Помоги проекту - поделись книгой:
– Можешь мне сказать, почему Жувенель распространяет о тебе мерзкие сплетни? – приступила к расспросам Мися, не притронувшись к угощению.
– Откуда мне знать, о чем именно ты говоришь, – Колетт усаживалась на диване по-турецки; она оставалась все еще очень гибкой. Мися увидела, что кожа на ногах у писательницы загорелая, чулок нет. Колетт недавно вернулась со своей виллы в Сан-Тропе, где каждый год проводила время с мая по сентябрь. Глядя на выгоревшие волоски на ногах Колетт, Мися ощутила чувство, похожее на брезгливость, и сама себе удивилась.
– Я про Бертрана де Жувенель, сына твоего мужа. Такие сплетни… У тебя что, действительно с ним что-то было? – Мися решила спросить прямо. – Не верю.
– Не «что-то было», Мися, а Бертран любит меня. Пока я позволяю ему любить. – Колетт была похожа на довольную жизнью, грациозную, но раскормленную кошку. – Иногда женщина не может запретить поклоняться себе, а иногда не хочет.
– Так это все правда? – Мися помотала головой, не в силах поверить в услышанное. Она подумала, что даже для нее, видевшей в жизни таких разных людей, наблюдавшей самые причудливые любовные истории, все это чересчур.
В 1919 году Колетт издала роман «Ангел мой». «Впервые я написала книгу, за которую мне не придется краснеть», – сообщила она Мисе зимой и прислала подруге экземпляр с дарственной надписью. В романе описывалась история зрелой женщины, которую полюбил сын ее лучшей подруги, и эта связь продолжалась семь лет. Действие происходило перед самой войной. Героиня, сделав над собой усилие, в конце концов с достоинством удалила от себя страстного и слишком молодого человека, чтобы потом однажды проявить слабость и… Что там дальше? Мися книгу не дочитала.
В жизни самой Колетт, но уже после выхода «Ангела», события развивались странно похожим образом, только обстоятельства были гораздо более скандальными. Писательница поразила юношеское воображение своего пасынка, которому исполнилось всего семнадцать. До этого возраста юноша никогда не встречался со второй женой своего отца, но однажды барон Жувенель-старший через суд добился, чтобы мать его сына Бертрана отпустила молодого человека на лето в родовое гнездо. Сам Жувенель-старший выдержал в замке дня три и умчался в Париж к любовнице. Колетт и Бертран Жувенель провели вместе все прошлое лето, отпрыск барона был очарован Колетт, а она помогла ему стать мужчиной. Теперь барон официально подал на развод – и Париж, как и десять лет назад, перед ее вторым замужеством, снова заговорил о Колетт с изумлением и даже с ужасом.
– И мальчик приходит сюда?
– Не каждый день, только когда я позову, – пояснила Колетт спокойно.
– Не страшно тебе? – изумилась Мися. – Прямо в вашем доме.
– У меня нет другого, – лучезарно улыбнулась Колетт. – И чего мне бояться? Особняк этой Бибеску в два раза больше и гораздо роскошнее, между прочим. Жувенель ведь не стесняется там жить.
– Но двадцать пять… у вас тридцать лет разницы?! Разве такое может быть надолго, Габриэль?
– Все проходит быстро, Мися. Боимся мы потерять что-то или нет – оно пройдет, я научилась не думать об этом.
В юности Габриэль Сидони Колетт была литературной рабыней своего первого мужа, издателя Вилли. Она писала романы о молоденькой девушке Клодине, и, неожиданно для ее мужа, книги с этим персонажем стали очень популярными. Вилли требовал продолжения серии про Клодину, запирал молодую жену, чтобы она не останавливалась, а сам шел развлекаться. Спустя десятилетие Колетт, уставшая от измен и унижений, бросила Вилли и стала выступать на сцене в популярных тогда эротических пантомимах. Затем на протяжении шести лет Колетт была подругой маркизы де Бельбёф – дамы, носившей только мужскую одежду, они жили в замке маркизы. После этого несколько тревожных военных лет Колетт прожила в счастливом браке с бароном Жувенелем и родила дочь. Когда Жувенель стал популярным общественным деятелем и дипломатом, у него появились любовницы. И все считали ситуацию нормальной, а страдания Колетт терпимыми, до появления в этой пьесе Жувенеля-младшего.
– А ты ревновала мужа? – спросила Мися.
– Знаешь, я так долго пребывала в бесчеловечных глубинах ревности, что в конце концов научилась устраиваться там и мечтать. Правда, дышать на тех глубинах человеку трудно, как в гимнастическом зале, своеобразном чистилище: адепты ревности живут там жизнью, напоминающей боевые учения солдат. У тех, кто ревнует, развивается необычно тонкий слух, дальнозоркость, бесшумная поступь, обоняние обостряется, как у бабочки, способной уловить малую концентрацию духов за три километра. Ревнивец или ревнивица чувствует веяние чужой незаконной радости издалека. Я слишком долго пробыла в такой военной школе, измучилась на учениях и сбежала оттуда. Захотелось просто жить… А знаешь, сколько сил дает такой прыжок, если решаешься на него?
– Значит, все-таки месть? – уточнила Мися, вспомнив, что роман Колетт с сыном от первого брака довел Жувенеля-старшего, кроме бешенства, до сердечного приступа.
Колетт рассмеялась:
– Месть? Лучше назвать нашу с Бертраном любовь выстраданным чудом.
Выслушав рассказ Миси о Русудан, Колетт вздохнула:
– Ты сейчас очень занята тем, что строишь отношения с другой женщиной поверх головы и сквозь тело своего мужа. Зачем тебе это?
– Хочу ясности, – немного подумав, сказала Мися. – Она хорошая, Русудан.
– Эта ясность нужна только тебе?
– Мне кажется, всем. Мой муж молчит, смотрит то вдаль, то на что-то не видимое для меня. Никогда не смотрит мне в лицо, даже за ужином, когда мы вместе едим, и если я прошу откровенного разговора, то слышу одно: «Мися, не надо! Мися, не начинай!» Он начинает ныть, словно ребенок, – а-а-а! Иногда я все-таки ему что-то рассказываю про свои эмоции, пытаюсь, полагая, что поймала удачный момент, ага. Но потом выясняется, что он все пропустил, думая о своем.
– Между двумя соперницами мужчина находится в нейтральной зоне, и он предпочитает закуклиться. Или, как та обезьяна, закрывает глаза и уши. Мужчина сам неспособен на азартную игру и не любит ее, опасаясь ярости двух женщин, – сообщила Колетт, сощурив один глаз и задумчиво выпустив дым от папиросы.
– Так как мне себя вести? – Мися не всегда улавливала логику размышлений писательницы, а сейчас из-за волнения соображала плохо. – Посоветуй, а?
– Могу лишь рассказать про свою главную ошибку, за которую очень справедливо была наказана, поэтому не советовала бы тебе ее повторять. Как бы мужчина ни клялся в любви, ни божился на Библии, он все же не является твоей собственностью. Не является, – повторила Колетт.
– Но Жожо ведь… – вскинулась Мися.
– Да, и Серт не исключение!
– Он исключение!
– Нет! Хоть Серт и служил тебе больше десяти лет безупречно. Он не твоя собственность, и поэтому… ни в коем случае нельзя его никому дарить! Не принято дарить то, что тебе не принадлежит. Даже если мужчина с радостью переходит в другие руки, он никогда не простит это ни тебе, ни той, которая приняла его в дар. И еще один совет могу дать, мне кажется важный. Я научилась перенаправлять силу любви, отвлекать ее, и тогда иглы ревности перестают терзать… хотя это не сразу происходит, конечно. – Колетт с жаром, с вдохновением принялась за пряное мясо с черносливом, словно на поглощение блюда она направила силу страсти. – Запомни навсегда: нет ничего более нелепого и вредного, чем то, что пошляки называют гармонией любовного треугольника! – сказала Колетт, обгрызая косточку.
«Хороший аппетит и вкус к жизни как-то связаны. У меня сейчас нет ни того, ни другого, – позавидовала Мися. – А как же Шанель – она ведь тоже не ест ничего?» – вдруг вспомнила она.
– Послушай, Габриэль, я страдаю, и ты страдала. Дягилев тоже… а вот Шанель? Как живут такие люди, которые умеют не страдать? Можно этому научиться?
– Никогда не отдыхающая Шанель, насколько я увидела за время короткого знакомства, – это маленький черный бык: взгляд исподлобья, челка до глаз… таких бычков продают на ярмарке в провинции. Она ненамного моложе нас, да? Но она человек другого времени, она – в будущем. Шанель шагнет в другую эпоху, где будут прославлены люди рациональные и меркантильные, умеющие все просчитывать. Возможно даже, эти будущие люди сделают Шанель своим знаменем, потому что первопроходцы – самые сильные, яркие, они совершают первый прыжок… Ради этого прыжка она научилась не размениваться на страдания. Страсть она пускает в свое дело! Шанель не принадлежит и не будет принадлежать нашему с тобой миру, миру чувств. И она умеет очень быстро меняться, оставляя предыдущую оболочку. Кстати, надо написать о ней новый очерк, – договорись, пожалуйста, чтобы Шанель пустила меня посмотреть на ее работу.
– Ладно, – ответила Мися кисло, в другой раз она бы оскорбилась тем, что ей навязывают роль посредницы, но сейчас она думала о другом. – А Серж? Он перейдет в другую эпоху?
– Нет. Думаю, Серж Дягилефф останется с нами. Он носит с собой слишком много прошлого, твой бесподобный друг: уже не существующую страну, бывших любовников, блеск прошлой жизни, которая сегодня кажется ему идеальной. Хотя на самом деле она никогда не была такой. Вдовец неизбежно начинает верить, что жена, которую он потерял, была ангелом без изъяна.
Мися не поверила подруге: ей было хорошо известно, какие планы мечтает воплотить Дягилев, как он умеет опережать время. «Колетт всегда грешила абсурдными обобщениями, – рассуждала Мися по дороге домой. – Например, говорила, что в Бретани все служанки рыжие».
Дягилев позвонил Мисе и, попеняв, как обычно, что она забыла о нем, напомнил, что труппа скоро уезжает в Испанию. Он пригласил ее на прощальный ужин в «Ритце». Мися подумала, что надо бы поговорить с Сержем о Мясине, да и о Равеле тоже. Ей казалось, что к работе с Равелем Дягилев непременно должен вернуться, и чем скорее, тем лучше.
За столом собралась дягилевская свита: Стравинский, Валичка Нувель, режиссер Григорьев и Пафка Корибут. Не было лишь Мясина. Дяг сидел, склонив массивную голову к столу, больше молчал. Его угрюмость Мисю раздражала, и хотя она хорошо понимала ее причину, утешать его желания не было. Он почувствовал это, сел рядом и зашептал в ухо:
– Вот скажи мне, миленькая, мы ведь уезжаем надолго, на всю осень. А если бы я не п-позвонил тебе, ты бы про меня не вспомнила?
– Серж, не надо так говорить, ага! – отстранилась Мися. – Это нудно. Я знаю, сейчас идут репетиции «Весны». Не хотела мешать. Ты же сам всегда говоришь, что твое дело превыше всего для тебя.
Пока они шептались, Павел Корибут не спускал глаз с Дягилева, и глаза его выражали столько сочувствия, добра, что Мися невольно подумала: «Вот у Дяга, при всей странности его жизни, есть семья… а у меня что? Если не будет Жожо, то все, я останусь одна».
– Разница в том, что я вот люблю тебя. А ты, моя миленькая Мися? Любишь только то, что я делаю, – Дягилев повысил голос. – «Твое де-ело!» – передразнил он. – Мы до отъезда уже, вероятно, не успеем посидеть вдвоем и поговорить по душам?
В его взгляде Мися увидела надежду, что она возразит ему, как обычно: «Что ты, Серж, я с радостью приду к тебе, завтра же!»
«Стал занудой… но я сама такая же несчастная, у меня нет сил его утешать. Мы провалились, оба».
– Мадемуазель Шанель ведь не в Париже сейчас? – осторожно спросил Стравинский.
– В Биаррице, я уже вам говорила, – проворчала Мися.
– Я просто решил: вдруг она вернулась… мадемуазель мне как-то сказала, что хотела бы увидеть премьеру «Весны» в Мадриде и что она никогда не была в Испании, – сообщил композитор. – Так что, вполне возможно, она приедет туда, присоединится к нашим гастролям.
Мися сделала большие глаза:
– Сами напишите ей, ага, и спросите прямо, Игорь. Что вы ко мне-то все?!
– Я пишу ей, все время пишу, но нет ответа, – стал оправдываться Стравинский.
– Коко не сильна в написании писем, она предпочитает бухгалтерские книги, – не удержалась Мися. – Но я не слышала, чтобы она собиралась в Мадрид. Хотя – как знать? Уговаривайте, Игорь, уговаривайте! – усмехнулась она.
«У Коко появился поклонник-гений! Раньше меня называли „пожирательницей гениев“, а теперь кто я? – Мися была раздосадована. – Она моложе меня всего на десять лет, но у нее будто все только начинается… у меня все летит в прошлое, а точнее, к черту. Это потому, что я с девятнадцати лет всегда была замужем, от этого быстрее состарилась, чтоб им провалиться, моим первым двум…»
– Все же попрошу вас, мадам Серт, помочь мне, – настаивал Стравинский. – Если я уеду в Испанию раньше, чем мадемуазель вернется с Баскского побережья, передайте ей письмо. Вот оно. И расскажите ей, пожалуйста, что в Испании нас всегда принимает королевская семья, мы в Мадриде живем как вельможи, там бесподобные сады и дворцы, я все сам ей покажу… – Стравинский замолчал, заметив усмешку Дягилева и его косой взгляд.
«Все с ума посходили, – Мися засунула письмо Стравинского в сумочку, все больше злясь, – почему я, словно старуха-наперсница, должна вникать в их чувства? Да делайте вы что хотите, что вы все лезете ко мне?» – хотелось ей закричать.
– Лёля много репетирует, чтобы «Весна священная» получилась лучше, чем семь лет назад. Я вот горжусь им, – Дягилев посмотрел на Мисю, но она не знала, как поддержать разговор о Леониде Мясине. К ее радости, к Дягу пересел режиссер Григорьев и они стали обсуждать упаковку декораций перед гастролями.
«И ведь никто не интересуется моей жизнью, – все сидящие за столом сегодня раздражали Мисю. – Хоть бы кто поинтересовался, каково мне сейчас».
«Вот Стравинский с нелепым интересом к Коко. Хотя они и виделись три-четыре раза, не больше. На что он надеется со своей большой семьей? В Испанию зовет, потому что гастроли очень удобны для любовного романа, для адюльтера. В общем, гениальный щеголь Стравинский ведет себя как глупый мальчик. С четырьмя или пятью детьми за плечами. Никакой ответственности, ничего взрослого! Вообще, кто может себе представить отношения рациональной и расчетливой модистки, на которую пашут триста работниц, – и русского композитора?! Бред какой-то. Композиторы избраны природой, но они самый беспомощный, непрактичный народ. Хуже композиторов в этом смысле – только поэты. А вот эти пожилые русские господа, которые везде сопровождают Дяга? Двор Людовика Четырнадцатого просто. На чужбине они и постарели, и отрастили животы, и при этом называют друг друга „Пафка“, „Валичка“, сю-сю-сю… детскими именами. Сидят рядышком, тихонько беседуют по-русски, курят, бесконечно вспоминают и обсуждают свою блестящую юность в Санкт-Петербурге, бани в Москве и еще какой-то чудесный журнал, который они вместе делали в конце прошлого века, пока все не перессорились! Если у них и было счастье, то оно не вернется. Теперь они „круг Сержа Дягилева“, люди словно без собственной судьбы и желаний. Как можно поступать так с собой?»
Она снова взглянула на лицо Павла Корибута – добрейшие глаза его смотрели на Дяга нежно… «Как этот человек не устал служить „Сереженьке“? Они что, вообще не собираются жить своей жизнью? Никогда ни на шаг не отпустят Дягилева? Или это он их не отпускает, воображая, что это его семья?» Иногда, замечала она, Валентин Нувель косится на Корибута чуть презрительно, тот взглядывает испуганно в ответ. Там ведь наверняка свои страсти и ревность, в этой необычной маленькой семье русских эмигрантов?
Мысли ее переключились на Мясина: «Сколько раз говорила Дягу – не надо загонять Лёлю, нельзя его привязывать, пытаться запереть. Лёля не попугай! Если талантливый человек ощутит себя в клетке – обязательно захочет сбежать. Молодой и красивый, образованный, Лёля не будет терпеть вечной слежки и шпионов!»
Но как только Мися покосилась на Дяга, увидела его великолепную сосредоточенность в разговоре с Григорьевым – он на салфетке набрасывал режиссеру схему укладки декораций, – то сразу мысленно стала его защищать: «Конечно, Серж не виноват, что его страх огромен и мучителен. Дяг боится повторения кошмара с Нижинским; сколько сил и любви он тогда вложил в Вацу, сделал его знаменитым на весь мир. В Лондоне, в Нью-Йорке! Весь Париж, все знаменитости знали Вацу и преклонялись перед ним. И как же Серж страдал, когда эта дура украла Вацу, разрушила его! Неудивительно, что он теперь так боится предательства Лёли, а своим страхом все только портит. Как странно люди устроены: когда кто-то из любви вкладывает в них что-то ценное и получается толк, получается по-настоящему большой успех, люди всегда забывают о благодарности. Они присваивают успех, уверены, что всего добились сами, а те, кто им помогал, только мешают. Если Лёля действительно бредит побегом от Дяга, хочет свободы, то, скорее всего, это неизбежно. Хотя для Лёли самоубийственно, в первую очередь для него! Без Сержа он снова станет пустым местом, это точно. Пусть хоть пример несчастного Вацы Нижинского его образумит. Ох… но ожившие творения всегда пытаются доказать, что не зависят от своего создателя».
Мися ушла с ужина, сославшись на головную боль. Завернув за колонну, она на лифте поднялась в комнаты Дяга.
Слуги играли в карты. Считалось, что Василий говорит и понимает только по-русски, а Беппо только по-итальянски, но сейчас Мися увидела, что они живо общаются – и ссорятся, и хохочут.
– Поки сольди, поки сольди, – распевал Беппо. Собирая со стола мелкие монеты и складывая их в карман, он был похож на веселого мошенника, только что обобравшего простофилю. Василий хмурил густые брови и выглядел обиженным.
– Василий, послушай, слушай меня! – проговорила она очень медленно и громко по-французски. – Погоди, сейчас. – Мися взяла какую-то тетрадь, вырвала оттуда листок и написала короткую записку. – Это отнесешь Леониду Мясину. Леонид! Нести! – Она показала. – И ни-ко-му больше, ты понял? Тс-с… Сергею не говоришь, нет! Только месье Леониду Мясину в руки. Все понял? – Она дала слуге пять франков.
Василий кивнул то ли насмешливо, то ли недовольно – из-за бровей и бороды невозможно было понять выражение его лица, оно было всегда хитро-хмурым. Беппо почему-то рассмеялся и радостно потер руки, а Мися сердито погрозила ему кулаком, помня слова Сержа о том, что Беппо всегда обирает Василия в карты.
Она не была уверена, что Мясин придет, в эти дни шли последние репетиции перед гастролями. Но все же надеялась, что написанная ею фраза «Приходи завтра с утра, у меня есть для тебя подарок» подействует. Не то чтобы Мися считала Мясина корыстным, но всем хорошо известно, что ее подарки всегда щедрые.
Мясин пришел. Рядом с Сержем Лёля всегда казался и значительнее, и крупнее, а сейчас перед ней по-балетному прямо сидел худой двадцатитрехлетний юноша с печальными черными глазами, стали заметны оттопыренные уши. В гостиной был накрыт завтрак.
– Хотела с тобой поговорить вот о чем… собственно, я беспокоюсь за Сержа. Понимаешь, ага?
Лицо Мясина осталось непроницаемым. Он пригубил кофе и стал смотреть в окно, вывернув длинную шею, солнце просвечивало сквозь ухо, ставшее розовым. Мися сделала знак прислуге, чтобы та оставила их.
– Понимаешь, Лёля, когда у тебя в жизни есть что-то, даже если это что-то необыкновенное, чудесное, но пришло к тебе давно, ты это счастье в какой-то момент перестаешь замечать. – Мися вздохнула, подумав о своем небрежном отношении к любви мужа. – Но если ты вдруг это теряешь, то очень быстро оказывается, что потеря стала жуткой катастрофой, разрушившей все до трухи.
– Пугаете меня, мадам? – Мясин посмотрел ей в лицо.
«Да, но он и сильный тоже! Странной формы глаза, как две круглые капли неправильной формы, ресницы такие густые, вот-вот зашелестят. Его очень портят уши, они глупые».
Леонид усмехнулся тонкими губами:
– Вы пугаете, что я могу остаться без поддержки и благосклонности Сержа. А я, мадам Серт, боюсь совсем другого. – Он встал и пружинистым шагом подошел к балкону, встал спиной к свету. – Боюсь каждой недели и каждого дня, когда я рядом с Сержем! Теряя надежду, что когда-нибудь снова смогу вернуть себе право собственной судьбы.
– Лёля, я пытаюсь объяснить, что Серж страдает, это несправедливо, пойми… ты должен быть благодарен! – Мися пыталась вспомнить приготовленные для этой беседы аргументы, но вместо этого как загипнотизированная смотрела в глаза Мясина, они, казалось, занимали все лицо. Она увидела в них слезы.
– Я не невольник! – сказал он негромко, вернувшись в кресло напротив Миси. – Разве я дрессированная обезьяна? У танцовщика труппы Дягилева разве не должно быть сердца и воли? – Его голос сорвался, хоть он говорил тихо. – Как считаете?
– Нет-нет, конечно, Лёля, я хотела сказать, что чувства есть и у Сержа, я только про это. Он привязан к тебе, очень… его надо беречь.
– Почему привязанности Сергея Павловича убивают других людей? Если не хотите вспоминать про сумасшедшего Вацу Нижинского, который превратился в животное, то вспомните хотя бы Феликса Фернандеса… вот тогда я испугался, что приду к такому же финалу.
Те, кто видел танец Фернандеса, не мог забыть его хрупкую фигуру; он танцевал на площади, в ресторане, в холле отеля, при свете луны и вовсе в темноте, под аккомпанемент собственных каблуков и щелканье пальцев. Цыганский юноша Феликс Фернандес три месяца занимался с Леонидом, обучая его; готовилась премьера балета «Треуголка» на испанские темы. Леонид делал большие успехи, что было неудивительно – Феликс Фернандес умел выразить саму душу, суть андалузских танцев, больше похожих на древние ритуалы, и он смог увлечь Мясина.
Перед премьерой в Лондоне Дягилев почему-то решил, что на афише «Треуголки» будут имена лишь главных исполнителей, Мясина и Карсавиной. Действительно ли это роковым образом повлияло на Фернандеса? Или, возможно, его болезнь развивалась подспудно и разразилась бы страшным кризисом независимо от этого? Может, сыграло роль то, что он оказался в Лондоне, вне родины? Никто никогда не узнает. Перед премьерой «Треуголки» в Лондоне Феликс Фернандес пробежал до Трафальгарской площади, впрыгнул в собор Святого Мартина в Полях, разбив окно, и стал танцевать фаруку перед алтарем в безлюдном храме. Приехала полиция, невменяемого Фернандеса определили в сумасшедший дом, врачи признали танцора неизлечимым.
– Тогда я понял, что мне надо спасаться, – тихо повторил Мясин. – Иначе сгорю точно так же.
– Ужас, – вздохнула Мися. – Наверное, это и есть жертвы Апполона. Ведь он совсем не доброе божество на самом деле. Апполон – это солнце, которое освещает, но может убить, если приблизишься. Помнишь у Тициана «Истязание Марсия»? Бр-р, ненавижу эту картину.
Мясин кивнул, его лицо, красивое, как у девушки, исказила гримаса.
– Если бы вы знали, мадам, каким был Феликс… глядя на его танец, ты не видел человека, никаких рук или ног, а только столб света! Сверхъестественный дар.
– Это счастье, что он учил тебя и успел много дать, пока не заболел.
– Он принес мне много боли. – Мясин снова встал у балкона, отвернувшись. – Я женюсь на Верочке Савиной, мадам, – проговорил он быстро.
– Ой, Лёля, не надо! – запричитала Мися. – Ты убьешь его, Лёля… Умоляю, не надо так! Пожалей Сержа!
– Я люблю Верочку, – спокойно объяснил Мясин. – Это решено, не надо меня отговаривать.
– Погоди, Лёля… просто выжди, прошу, пока само собой… все как-нибудь пройдет.
«Как бы мне хотелось, чтобы и у меня все решилось само собой», – вздохнула она.
– Вы пригласили меня за подарком, мадам, – сказал Мясин после паузы с усмешкой.
– Ах да, сейчас, – она заспешила в будуар за приготовленным флаконом от Ворта.
– Не надо ничего, прошу вас, я просто пошутил. Сам хотел оставить у вас одну вещь. – Мясин вынул бархатную коробочку, раскрыл, там лежало кольцо из белого золота с двумя камнями, сапфиром и бриллиантом. – Серж подарил мне его пять лет назад, я тогда еще не был хореографом, даже солистом не был. Пусть оно побудет у вас.
– Возьми духи-то, это же просто флакон! А кольцо – нет, Лёля, даже не думай. Оно мне зачем?
– Послушайте, мадам, лишь одну минуту. Это кольцо Серж купил в Лондоне, в антикварной лавке на Мейфэйр, продавец сказал ему, что кольцо с историей, принадлежало очень известному человеку, даже сейчас не буду говорить, кому именно, чтобы вас не пугать.
– Не надо мне рассказывать! Мой муж всю жизнь таскается по этим лавкам, и мне с ним приходится, я вдоволь наслушалась болтовни антикваров, – отмахнулась Мися. – Не пойму только, зачем ты мне его принес?!
– Кольцо обладает особой силой, это я точно знаю, мадам. Оно способно вывести человека на максимум того, что он может дать людям. Все возможности человека с этим кольцом проявляются быстро. Судите сами – кем я был? Робким московским мальчиком, который не мог решить, кем хочет стать, танцовщиком или актером. А в двадцать лет я уже поставил «Парад» с Эриком Сати, Кокто и Пикассо!
Поделиться книгой: