Помоги проекту - поделись книгой:
– При чем тут кольцо?! Это все Дяг, мой дорогой. У него дар раскрывать таланты, ты-то должен понимать. Но если ты так веришь в это кольцо, то носи его, Лёля. Зачем мне принес?
– Оно связывает людей, того, кто подарил, и того, кто его носит. Ну там как Герцога Бэкингема и Бэкона. Ван Дейка и Карла Первого… Я тоже повязан с Сержем этим кольцом как удавкой, так что чем дольше я буду пользоваться его силой, тем крепче буду зависеть от него. А я хочу жениться на Верочке Савиной.
Мисю эти слова пугали.
– Что ты заладил «жениться, жениться», Лёля?! Как же тогда сцена? Если расстанешься с Дягом, ты не сможешь остаться в труппе.
– Сейчас я лучший танцор в мире, премьер труппы! И к тому же превосходно ставлю балеты. Они никак не смогут без меня. Серж поймет и, надеюсь, сможет простить, а если нет, то что же… уверен, что и без Сержа смогу обойтись.
«Он молод и не понимает, что значит в нашем возрасте пережить предательство, не понимает, как мы цепляемся за любовь…» – думала Мися с горечью.
Она твердо отказалась хранить кольцо.
Спустя несколько дней Мися увидела Дяга счастливым. До отъезда в Испанию труппа представила обновленную «Весну священную» на сцене Театра на Елисейских Полях – «для своих» и прессы. Мися сидела в ложе рядом с Дягом и с тревогой думала о том, как будет звучать музыка Стравинского, которая прежде казалась – и ей тоже – такой странной. Волновалась, как будут танцевать Мясин и сбитая с толку бедная Соколова-Маннингс. Но Дяг был сосредоточен и бодр, как всегда на представлениях.
Музыка звучала по-новому: если раньше мелодии были почти не слышны в толще звуков, надо было вслушиваться, чтобы найти их за диссонансами, то теперь Мисе казалось, что она ясно различает торжественные гимны силе природы и времени цветения. Возможно, музыка казалась более мягкой из-за того, что хореография Мясина не была гротескно-судорожной, тяжеловесной – такими запомнились Мисе танцы, поставленные Нижинским семь лет назад. Тогда неуклюжие, угловатые движения, полусогнутые ноги, ступни, повернутые носками внутрь, не только шокировали сами по себе – это было впервые явлено на сцене вообще, – но эти танцы полуживотных подчеркивали в музыке самые резкие ноты, самые крикливые созвучия. Будто действительно тогда на сцену вышло первобытное племя и плясало под примитивную какофонию.
«Наверное, – размышляла она теперь, – все чувствовали ужас Вацы перед жизнью и людьми, который так хорошо совпадал с ужасом этих первобытных людей перед природными катаклизмами. Его страх передавался зрителям через судорожные неуклюжие движения, которые Нижинский навязал танцовщикам. Его глубинный страх проник даже в музыку Стравинского и пропитал ее».
Возмущение людей первой постановкой «Весны священной» было подсознательным – они защищались от болезненного ужаса Вацлава Нижинского, который, очевидно, уже начал сходить с ума. Возможно, толпа чувствовала бациллу сумасшествия, которой был заражен спектакль.
«А вдруг, наоборот, Ваца сошел с ума из-за „Весны священной“? Вдруг правду говорят, что Николай Рерих связан с магическими силами, которые небезопасно затрагивать и тем более воплощать, вытаскивать на сцену? Ведь древние ритуалы не просто так возникли? – Мися наблюдала плавные, все ускоряющиеся хороводы девушек не сцене и чувствовала неприятный страх. – Но, скорее всего, Ваца просто изначально был слишком чувствительным и слабым, бедный мальчик. Как же Серж его любил и как страдал потом. Вон Игорь ведь не сошел с ума, работая над этой музыкой… вполне разумный человек. Надеюсь, Лёля перебесится и после этой постановки „Весны“ ничего плохого для Дяга не случится», – покосилась она на Сержа и погладила его по руке, а он, глядя на сцену, поцеловал ее пальцы.
На сцене продолжался танец, изображающий игры юношей и девушек древнего племени весной, праздник расцвета животворящей силы. Вдруг Мисю охватил вихрь чувственности, вместе музыка и движения танцоров рождали эротическую энергию и дрожь. Впервые за последние недели она чувствовала себя сильной, радостной, молодой! Сцена все длилась и длилась, ритм ускорялся, накал энергии нарастал. Мися никогда не была чувственной, скорее холодной, ее всегда больше возбуждала музыка, чем прикосновения мужчин. Но такого сильного ощущения, как сейчас, она не помнила; необычная музыка, ускоряющееся кружение молодых тел, эта слаженность, ритм. «Ага, – поняла Мися. – Это Лёля так сделал, потому что он влюблен в маленькую англичанку! Он сейчас ярко ощущает весну жизни и передал это, поймал неуловимое. Глядя на танец, хочется одного – чтобы это длилось вечно. Напитаться этой силой впрок, расцвести, омолодиться! Понял ли Дяг, что такую сцену мог поставить только страстно влюбленный мужчина, еще не утоливший свое чувство?»
Дяг смотрел на сцену, полуприкрыв глаза, с блаженным выражением. На сцене появился старец с палкой, и неистовый танец первородной силы стал затихать. Теперь первобытное славянское племя должно было выбрать самую красивую и здоровую девушку, чтобы принести ее в жертву матери-земле.
Вдруг эта сцена стала для Миси символичной, ей показалось, что этот спектакль вовсе не о ритуалах, которые сегодня кажутся бессмысленными и жестокими. Балет «Весна священная» о том, что природа, или Господь, или мать-земля, если угодно – сейчас, в начале двадцатого века! – выбрала жертву. Страну, которая будет распята, в назидание и на пользу другим странам, чтобы другие не погибли. «Так вот почему Дяг жаждал заново поставить „Весну священную“! Он хотел показать, что Россия, потерянная для него и его близких, мучается не зря. Дягилев сам, как этот старейшина на сцене, старик с посохом, все понимает, смотрит будто сверху». Мися схватила Дяга за руку и не отпускала.
«Господи, как же это страшно, – почувствовала Мися. – Их жизнь, их страна, место, где лежат их предки, – все растерзано и принесено в жертву. Они, мои русские друзья, творят волшебный мир на сцене взамен утерянного своего угла на земле. Они оказались без опоры, лишились корней, родительских соков и при этом имеют мужество не доживать, сетуя на судьбу изгнанников и отщепенцев, а творить, создавать сказку, воображаемые миры для других. Может быть, поэтому у них так хорошо получается? Как Дяг спросил меня однажды: а разве нельзя быть живым на небесах? Они все уже словно не небе, потому что у них нет здесь своей земли! Странники мои… да я и сама такая».
Когда балет закончился, Мясин и Стравинский вышли на поклон. Мися встала, вытирая слезы, кричала восторженно, изо всех сил хлопала. Дягилев, Корибут-Кобутович, Нувель аплодировали и выкрикивали «браво».
– Серж! Это невероятно! – Мися обняла Дягилева. – Какое потрясение!
– Мися моя! Ты видишь, что Лёля гений?! Он лучше всех! Ну что, друзья! – обратился он к остальным. – Леонид Федорыч-то наш как справился!
Дяг сделал плечами несколько танцевальных движений:
– О-ла-ла, получилось! Пафка, тащи корзины с цветами, тащи на сцену! А другую корзину, с шампанским, принцессе де Полиньяк. Пойдемте, друзья!
Спектакль ясно показал Мисе, что Леонид стал достаточно сильным, чтобы выпрыгнуть из «семьи» создателя.
– Я не пойду сегодня с вами, – шепнула она Дягу во время аплодисментов. – Поздравь Лёлю от меня, Стравинского тоже обними и поздравь. Отпразднуйте хорошо, прошу тебя.
– С ума сошла, миленькая? Без тебя никак!
– Мне нехорошо. Правда, Серж… прости, моя голова в последнее время болит. До вашего отъезда позвоню тебе.
– Мися, без тебя не может быть праздника! И как же, я хочу тебя познакомить с Сережей Прокофьевым! Вон, посмотри, он там, – он подвел Мисю к краю ложи. – Стоит рядом с Гончаровой.
Мися увидела длинную с залысинами голову хорошо одетого молодого человека.
– Сережа Прокофьев гений, он солнечный мальчик! Непременно напишет для меня балет, и даже не один, я уверен, – Дягилев приветственно махал то одному, то другому знакомому.
– И как Стравинский это переживет? – поинтересовалась Мися и тоже помахала знакомым журналистам.
– Пусть соревнуются. – Дягилев вставил в глаз монокль, с довольной улыбкой оглядывая толпу журналистов, художников и нарядных людей внизу. – Знаешь, забавно, – он понизил голос, – как Сережа Прокофьев говорит про музыку Стравинского? «Бахизмы с фальшивизмами»! Бахизмы! – Дягилев расхохотался, и люди в зале подняли головы, улыбаясь его смеху. – Фальшь-фальшивизмы!
– Боже, это же барон Жувенель с Мартой Бибеску. Злодей! – увидела Мися. – Они там с итальянским послом, пойду поздороваюсь.
– Сергей Павлович, пойдемте на сцену, все вас ждут! – позвали из «свиты Дягилева».
– Ну, идем с нами? – потянул он ее за руку. – Сережа Прокофьев нам поиграет свою музыку!
– Прости, я не могу, прости.
Мися впервые не праздновала парижскую премьеру вместе с труппой «Русского балета». Она провела этот вечер с Русудан.
Шанель вернулась в Париж из Биаррица, когда «Русский балет» был уже в Мадриде. Перед отъездом Игорь Стравинский зашел к Мисе, принес еще одно письмо для Коко и просил передать, что его семья очень благодарна за возможность пожить на вилле Шанель в Граше.
– Что-то ты завяла, – определила Шанель, встретив Мисю. – Давай-ка съездим в Ниццу на несколько дней, мне тоже надо отдохнуть наконец. Прокатимся, поболтаем. Заодно узнаем насчет этого дела – то, что ты говорила насчет подарков…
– Подарков?
– Сама же придумала. Княжна дала адрес, это около Канн, познакомимся с парфюмером из России.
Мисе не хотелось покидать Париж, даже ненадолго. Она почти каждый день встречалась с Русей и при этом следила, чтобы Жожо, наоборот, со скульпторшей не встречался или виделся только в ее присутствии. Оторваться от обоих у нее не было сил.
Но все же они отправились на юг на автомобиле Шанель, с ее шофером, бесцветным и молчаливым бывшим военным. В дороге Мися заставляла себя любоваться пейзажами, но утешаться природой у нее не получалось.
– Ты прочла письма Стравинского? – спросила Мися, когда они остановились выпить кофе.
– Да. Ты представляешь, как сильно он влюбился? – Шанель с улыбкой покачала головой.
– Ага, в твою силу и деньги, – буркнула Мися.
– А что, не может быть такого, чтобы я сама ему понравилась? – Коко раздраженно прищурилась.
– Вряд ли, – мрачно пожала плечами Мися. – Ну ладно, не знаю. Расскажи лучше про русских князей. Ты развлекала их в Биаррице?
– Мися, почему ты злишься? Ты сама ведь уехала, и, конечно, я была с ними. Мы катались с князем Дмитрием, потом был турнир поло. Они мне нравятся, и брат, и сестра.
Мися понимала, что напрасно грубит, но быть добрее у нее не получалось.
– Значит, с князем Дмитрием у тебя роман? – недовольно покосилась она на подругу. Мися хотела добавить: «Как быстро ты забыла своего Боя», но все же промолчала.
– Ну что… – Коко поболтала ногой, вытянула носок, полюбовавшись бликами на чулках. – Я скажу тебе так. Он слишком молодой, конечно, и знаешь, в общем-то, он мне не так уж и нравится. Н-но!
– Значит, ухаживал? – усмехнулась Мися. – Прямо искренне?
– Ты снова хочешь сказать, что интересоваться мной можно только из-за денег, которые я, в отличие от вас, других дамочек, научилась зарабатывать? – вспылила Коко и прихлопнула ладонью по влажной столешнице. – Надоели твои нападки, Мися!
– Извини, – Мися протянула руку через столик и положила на ладонь подруги. – Расскажи.
– Князь Дмитрий слабый человек. Может быть, от природы он и не был таким, и в любом случае не этого добивались его воспитатели. Мать у него, как и моя, рано умерла, отца и любимого брата расстреляли большевики, еще двух лет не прошло, представляешь?! Потеря кузена, российского императора, который, кстати, воспитывал его и любил как сына… все это его сестру, например, закалило – а Дмитрия разрушило, кажется. Он будто без жизненных сил; красивый, но беспомощный. И может быть, ты права, поэтому ему нравится быть рядом со мной. Я сильная. Дмитрию нужна опора.
– А тебе зачем?
Коко курила со спокойной усмешкой.
– Для продаж, конечно, – догадалась Мися и закивала с улыбкой.
– Сколько заказчиц, безродных богатых и титулованных, придут ко мне в магазин, хотя бы чтобы посмотреть на меня, если будут считать, что за мной ухаживает Дмитрий Романов? Его высочество! Другие прибегут в надежде встретить там его самого, – Коко хохотнула низким голосом. – Мой бог, уверяю тебя, ни у меня, ни у Дмитрия нет желания быть любовниками. По крайней мере, долго. Кроме того, – Коко смеялась и не могла остановиться, – у меня нет времени, а у него нет сил!
– Умно, – равнодушно констатировала Мися. Ей самой никогда не были нужны ухищрения и специальные расчеты, чтобы делать жизнь вокруг искрящейся. Расчетливость подруги впервые покоробила ее. «Черты простонародного происхождения все-таки, – усмехнулась она, глядя на упрямые завитки челки Коко, которая за лето отросла до бровей. – Хватать и использовать, ага. Принцам может это нравиться – они сами ведь не умеют вцепиться и удерживать, они наблюдают такой экземпляр с любопытством, во все глаза. Да и я тоже».
– Я даже обещала работу его сестре, – подмигнула ей Коко. – Мой бог, я помогаю принцу и принцессе выжить! Представляешь?! Не только гениальному Стравинскому!
Мися не отреагировала на самодовольный возглас, лишь спросила:
– Если уж ты помогаешь, не могла бы взять Русю, ну, Русудан Мдивани, в манекенщицы? Мне кажется, будет хорошо, если мы поможем их семье.
«Может, Руся заработает и уедет в Америку?» – размышляла Мися.
– Не знаю, – задумалась Коко. – Она высокая? Манеры хорошие?
– Не строй из себя идиотку! Ты ее видела в «Ритце» на завтраке.
– Я не помню ее, я ведь уже работаю с разными девушками, и, кстати, многие из них аристократки из России.
– Она красавица! Она тоже княжна! – вспомнила Мися главный аргумент.
– Надо присмотреться. Приходи с ней в рабочее время.
Всего одну ночь переночевав в Ницце и съездив к парфюмеру, они возвратились в Париж. Коко торопилась вернуться к работе, Мися – к мужу.
Шанель наметила показ новых платьев на пятое ноября и теперь работала каждый день с раннего утра. В небольшой душной комнате она сидела на высоком табурете у стола, заваленного рулонами с тканью и отрезами, с ножницами в одной руке и сигаретой в другой. Она часами сосредоточенно работала над тканью, накинутой на высокую манекенщицу. Рядом с Коко целый день должна была стоять пожилая женщина с хмурым лицом и всклокоченными рыжими волосами, Полетт, – она держала подушечку с булавками и запоминала все указания хозяйки. Другие манекенщицы, полуодетые, всего их было восемь, дожидались примерки в маленькой комнате по соседству, двери туда были закрыты. Полетт после команды Коко, вернее после ее кивка, выводила из соседней комнаты очередной «манекен», так хозяйка мастерской называла неулыбающихся красавиц.
Выводить красивых девушек на показах коллекций одежды придумал Шарль Ворт еще в конце XIX века. Но шить платья многие владельцы модных домов предпочитали, оборачивая ткань вокруг деревянных «болванок», и только готовые вещи перед показами подгонялись на манекенщицах. Шанель же с самого начала и до конца работала только с живыми моделями, заставляя девушек часами стоять неподвижно. Колетт однажды наблюдала и описала этот процесс, поражаясь терпению «молчаливых ангелов», их выносливости и сосредоточенной работе Шанель.
Всем, кроме хозяйки, полагалось молчать. Коко рассуждала, ни к кому не обращаясь, досадливо повторяя фразы, казалось, она все время сердится:
– Это никуда не годится… что за штуки здесь? Сколько раз повторять: спину надо выгнуть, а плечи слегка сдвинуть вперед. И зачем вы так напряглись? Расслабьтесь, наконец.
Девушка сутулила спину, но тут же рука Коко с напором упиралась ей в плечи, толкая вперед:
– Вот так надо стоять… Я повторяла и буду повторять, что не надо выпячивать декольте, это ни к чему совершенно. Здесь следует убрать, а здесь дать больше объема. Она что, торговец на ярмарке, зачем подчеркивать талию? Достаточно хорошего объема и защипов спереди, сзади тоже, усекли? – Не глядя на помощницу, Коко протянула руку, та вложила ей в ладонь булавки. – Как же трудно объяснить, если никто не хочет ничего понимать! Как глухие, честное слово, – ворчала Шанель.
Отвечать хозяйке не полагалось. Казалось, что девушка, над которой она колдует, не только не слышит, но и старается сдерживать дыхание. Только темные глаза помощницы, Полетт, время от времени округлялись, но старуха молчала.
– Я не терплю, и много раз говорила об этом. Когда в обтяжку – это вульгарно, ясно? Следите за моей работой внимательно, вот здесь объем можно оставить, даже надо. Я хочу видеть ее шею и запястья, это главное, неужели до сих пор не поняли?
– И вас не просили оттопыривать зад – вот так, вперед подайтесь! Но наклоняться не надо – я что, просила вас наклоняться? Спину держите! – шпыняла Шанель очередную красавицу. – Стойте прямо.
В момент, когда девушка опасно бледнела от напряжения и духоты в прокуренной примерочной, Коко произносила:
– Следующую позовите.
Не делая паузы, не размяв спину, Коко склонялась над платьем на другой девушке.
В полдень Мися и Русудан вошли в мастерскую на Рю Камбон. Хозяйка молча посмотрела в их сторону поверх очков и тут же занялась подолом белого атласного платья; сдвинув брови, сверля глазами ткань, она отрезала длину с такой решительностью, будто доказывала кому-то свою правоту. Поодаль на диване сидели две дамы – княжна Мария Павловна Романова с подругой.
Мися, зная порядки в мастерской Шанель, молча кивнула Марии Павловне и приготовилась ждать, когда Коко объявит перерыв. Русудан села рядом с Мисей и не отводила глаз от платья, над которым трудилась Шанель. Так им пришлось сидеть еще почти три часа. Девушки приходили и уходили, Коко кромсала ткань, ворчала, курила, туго закалывала складки прямо на моделях, мяла и растягивала отделку. Она не отвлекалась ни на минуту.
– Мэри! Мэри Шервашидзе! – подскочила Русудан, когда из соседней комнаты вышла высокая девушка с красивым лицом. – О привет Мэри, я так рада!
Девушка с накинутым на плечи обрезом дорогой материи с изумленной улыбкой повернула голову, но Шанель тут же одернула ее.
– Мы сто лет знакомы, в Батуми вместе учились в гимназии! – зашептала Русудан. Она не могла успокоиться, вертелась на стуле и порывалась объяснить Мисе, как важна и чудесна эта встреча. – Боже, господи, это чудо, такая радость!
– Мадемуазель, прошу вас замолчать, – ледяным тоном сказала рыжая всклокоченная Полетт.
Мися не любила приходить сюда, когда Коко работала, сейчас она готова была терпеть только ради Русудан.
«Хорошо даже, – думала она, – пусть Руся сама увидит, что за адова работа у этих девиц. Только во время показов они кажутся счастливыми принцессами, сейчас больше похожи на унылых покорных ослиц».
– Это последнее, потом перерыв сделаем, – произнесла Шанель. – Но я же не сказала, что закончила, что вы дергаетесь? – тут же осадила она девушку, которая страшно устала стоять с высоко поднятой головой и отведенными назад руками.
– Все, пока не понимаю, что дальше. Иди! – наконец отпустила Коко красавицу в наполовину сделанном платье. – Не снимай и смотри, чтобы булавки не выскочили, после кофе начну с этого платья.
Без жалоб и слов об усталости, которые были бы уместны – пробило уже три часа, а рабочий день начался в восемь, – Шанель встала с высокого табурета и села на ковер посреди примерочной.
– Попьем кофе, – сказала она посетителям, спокойно и приветливо. Русудан смотрела восторженно, ей казалось удивительным, что Шанель выглядит так просто: губы не накрашены, причесана кое-как, без бриолина, в простой юбке и темной трикотажной кофте с засученными рукавами.
– Ну, княгиня… мадам, как вам моя работа? – спросила Шанель, когда прислуга вкатила столик. Там на серебряном подносе стоял кофейник, изящные чашки и блюдо с круассанами.
– Мадемуазель, меня поразило, вы преображаете девушек, словно Пракситель, убираете лишнее, – отозвалась охотно Мария Павловна.
– Простите, можно мне пойти поговорить с Мэри Шервашидзе? – попросила Русудан.
Поделиться книгой: