Помоги проекту - поделись книгой:
– Вообще-то нет, – сказала Шанель, но, взглянув на лицо Миси, добавила: – Хорошо, пойди поздоровайся, ненадолго. И так, чтобы я не слышала болтовни.
Коко снова с улыбкой обратила лицо к княгине.
– Я действительно впечатлена вашей работой, мадемуазель, – продолжала Мария Павловна, – удивительно, вы всегда точно знаете, чего хотите. Без эскизов! Вы ведь не делаете предварительных рисунков?
– Никогда! Зачем?! Я вижу все сразу, с первого взгляда, а потом ткань и фигура подсказывают.
«Она просто не умеет, никогда не держала в руках карандаш», – молча прищурилась Мися, восторженность княгини ее раздражала.
– И вам правда понадобятся блузки с вышивкой для этой коллекции? Я уже купила машинку и учусь работать на ней. Я очень быстро постараюсь это освоить.
– У меня уже есть дама, которая делает вышивку, вы ее видели… меня ее работа устраивает. Только дороговато, – Шанель обмакнула круассан в кофе, быстро его проглотила, сразу взяла другой и погрузила в кофе.
«Еще одна плебейская привычка», – отметила Мися.
– Да, мадемуазель, но я уверена, что смогу сделать дешевле и точно не хуже.
– Когда научитесь, принесите образцы, я посмотрю, – ободряюще улыбнулась Шанель, она съела все круассаны сама, по-видимому даже не заметив этого.
– Послушай, Коко, – сказала Мися, понизив голос, – так что насчет Русудан? Подходит? Высокая, фигура прекрасная, манеры тоже.
– Вообще-то у меня уже есть такой тип примерщицы, – нахмурилась Шанель, – их уже слишком много… Потом, они знакомы с той, другой моделью, – Коко махнула в сторону соседней комнаты. – Нет, я ее не возьму, не хочу, чтобы они тут болтали и хихикали, – она пожала плечами и отрицательно помотала головой.
– Что такого, что они знакомы? – возмутилась Мися, стараясь говорить негромко. – Они подруги, как мы с тобой, к тому же выросли в одном городе! И учились вместе!
– Ничего плохого нет в дружбе, но не здесь, не у меня. Налить еще кофе? – предложила Коко Марии Павловне и громко объявила: – Через пять минут продолжим!
– Мадемуазель, мой брат заедет за нами в восемь, – сказала княгиня. – Поужинаем у нас, вместе. Для нас будет большой радостью, если вы изволите принять приглашение.
Мися лаконично объяснила своей протеже: «Это унизительный и никем не уважаемый труд, Руся. Зачем тебе это надо? Лепи и рисуй, радуйся творчеству! Такого рабства и врагу не пожелаешь». Получалось, что не Шанель отказала, а так решила заботливая мадам Серт. В тот же вечер Мися сочинила текст телеграммы в Мадрид:
«Труппа „Русского балета“ Сержа де Дягилефф. Игорю Стравинскому. Дорогой Игорь, я передала твои письма Коко. Но в Мадрид она не приедет. У нее скоро показ, и Коко такая скромница, она предпочитает князей, у нее роман с великим князем Дмитрием Павловичем Романовым. Целую тебя и Сержа, ваша Мися».
Утром Мися послала служанку отправить телеграмму.
В октябре Русудан Мдивани уехала к братьям в Америку.
Перед этим втайне от мужа Мися сняла со счета в банке и принесла генералу Захарию Мдивани значительную сумму, пообещав ему, что в США заказов у Русудан будет гораздо больше. «Там ее будут ценить как молодого скульптора, приехавшего из Парижа, есть большие перспективы, и ваша дочь очень быстро сможет вернуть мне деньги, так что об этом не волнуйтесь», – сказала Мися.
«Пусть она там поскорее выйдет замуж за миллионера и вернется в Париж лет через десять с мужем и кучей детей, – пожелала Мися мысленно. – Сильно располневшая».
Дело с билетом и сборами решилось в течение нескольких недель, и вот уже Русудан собирала вещи, а старшая подруга ей помогала. На дно чемодана девушка положила плюшевого мишку, Мисю поразила эта потрепанная игрушка: «Ребенок она, конечно, еще ребенок, недавно потеряла мать и впервые расстается с отцом. Хорошо, что у нее там трое братьев». Мися принесла в подарок шерстяной костюм от Шанель, из последней коллекции; ей казалось, что это самая подходящая вещь, чтобы пойти на первое свидание с владельцем американского банка.
– Рада, что ты увидишь братьев, – сказала Мися, когда они на прощание встретились в кафе.
– Да, особенно жду не дождусь увидеть Алекса, – кивнула Русудан, вид у нее был грустный.
«Ты бежишь от Жожо, от его глупого увлечения… спутал он, все абсолютно спутал, и меня, кажется, запутал тоже. Но ничего, я все исправлю. Беги на здоровье! Наша любовь с Жожо снова станет яркой, а возможно – даже ярче, чем прежде», – пообещала себе Мися.
«Не забывай нас», – попросила девушку Мися, сама не понимая, что чувствует – грусть от расставания или радость освобождения. Она заметила за собой: когда смотрела на Русудан и слушала ее, то чувствовала симпатию, граничащую с нежностью, но стоило Русе скрыться за углом, как Мися начинала подозревать ее в двуличии и коварстве.
На вокзал Сен-Лазар, с которого поезд должен был доставить Русю в Гавр, откуда отплывал океанский лайнер, Мися не пошла. В тот день она грустила и начала сооружать большое дерево из кораллов и сердолика.
Серт после отъезда Руси еще больше похудел и набрал уйму заказов. С Мисей он по-прежнему почти не разговаривал, старался бывать дома как можно реже. Только однажды спросил ее со смиренной тоской: «Хорошо ведь без любви, правда, Тоша?»
Мися заплакала.
Газеты писали о первом со времени начала войны триумфальном турне «Русского балета» по Европе. В начале ноября труппа переехала из Мадрида в Рим. Вскоре, в мрачный ноябрьский полдень, Мисе позвонил режиссер Сергей Григорьев.
– Вы не в Риме? Почему? – забеспокоилась она.
– Вчера оттуда… у меня плохие новости.
– Что-то с Сержем?
– Да, мадам, но я ничего не стану рассказывать по телефону. Мне надо вас увидеть.
Она весь день провела в тревожном ожидании, Григорьев пришел вечером. Скромный и аккуратный человек, всегда напоминавший Мисе налогового инспектора или банковского работника. Когда-то Григорьев был хорошим танцовщиком, работал с Дягилевым с первого спектакля «Русского балета» в Париже. Его жена, балерина Чернышева, была солисткой, а сам Сергей Леонидович с годами все реже выступал на сцене, но благодаря исполнительности и ответственности сделался незаменимым при постановке спектаклей. Он стал режиссером, посредником между Дягилевым и труппой, поэтому балерины звали его «папа Григорьев». Для Миси Сергей Леонидович Григорьев был полностью закрыт тенью Дягилева, она его едва замечала.
– Что за намеки? Говорите прямо, у меня не железное сердце, – набросилась она на режиссера. – Страху нагнали…
– Сначала мне нужно выпить, мадам, извините.
– Но Дяг живой? – выдохнула она, спешно отдав распоряжение прислуге.
– Что вы придумываете, – серое лицо Григорьева исказилось, – конечно, он живой.
– Тогда рассказывайте быстро, – не выдержала Мися.
Григорьев заговорил, то и дело отпивая виски. Его трясло.
В Мадриде отношения Дягилева и Мясина продолжали накаляться. Когда труппа переехала в Рим, импресарио нанял двух детективов, чтобы следить за танцовщиком, и сделал это издевательски демонстративно: двое молодчиков в черных кожаных одеждах, на мотоциклах, не таясь ездили за Леонидом по улицам, заходили вслед за ним в гостиницы и рестораны, расспрашивали портье. Леонид продолжал ухаживать за Савиной, теперь тоже не скрываясь, – англичанка то получала за завтраком букет цветов, то шла с ним на вечернее свидание. Она-то, по-видимому, не замечала мотоциклистов.
– Леонид и Серж выясняли отношения каждый день, на репетициях и после спектаклей. Мясин поселился в отдельной гостинице. Серж страдал. Очень страдал! Почернел лицом и перестал есть. Серж потерял аппетит, вы можете вообразить такое?
– Я же говорила Лёле, я его предупреждала… – Мися налила себе виски.
– Вы разговаривали с Леонидом, мадам? До нашего отъезда?
– Разумеется. Ну, что дальше?
– Все-таки я надеялся, что эта история как-то сойдет на нет, Леонид образумится. Надеялся на чудо, – сморщившись, Григорьев потер переносицу. – Ведь Мясин нигде не сможет получить такие условия, как у нас, – пожал он плечами. – Нигде!
«А ведь Григорьеву тоже непросто пришлось», – вдруг подумалось Мисе. Из-за появления Лёли в труппе в шестнадцатом году он перестал быть солистом, затем Дяг сделал Мясина постановщиком, и Григорьеву ничего не оставалось, как стать «папой Григорьевым», всегда на подхвате, нянька балерин-истеричек. А у него наверняка были амбиции, они ведь есть у всех балетных.
Григорьев поднял почти пустой стакан и хмуро в него уставился, будто увидел что-то пугающее.
– Рассказывайте дальше, – попросила Мися.
– Ох, – он глотнул из стакана, сморщился и шумно выдохнул. – Представление в Риме прошло неплохо, публика не заметила, что Дяг и Мясин взвинчены… Было даже какое-то мрачное волшебство на сцене, по крайней мере, на меня теперь так действует «Весна».
– Да, правда, – Мися припомнила свое потрясение от обновленной «Весны священной».
– Сергей Павлович устроил вечеринку с шампанским, причем в ресторане отеля, где остановился Леонид. Такое впечатление, что Сергей Павлович продумал собственный спектакль и готовился к нему. Понимаете, мадам Серт… – Григорьев замолчал, испуганно глядя ей в глаза.
– Ну?! Говорите же, – Мися тихо ругнулась, так велико было напряжение.
– Ох, я должен был чувствовать, должен был знать, что Сергей Павлович что-то готовит! Но нет… или все-таки это была импровизация, от нервов, от страха потерять Леонида? – Григорьев снова запнулся, пожал плечами. – Оказывается, Дягилев снял еще один номер в этом отеле. И я не знаю, с чьей помощью ему удалось напоить Верочку Савину. Эта девушка, она же сущий ребенок. Новорожденный ягненок. Может, это гадкий Беппо постарался? – уставился режиссер на Мисю.
– Вы меня спрашиваете? Откуда я знаю?!
– В общем, Леонид отправился в свой номер и там, наверное, заснул. Да и вообще я думаю, что отношения Мясина и Савиной невинные, он ведь и правда хотел жениться на ней… – Григорьев вдруг схватился за голову и стал мотать ею горестно, тихонько постанывая. – А теперь! Что, что же будет?
– Да что Серж сделал с ней? – Мися была в ужасе. – Скажете, наконец?! Она-то жива?
– Да, – Григорьев решительно отхлебнул виски. – Мне и самому стыдно, простите, мадам, даже произнести такое. Мое отношение к женщинам… – он нервно затряс головой.
«Господи, да кого волнует твое отношение к женщинам?» – чуть не крикнула Мися, готовая стукнуть Григорьева чем-нибудь. Но она лишь прикрыла глаза, ожидая услышать что-то страшное и заранее решив смириться с этим.
– Сергей Павлович напоил Верочку Савину, потом раздел, то есть снял с нее вообще всю одежду, взял ее, бедную, на руки и приволок в номер Леонида, – теперь Григорьев говорил тихо и монотонно. – Он с размаха бросил бесчувственную, ни в чем не повинную девушку на кровать Мясина. Сергей Павлович громко кричал, оскорблял ее и стыдил Леонида: «Вот, полюбуйся на свой идеал!», «Из-за этого ты хочешь разрушить наши жизни!», «Это на нее ты решил променять все, что мы создали!». Мне это Леонид сам рассказал. Может, преувеличил? – Григорьев вопросительно и с надеждой смотрел на Мисю.
– Господи, как хорошо! – Мися истерично расхохоталась. – Я-то испугалась! Оказывается, ничего, совсем ничего страшного!
– Но мадам, – Григорьев чуть улыбнулся, с недоумением, – чему вы радуетесь?!
– Я подумала, что Серж ее вообще убил, ага. Или покалечил. Ну а что было дальше?
Из кабинета вышел заспанный Серт, разбуженный ее смехом.
– Сергей Павлович на следующий день сидел взаперти и никого, кроме Василия, к себе не пускал. Не ел ничего. Выпил много, очень много! Но к вечеру позвал меня… он был весь красно-синий, только вокруг глаз черным-черно, я испугался, что его хватит удар. В тот день он говорил со мной очень коротко: «Поручаю тебе, вам, объявить господину Мясину, что он в труппе „Русского балета“ больше не работает. Отныне у нас нет ни постановщика, ни танцора по фамилии Мясин». От расстройства я чуть не упал.
Григорьев говорил по-французски с русским акцентом, иногда от волнения вставлял русские слова, которые Мися не понимала.
– Ну а Мясин что?
– Я должен был сказать ему про увольнение, такое поручение я получил от Сергея Павловича второй раз в жизни. Впервые это было после женитьбы Вацлава. И тогда я тоже должен был пойти к Ваце и объявить, что он уволен. Бедный, бедный Ваца, господи, как это было тяжело для всех, – вздохнул режиссер.
Мися помнила те дни. Тоже была поздняя осень, она и Леон Бакст сидели в гостиничном люксе и ждали известий, надеялись на чудо. Потом явился потрясенный Дягилев. Бакст курил, терзал свое пенсне, твердил одно и то же: как важно знать, купил ли Ваца на зиму теплые кальсоны или у него по-прежнему нет кальсон, а если кальсоны остались в его прежнем номере, то надо немедленно идти туда и выяснить, купил ли он новые, это поможет понять, собирается ли Ваца остаться в Париже… Тогда Мися, любившая Бакста, впервые на него прикрикнула, чтобы он прекратил, наконец, талдычить одно и то же про идиотские кальсоны! Дяг сначала просто плакал. Потом крушил все вокруг тростью. Страшная сила вырвалась из него и разнесла в щепки мебель в гостиничном номере, в коридоре, в холле. Мися с Бакстом спрятались в баре, сразу послали за полицией и на всякий случай за врачом.
– Как и в прошлый раз, на несколько дней Дягилев скрылся, – продолжал Григорьев. – Три дня мы с Пафкой и Валичкой Нувелем искали его по всему Риму и не могли найти, но нам помог этот наш приятель из эмигрантов, Семенов. Когда мы Дяга нашли, я говорил только с Василием.
– И что?
– Василий сказал, что Сергей Павлович чуть не умер, – Григорьев сморщился, словно собирался расплакаться. – Он разгромил два номера в «Гранд-отеле». У меня вот счет с собой… – Он достал мятую бумагу и положил на китайский столик. Мися брезгливо покосилась, но брать счет в руки не стала.
– Ой, ну это как обычно, – вздохнула она.
– Сержа надо лечить, – рассудительно пробасил Серт, взял стакан и потянулся за бутылкой, но она оказалась пустой, и после недолгого раздумья, словно с трудом поверив своим глазам, он отправился к барному шкафу.
«Григорьев с женой и все эти русские – что с ними станет, если что-то случится с Сержем? Бедные дети при больном короле. А Лёля как же?» – Мисе стало неуютно, будто и ее собственная жизнь с разрушением «Русского балета» могла рухнуть.
«Как же Дяг всегда боится, что его перестанут любить. И этот страх все портит в итоге. Это потому, что он рос без матери, бедный, бедный младенец, таким и продолжает себя ощущать. Одинокий принц! Мать покинула, бросила в страшный мир одного, и он остался незащищенным. Но моя мать тоже сразу умерла, однако я не боялась остаться без любви… а ведь получается – напрасно не боялась… Бедные мы, близнецы-сироты».
– Я выждал три или четыре дня, все думал, что вдруг Сергей Павлович опомнится и простит Мясина, не отпустит его. Или прощения попросит, раскается! Так хотел, чтобы все было по-прежнему. Мы все молились там, в Риме, о примирении, о смягчении сердец. Но потом Сергей Павлович мне сам позвонил и снова велел пойти объявить Мясину об увольнении. Леонид, надо сказать, при нашей встрече сначала был бодрым, даже шутил и улыбался. Похоже, он и правда любит и любим. Но когда я сказал о приказе Дягилева, он так изменился в лице! Я думал, может рухнуть на пол. Потом Леонид смог успокоиться и стал восхвалять себя. Ну, подбадривать… и еще… – Григорьев трясущимися руками полез во внутренний карман пиджака. – Леонид просил меня передать вам одну вещь. Я не знаю, почему вам. Но вот, мадам.
Мися взяла в руки коробочку с кольцом.
– Я тоже не знала прежде, почему мне. Но теперь поняла, кажется. Для Лёли это символ, что он и Серж расстались. Совсем, – она сама почувствовала, что слова прозвучали странно и страшно.
– С этим кольцом произошла история, – Григорьев от выпитого стал говорить слишком громко. – Слуга Беппо, негодник, пытался у меня его выкрасть – представляете?! Оно просто пропало из моей комнаты, а заходил только итальянец.
Мися передала кольцо мужу и пошла отдать повару распоряжение насчет ужина. Серт с огромным вниманием, насупив брови, рассматривал драгоценность.
– Ну как оно тебе, Жожо? – спросила Мися, вернувшись. Кольцо уже лежало не столике.
– Камень замечательный, работа старая, по моим ощущениям, возможно, начало семнадцатого века. – Серт снова взял кольцо в руки и прищурился. – Но внутри есть, вернее была, надпись. – Он поднес кольцо так близко к лицу, будто хотел надеть его на нос. – Похоже на какой-то древний восточный язык… сейчас понять трудно, что это за язык и что написано. Я бы не купил, – Серт отложил драгоценность.
– И как вы поступили с Беппо? – Мися увидела, что у Григорьева от выпитого слипаются глаза, и решила не дать ему заснуть, по крайней мере до ужина.
– Вызвал полицию, разумеется. Написал бумагу. Это не моя вещь, и наверное, дорогая к тому же, я не хочу неприятностей или, не приведи Господи, недоверия со стороны Сергея Павловича. Возможно, итальянец попадет в тюрьму. И поделом!
Швейцария, Лозанна, август 1949 года
Поль Моран
Полтора года я не виделся с мадемуазель. Весну мы с Еленой провели в Испании, потом мне пришлось поместить жену в санаторий, у нее не проходил кашель. Я не возвращался к записям наших бесед, полагая, что это был каприз и мадемуазель забыла о нем. Но в конце лета 1949 года я получил письмо от Коко с просьбой позвонить ей в Лозанну. Я знал, что она по-прежнему живет там со Шпатцем. По телефону она попросила меня приехать на два-три дня, и я согласился; Елена собиралась лечь в клинику для косметических процедур и не хотела, чтобы я ее видел в эти дни.
Дом в окрестностях Лозанны оказался на удивление скромным. Оставив «Бугатти» на Рю де Сигнал, я зашел в калитку и стал обходить «Кадиллак», который занимал большую часть площадки перед домом. Дверь дома отворилась, и навстречу мне вышла оживленная Коко, а за ней – полная пожилая дама, ее лицо мне показалось знакомым. По боковой дорожке из сада пришел немолодой мужчина и сел в «Кадиллак» на место водителя. Я поздоровался, и мадемуазель помахала мне, будто мы виделись накануне.
– Это мадам Куэль, певица, помнишь ее? – сказала Коко, когда «Кадиллак» уехал.
– Значит, снова стала петь? Вот ты молодец!
– Почему бы мне не петь, Полё? Жизнь так прекрасна!
Еще во время войны, в «Ритце», мадемуазель стала разучивать арии из опер под руководством мадам Куэль. Однажды я случайно присутствовал на уроке, и мне показалось, что у Коко плохо получается – голос был слишком резким и то ли слабым от природы, то ли пострадавшим от многолетнего курения.
– Что-то ты рано, Полё, ждала тебя только завтра. Но проходи, посмотришь на мою лачугу.
Совершенно точно мы договаривались именно на этот день. Она двигалась и говорила очень нервно, одета была скромно, без украшений. Дом тоже удивил аскетизмом: было мало мебели, хотя все было очень опрятно, много свободных светлых поверхностей. И только в ванной, куда я пошел вымыть руки, была заметна любовь хозяйки к роскоши и ее вкус. Из просторной ванной комнаты была дверь в сад и несколько окон, сквозь которые можно любоваться цветником и скульптурами.
– Глядя на зелень и цветы, чувствую себя в безопасности, – сказала мадемуазель, когда я вернулся в гостиную. – Завтра ты мне тоже понадобишься, – добавила она требовательно. – Но раз ты уже здесь, давай выпьем чаю в саду. Устала я от этой жары. И поговорим, если хочешь.
Мы прошли на поляну в беседку, оплетенную фиолетовыми цветами.
– Поболтаем, а вечером можем вместе поужинать. Шпатц уехал по делам в Цюрих, но обещал вернуться сегодня, – сообщила мадемуазель, когда пожилая горничная, судя по выговору из местных, принесла поднос с чаем и печеньем.
Поделиться книгой: