не высыпаюсь из-за скандалов, а с утра должна работать. Скажите, мадам Серт, как Мясин может так поступать со мной? Я боюсь теперь смотреть в сторону Дягилева! – Соколова всхлипнула. – Вдруг он меня выгонит? Мы должны ехать в Испанию, потом в Рим, вдруг он меня не возьмет? Я ничего не умею, только танцевать, – жалобно добавила она.
– Какое выгонит? Кто тогда работать будет? Ты хорошая балерина.
– Я не знаю, все что угодно может быть, если Дяг разъярится. Он может и «Весну» отменить вообще, чтобы обойтись без меня и наказать Леонида, да мало ли что еще… А вы не могли бы Дягилеву объяснить, что я ни при чем? Это было бы так хорошо, мадам… Спасите наш брак, умоляю!
– Лидия, привет, помоги! – в дверях сделала книксен новая балерина труппы, молодая англичанка Верочка Савина, настоящая фамилия ее была Кларк. Верочке очень шло голубое платье с бантами. – Мадам Серт, здравствуйте. Лидия, хотела спросить у тебя. Извини пожалуйста, что прервала ваше общение, – добавила Верочка.
«Еще одна прелестница», – Мися в последнее время стала обращать внимание на молодых женщин. Балерина была, наверное, ровесницей Руси. Но в облике грузинской княжны – кудрявого, часто веселого ангела – все же чувствовалась горечь, даже трагизм, прошлое оставило отпечаток на ее лице. А Верочка Савина смотрела на мир без испуга и доверчиво. Похоже было, что сейчас Верочка была единственным человеком в труппе, не догадывающимся об отношениях Мясина с импресарио.
– У меня есть вопрос, Лидия, – продолжала Верочка очень быстро, по-английски. – Представляешь, Леонид сегодня наконец-то пригласил меня на свидание. Я так обрадовалась, что плохо поняла.
Мися в юности прожила в Лондоне больше двух лет и отлично знала английский.
– И ты… о чем ты хочешь спросить? – произнесла Соколова-Маннингс, зная, что Мися все понимает.
– Он очень нежно мне шепнул: приходите сегодня в семь вечера к Триумфальной арке. Представляешь? Я волнуюсь… мне хорошо в этом платье, правда? – Верочка разглаживала банты, поворачивала голову, играя локонами.
– Тебе идет, – Соколова взглянула на Мисю искоса, показав ей бровями: «Вот видите, я не виновата».
Мися отвернулась, чтобы не спугнуть Верочку.
– Одного боюсь: Триумфальная арка большая, я не очень поняла, где точно он будет меня ждать. Он говорил быстро по-французски, а я переспросить стесняюсь… Справа? Слева? Вдруг мы потеряемся. Там ведь много народа, да? Что мне делать? О, мой бог, я так рада, что он решился! – пропищала Верочка Савина.
Соколова задумчиво гладила щенка, тот жмурился.
– Верочка, – усмехнулась Мися и продолжила по-английски: – вы в семь часов подойдите к Триумфальной арке, встаньте там посередине и сделайте вот так! – мадам Серт подняла руки широким жестом.
После истории с японским деревом сестры Мдивани пришли к Мисе на обед, потом один раз пришли с отцом. И в конце концов, как и хотела Мися, Русудан стала заходить к ней запросто. Но чаще они встречались в кафе. «Словно подруги. Или как мать со взрослой замужней дочерью», – рассуждала Мися. Во время их встреч юная скульпторша рассказывала о потрясениях последних лет: волнения в Батуми и поспешный отъезд большой семьи. Полтора года в Стамбуле, там они с братом подростками пытались заработать, устроившись чистить ботинки прохожим. Руся вспоминала о днях и ночах на разных пароходах, о скоротечной болезни матери, об отъезде братьев в Америку. Руся скучала по братьям, очень любила их, особенно Алекса, младшего.
– Моя мечта – поехать к ним. Я бы так хотела, так хотела, – повторяла Руся, ее прозрачные глаза мечтательно замирали, на лице появлялось выражение удивительной нежности, – увидеть Алекса, обнять, мы с ним вообще не можем друг без друга! – Мися не могла налюбоваться на Русудан, когда та говорила о любимом брате.
Жожо старался не попадать на эти встречи или же сразу уходил с испуганным видом. После его первого тихого исчезновения Мися боялась, что он не придет ночевать, но Жожо все же вернулся из мастерской ночью, прокрался в свой кабинет и спал там, тревожно вздыхая, ворочаясь. Мися не спрашивала, но верила, что грузинка больше не работает в его студии. Ей хотелось бы проверить свое предположение, но она и раньше очень редко бывала в студии Серта, а теперь явиться туда казалось невозможным.
Сознание Миси пребывало в постоянном возбуждении, словно прожектор, крутящийся в поиске неприятельских угроз.
У Миси было двойственное чувство, когда она слышала, что Русудан жаждет отправиться Америку. Конечно, если бы грузинка уехала (и вышла бы замуж за американского миллионера), это избавило бы Мисю от страха, что Жожо вдруг снова решит, что влюблен. С другой стороны, Мися ловила себя на том, что привыкла слушать Русудан, разглядывать ее свежее лицо, любоваться глазами мечтательного олененка. Мися привыкла представлять экзотический город, где прошло детство девушки, тот печальный пароход изгнанников и обольстительных братьев Мдивани, которые за несколько лет успели покорить и звезд Голливуда, и самых известных богатых красавиц американского высшего общества. Она думала о судьбе этой семьи как о грандиозном сюжете, который день за днем, главу за главой ей рассказывает один из персонажей.
– Ты работаешь сейчас, Руся? Делаешь что-нибудь?
– Да-да! Пришел японец и заказал портрет, бюст самурая, – рассмеялась девушка, и так заразительно, что Мися тоже начала смеяться.
– А куда он пришел?
– У меня есть мастерская, маленькая комната на Монмартре, недалеко от дома, – Руся опускала глаза.
«Жалеет она, что больше не видит Жожо? Все равно ей? И вообще, правда ли это? Может, они просто стали осторожнее?» Мися, привыкшая читать по лицам самых сложных людей – художников, писателей, композиторов, – сейчас терялась, снова и снова вглядываясь в переменчивое лицо Руси. «Наверное, они и правда больше не видятся. Если это так, то немного жалко Жожо. Он бы, наверное, хотел сейчас быть на моем месте», – думала Мися, заказывая еще полдюжины пирожных для девушки.
– Вы потрясающая, мадам Серт, – сияла Руся. – Думаю, что таких женщин, как вы, больше не живет сейчас на земле.
– Что во мне необыкновенного? – фыркала Мися, чувствуя, что нестерпимо завидует молодости собеседницы. Впервые завидует кому-то. «Вот что нельзя купить, лет десять, скинуть бы всего лет десять… но никому не удавалось, ни за какие сокровища».
Красоте другой женщины она уже завидовала, но лишь однажды. Это было, когда второй муж, Эдвардс, увлекся самой знаменитой актрисой Парижа тех дней, мадемуазель Ансельм. Мися стала себя с ней сравнивать, пыталась подражать, прицепила фотографию Ансельм в будуаре у зеркала. Даже страдала, но совсем недолго, пока не встретила Серта. Тогда все разрешилось к лучшему: влюбленный Эдвардс хотел развода и дал Мисе хорошее содержание.
«Господи, ну почему это не моя дочка, не наш с Жожо ребенок? А может, – мелькало в голове у Миси, – может, нам удочерить ее? Надо поговорить с ее отцом. Но тогда она вообще всегда будет рядом с нами, это опасно».
– Мне кажется, вы умеете жить только по собственному разумению. Таких женщин в мире, может быть, только две – вы и королева Мария Румынская. Она мой кумир… А мой Алекс такой милый, косолапенький, если бы вы, мадам, его увидели, сразу бы влюбились, – снова начинала Руся.
«Кто это? – терялась Мися. – А, да, брат. Если он хотя бы отчасти такой, как она… конечно, я бы влюбилась. Хоть и косолапенький, – вздохнула она. – И как мило Руся это выговаривает, с невероятной нежностью. Бедный мой, бедный Жожо, он хочет с ее помощью удержать молодость, и самое страшное, что я его понимаю».
– Алекс пишет мне каждую неделю. Да и Серж тоже, и Давид, мой старший брат. Они покорили Голливуд и Нью-Йорк, самые известные дамы в восторге от них! Я бы все отдала, чтобы быть с ними, но папа не хочет отпустить меня в Америку, боится. И билет стоит дорого, – вздыхала Руся. – А вы были в Америке когда-нибудь?
«Как жадно, но в то же время изящно она ест. И худая… может есть пирожные сколько хочет».
Мися наняла повара-японца. Потом через консьержку раздала большую часть своей одежды и теперь ждала возвращения Коко в Париж, чтобы купить новые платья. Она решила бороться за мужа.
Мися поехала в особняк на бульваре Сюше к Колетт, сама себе удивляясь, что за эти месяцы ни разу не поговорила, не встретилась с давней подругой. Муж писательницы, редактор газеты «Ла Матан» барон де Жувенель, недавно съехал из семейного дома к Марте Бибеску.
Когда-то Мися бывала здесь часто, газета «Ла Матан» принадлежала второму мужу Миси. Особняк, отметила она, очень изменился за последние месяцы – буйно разросся небольшой сад, собак и кошек прибавилось. Колетт любила всех животных и неподражаемо писала о них, а больше всего вокруг нее всегда было французских бульдогов, которых она признавала мудрыми личностями.
Страсти в жизни Колетт по накалу можно было сравнить с сюжетами ее книг. Как раз в конце весны вокруг семьи Жувенеля и Колетт вспыхнул неприличный скандал. «Странно, она выглядит вполне обычной женщиной под пятьдесят, нет, не моложе своих лет… конечно, как и я, но эта история любви невероятная. Глядя на такую даму на улице, ни за что не поверишь, что о ней могут говорить подобные вещи», – размышляла Мися, глядя на располневшую, но подвижную Колетт, в которой все было плотно, округло и жизнерадостно. Писательница любила хорошо поесть; ее преданная служанка, она же повариха, готовила превосходно.
Челка писательницы полукружьем закрывала лоб, густо накрашенные глаза подведены стрелками до самых висков, красивой формы губы напоминали полумесяц и были ярко-красными. Несколько лет своей невероятной биографии Колетт провела на сцене, была гимнасткой и участницей эротического шоу. Она привыкла краситься так, чтобы мимика лица была хорошо различима на расстоянии десятков метров.
Поделиться книгой: