Помоги проекту - поделись книгой:
Я достал тетрадь.
– Записей много, но хотел спросить тебя еще кое о чем, чтобы книга получилась.
– Уф, книга, – скривилась мадемуазель. – Честно говоря, Полё, совсем сейчас не до нее. Но я привыкла заканчивать работу. Давай поговорим, только если недолго.
На этот раз ее безмятежный эгоизм меня всерьез разозлил, в который раз я уныло подумал о правоте Елены в отношении капризов мадемуазель. Я перевел взгляд на затейливо постриженные кусты и мысленно посчитал до десяти, чтобы успокоиться.
– Мне интересно про Дягилева и вообще все про «Русский балет», Коко, – сказал я.
– Ладно. Когда я близко познакомилась с Дягом, меня поразило, насколько мы похожи: ни одного дня, пока мы дружили – а это почти десять лет, – я не видела его праздным. Вообще таких, как мы, в Париже было только трое – Дягилев, я и Пикассо. Но, в отличие от меня и Пикассо, которые выражали себя, Дяг верил в чужую гениальность, он искал ее всюду, как нищий ищет окурки на тротуаре. Он сделал из Нижинского, Мясина, Лифаря и Баланчина гениев танца. Из Стравинского и Прокофьева – вестников новой музыки. Он создавал чудеса сам, из своих жил и нервов, отдавал кровь на сотворение волшебства жизни – искусства.
– Поэтому ты стала ему помогать?
– Помогать – неверное слово. Я сама нуждалась в нем. Как ты думаешь, почему я в моде обошла всех? Потому что не замкнулась, не остановилась в тех границах, что окружали меня с детства. В отличие от других, всегда шла гораздо дальше того, что видела вокруг, к чему привыкла. Я взяла много от английской моды – еще во времена Боя, а тем более потом, когда жила с Бендором. Мне был интересен кубизм Пикассо и джазовые эксперименты Стравинского, я пыталась заимствовать у них смелость и расслабленность. У Дягилева я училась слышать современность, время. Знаешь, как он говорил: «Делать странно, необычно, делать наоборот!» Я смешивала все, экспериментировала! Поэтому моя мода становилась живой. Никто не мог от нее отмахнуться, никому не удавалось ее избежать. Серж Дягилев, покинув свою страну, свой круг, создал собственное государство, свой собственный мир – и путешествовал с ним, беря новое отовсюду, черпал из всех слоев искусства и жизни.
– А твои костюмы к «Голубому экспрессу» – как вышло, что ты впервые одела артистов в спортивные костюмы?
– Дяг никогда не делал ничего случайного. Он задумал постановку, эдакую модную шутку, как раз к открытию Олимпийских игр, первых после войны. Спектакль про юных и сильных! Музыку к «Голубому экспрессу» он заказал Дариусу Мийо, которому тогда едва ли было тридцать, сценарий написал Кокто. Сейчас посмотри, у спортсменов есть свой стиль, их одежда отличается, даже хорошо продается. Взять вон теннисиста Лакоста хотя бы! – она пренебрежительно махнула. – А двадцать пять лет назад мы стали первыми. Дяг ведь вообще никогда не занимался спортом, не его стиль! Смешно было бы представить его спортсменом. Но, увидев мои костюмы для спектакля, сразу согласился; он всегда понимал все с одного взгляда, за одну секунду. Говорят о его тяжелом характере, а мне легко было с ним работать, потому что мы оба остро чувствовали время. И в этом очень, очень похожи… – мадемуазель курила и улыбалась всем лицом, глазами, она светилась. – Теперь уже нет, конечно, но раньше я любила теннис, пляж, лыжи зимой. Между прочим, и князь Дмитрий, и Бендор тоже были спортсменами, спорт в 24-м году был занятием для избранных, а я в «Голубом экспрессе» показала, что спорт может быть элегантным. Я создавала моду из собственных потребностей, как Робинзон Крузо строил свою хижину. И я же первая вышла на люди с загорелым лицом! – она покрутила ладонью вокруг своих морщинистых щек. Глядя на ее кожу, я решил, что, пожалуй, больше не буду загорать.
– Как ты из Брони Нижинской сделала теннисистку Сюзан Ленглен! Когда она вышла на сцену в белой короткой юбке и с повязкой на голове, как у Ленглен…
– Все смеялись! На репетиции мы хохотали, и Броня тоже смеялась. Лучшая спортсменка Франции Сюзан Ленглен на сцене «Гранд-Опера» с теннисной ракеткой! А до этого там были одни принцессы! Всякие Авроры! Нимфы закатывали глаза! – Мадемуазель вскочила, изобразив плавное движение руками и вытянув назад ногу. – Дягилев умел удивлять. И я этому у него училась.
– А что сказал Дягилев, узнав, что Стравинский влюбился в тебя?
Она фыркнула, пожав плечами:
– Ничего. Такие вещи больше волновали мадам Серт, это она вечно хотела все контролировать. Разумеется, Мися вмешалась и в конце концов все испортила! Она тогда мне страшно завидовала.
Про Мисю и Коко говорили: «У одной – ни одного романа, только мужья, у другой – ни одного брака».
– Как Стравинский признался тебе?
– У Игоря, конечно, был пресловутый славянский шарм: одаренность, эмоциональность, страсть – все сразу. Правда, любовь к виски тоже великая! Он пил не водку, а именно виски, всегда. На моей вилле в Граше тогда жили жена Стравинского, его мать, четверо детей, няня и, по-моему, две женщины из России, прислуга. А он твердил, что влюблен! Что мы поженимся! Было в этом что-то жестокое. Или детское. Не по отношению ко мне – я-то ни от кого не зависела. Когда я спросила, знает ли его жена о предложении, которое он мне сделал, он ответил, что да, как же, она лучший его друг и советчик. Представляешь? – мадемуазель прыснула и сделала большие глаза. – И потом, постоянным аккомпанементом, его вечные разговоры о нищете, о безденежье. Я поселила их в Граше вовсе не затем, чтобы видеть его чаще, а потому что хотела помочь. Все равно я не успевала ездить туда после работы. Это, разумеется, было временно, пока не поправится его финансовое положение. – Она развела руками и добавила раздраженно: – Послушай, ну какой может быть роман с человеком, который живет в твоем доме с десятью родственниками? А, Полё? Скажи, какая тут любовь? Жена кашляет и мучается от ревности, прислуга стирает, варит суп из капусты, вонючий, между прочим, и смотрит на меня как на кокотку! Дети орут, бегают везде, разбивают мои вазы. А потом русские тебе говорят: мадемуазель Шанель, в вашем доме слишком крутые лестницы, это опасно для наших малюток! Общение с родственниками мужчины, среди которых преданная, слабая здоровьем жена, мало способствует любви, как ты считаешь, Полё?
– Все-таки твои романы с русским великим князем Романовым и с Вестминстером – самые удивительные, – осторожно сказал я.
«Если уж будет книга, хорошо бы там написать о ее высокородных любовниках. Хотя вряд ли она расскажет», – думал я по дороге сюда.
– Князь Дмитрий Романов и Вестминстер! Как это… – она задумалась, сощурившись, скривив губы, – Реверди, наверное, сказал бы: они непохожи, как луна и солнце. Между ними ничего общего, кроме того, что оба принцы крови. Дмитрий был бледным и растерянным, как человек, отстраненный от своих обязанностей, предначертанных рождением и воспитанием. Мы познакомились вскоре после гибели Боя, как ты помнишь. Несмотря на свое горе, я была все же гораздо сильнее его. Мне всегда было интересно наблюдать за Дмитрием, хотелось понять, какими бывают люди, которые от рождения призваны управлять королевством – и вдруг теряют его, живут в стесненных обстоятельствах, не могут выйти из оцепенения. То есть далеко не по своей воле спускаются на землю к простым смертным. Да, падший ангел! Иногда я думала, что его жизнь можно сравнить с шекспировской, даже с античной трагедией. Скорее с античной, когда все внезапно рушится… Думаю, я была ему нужна больше, чем он мне. Много сил на общение я тратить не могла, у меня как раз стала невероятно хорошо получаться моя работа, и мы быстро отдалились друг от друга. Хотя одно время подолгу разговаривали, у него был своеобразный юмор, который мне нравился, правда, я не всегда понимала сути. Дмитрий, кстати, лучше говорил по-английски, чем по-французски, а я тогда вообще не знала этот язык. – Коко замолчала, подняла голову, глядя в небо, затем стала кивать и улыбаться. – Все же у него очень странная судьба, согласись. Позже мы общались только изредка, больше с его сестрой. Ему было непросто среди нас, обычных людей, – вздохнула она. – Видишь, он мало прожил, князь Дмитрий. Умер здесь неподалеку, когда мы с тобой еще и знать не знали, что оба тоже будем жить в Швейцарии.
– Его похоронили в Давосе? В 42-м?
– Да, недалеко здесь. Зима, снег, одиночество. Он был совсем один, говорят. Даже хоронили его всего трое или четверо случайных людей, представляешь? – Она спокойно посмотрела на меня и повторила: – Страшное одиночество.
Горничная позвала мадемуазель к телефону, и, пока ее не было, я походил по саду: повсюду среди кустов роз и жимолости были расставлены скульптуры львов. Там были и рычащие, и благодушные, крупные и небольшие скульптуры. В тени кустов я заметил пару флорентийских львов, играющих с шарами, а на клумбе в глубине сада, около солнечных часов, стояла скульптура крылатого венецианского льва, Коко собрала целую коллекцию царственных зверей.
– Знаешь, что рассказала мне сестра князя Дмитрия Мария? – вернувшись, продолжила Коко. – Она работала со мной какое-то время. Я вспомнила вдруг, княгиня говорила, что последний русский император Николай был кузеном Дмитрия и хотел, чтобы князь Дмитрий женился на его старшей дочери!
– Ну и что? – Меня никогда не занимали перипетии, увы, давно разрушенной семьи российского императора.
– А то, что единственный сын императора России был безнадежно болен, и если бы Дмитрий женился на царевне, то стал бы первым, после этого больного мальчика, претендентом на российский трон. Представляешь, я встречалась с возможным наследником царской короны огромной страны! – рассмеялась она. – Правда, не знаю, можно ли доверять словам его сестры. Княжна Мария всем рассказывала потом, что я ее обманула или как-то резко с ней обошлась. Написала так в своей книге. Но это чистое вранье! Просто она привыкла чувствовать себя принцессой, а для меня она была обыкновенной сотрудницей. Эти брат и сестра в глубине души всегда считали себя выше других… ну, меня это не удивляет, конечно. У меня-то все было наоборот, поэтому я сильнее.
– Княгиня тоже любила духи, как и брат?
– О духах не будем, сегодня только о любви! Духи – завтра! Тем более скоро Шпатц подъедет. На сколько твоя жена старше тебя? – вдруг спросила она и с улыбкой уставилась на меня, словно проверяя, скажу ли я правду.
– На девять лет. Почему ты спрашиваешь?
«У нее какие-то проблемы со Шпатцем? Он, насколько я помню, намного моложе ее, лет на пятнадцать».
– Просто я вдруг вспомнила Колетт. Знаешь, Колетт единственная женщина, которой я всегда восхищалась. Я считаю ее гениальной. Если бы еще она не выставляла напоказ свое обжорство! Нельзя же столько есть и все время толстеть; если кто-то съел две сосиски – я понимаю. Но двадцать две!
Я задумался.
– Согласен, Колетт неплохо пишет. Но гениальность?
– Она абсолютно неподражаема в своем отношении к жизни, – отрезала Коко.
Я не слишком близко знал Колетт, книг ее не читал, только заметки в газетах и журналах, и да, часто они были остроумными. Но я хорошо помнил историю конца 1942 года, когда нам с женой, особенно Елене, пришлось приложить большие усилия, чтобы третьего мужа Колетт, Мориса Гудикета, не отправили в лагерь из-за его еврейского происхождения. Шанель тогда тоже помогала писательнице.
– Ты не читал ее «Зарождение дня»? Это же бесподобно! Она описывает, из собственной жизни, как в пятьдесят шесть или около того отказала влюбленному в нее молодому человеку и погрузилась в писательство, нырнула в работу, чтобы забыть о нем, потому что считала, что время любви в ее жизни прошло. И на этом книга заканчивается. А в своей собственной жизни Колетт вышла замуж за этого молодого человека, за своего Гудикета, когда ей было уже шестьдесят четыре! И по сегодняшний день они вместе, больше десяти лет.
Мне было не слишком интересно слушать про эти ободряющие сюжеты для женщин в возрасте. Я смотрел на мадемуазель: сколько же в ней всего намешано – уверенность и нервность, безошибочный расчет и наивный женский романтизм.
– Мы со Шпатцем решили пожениться, – произнесла она вкрадчиво, понизив голос. – Только умоляю, пока никому об этом не говори. Даже жене. И не дай бог узнает Мися! Я вас убью тогда обоих, Полё, – добавила она.
Вот это было неожиданно. Конечно, они вместе уже почти десять лет, привыкли друг к другу. Но если Коко выйдет замуж за бывшего офицера СС (могут ли эсэсовцы быть «бывшими»?), то остаток жизни должна будет провести в Швейцарии: ни во Францию, ни в Штаты ее не впустят. Хотя мы с Еленой тоже пока можем отсюда выезжать только в Испанию и больше никуда.
– Рад за тебя.
Значит, мадемуазель хочет предпринять еще одну попытку выйти замуж.
– Да это просто бумаги! В сущности, ведь мы давно женаты. Но все же это впервые в моей жизни.
Было заметно, что она волнуется и радуется.
Любоваться на Шпатца в роли жениха и обсуждать их свадьбу мне точно не хотелось. Отчего-то я не верил в его чувства, сам не смог бы объяснить почему.
– Дорогая, рад за тебя, поздравляю, – повторил я. – К сожалению, вспомнил: сегодня вечером у меня ужин с другом.
– Давай я выкурю последнюю, при Шпатце не могу. Ганс хочет, чтобы я жила долго! Спрашивай что-то напоследок, и пойду переодеваться, приводить себя в порядок.
– Мне интересно про герцога Вестминстерского, про Бендора, – я поспешил воспользоваться ее благодушием. – Ты мало кому о нем рассказывала.
– Бендор был просто слишком богатый человек, – фыркнула мадемуазель. – Это все равно что быть чересчур высоким, такая разновидность легкого уродства. Если высокий, то ты не можешь найти себе кровать. А если самый богатый в мире – тебе просто не с кем общаться, вечно подозреваешь, что с тобой поддерживают отношения только из-за денег. Потом даже привыкаешь к этому, наступает такое… своеобразное смирение богача, но ты не можешь найти любовь.
– Но тебя Бендор не боялся?
– Он чувствовал, что я не охочусь за ним, как все эти англичанки, – пренебрежительно усмехнулась мадемуазель. – У Бендора на лбу было объявление: «Охота запрещена», словно у лисы или у зайца. А мне это было и не нужно! Как ни странно, у нас было много общего: оба любили лошадей, скачки, скорость, у обоих было одинокое детство… смешно, да? У меня – и у самого богатого человека в мире, ну, он в Англии самый богатый, по крайней мере. Наше детство было похожим, угрюмым и одиноким. Он был изолирован из-за своего происхождения. Я же выросла одна из-за гордости и природной непохожести на других. Возможно, я все же чувствовала себя гораздо свободнее. Мы много говорили с ним об этом, это интересно сравнивать.
– На каком языке?
– Он говорил по-французски лучше меня, Полё. Любопытно, ведь Бендор совершенно не знал пределов своих владений, не помнил, сколько всего громоздкого, старинного и баснословно дорогого ему принадлежало, – ну, кроме семнадцати «Ройллс-Ройсов», лошадей и двух огромных яхт – вот это он любил, про них помнил, конечно. Но я даже ни разу не видела его в новой одежде, а башмаки у Бендора были – просто ужас! Думаю, я купила ему его первые новые ботинки. Он всю жизнь только и делал, что боролся со скукой и окружал себя паразитами. Кстати, пока я была с Бендором, я исчерпала в себе всю леность, которая глубоко таится во мне под коркой трудолюбия. Это было беспомощное, отвратительное безделье богачей, по силе страдания оно во много раз превосходит испытания бедности. Ну, и больше ничего интересного про Бендора вспомнить не могу, вообще ничего, – поморщилась она. – Мне надоело говорить про него.
Я почувствовал, что у нее осталась обида на герцога, и что вряд ли она расскажет мне об этом. Трудно представить, какие возможности, какую жизнь в недосягаемом, закрытом для обычных людей обществе увидела она – и потеряла, вероятно, не по своей воле. Их роман был сказочной историей про любовь могущественного аристократа к талантливой девушке из французской провинции, современной притчей про принца и пастушку. Насколько я знаю, в 1930-м Бендор женился на знатной молодой женщине, которая могла рожать наследников. «Герцогинь много, а я – одна!» – говорила Коко, повторяла это часто, чтобы все запомнили: не ее отвергли, а она отказалась. Мне кажется, какое-то время Коко все же страдала. Но потом у нее начался новый этап плодотворной работы – и роман с Полем Ирибом, который мог бы закончиться свадьбой, если бы не скоропостижная смерть Ириба.
Мадемуазель докурила, мы попрощались.
На следующий день я был у ее дома чуть раньше условленного времени. Как и накануне, Коко у машины прощалась с посетителем. Ей церемонно целовал руку благообразный господин, нарядно одетый, похожий одновременно и на художника, и пожалуй, на аристократа.
– Поль Моран, писатель и мой давний друг, – представила меня мадемуазель. – Познакомься, Полё, это месье Эрнест Бо, парфюмер «Парфам Шанель».
– Приятно познакомиться, – сказал Бо. – Да, вот уже почти тридцать лет мы работаем вместе с мадемуазель.
Мадемуазель посмотрела на парфюмера насмешливо.
– Я читал ваши книги, месье Моран! И я ваш поклонник, месье Моран, – сказал он, старомодно раскланиваясь. – Очень остроумные замечания о жизни и прекрасный стиль! Сегодня мало кто умеет так изысканно мыслить и писать.
Я поблагодарил, Эрнест Бо сел в машину, шофер завел мотор.
– Завтра жду вас с образцами большой партии, и сегодня же сами проверьте упаковку для отправки в Париж! – напутствовала мадемуазель парфюмера.
В центре гостиной на столе стояли в ряд несколько коробочек бордового цвета и рядом округлый флакон, тоже красно-бордовый.
– Моя победа, самая громкая из всех! Целый год нашей работы! – С довольной улыбкой мадемуазель взяла флакон, на красной этикетке было написано: «Мадемуазель Шанель № 1». – Возможно, мой самый большой выигрыш за всю жизнь, – Коко выглядела очень довольной.
Она отвинтила крышку, смочила запястье и протянула ко мне:
– Как тебе?
Я понюхал ее тонкую руку в темных пигментных пятнах.
– Это в сто раз лучше «пятерки», согласись! – лицо мадемуазель сияло. – Я уже не говорю о том, что делают женоненавистники Диор и Пиге. А ты слышал про духи «Бандит»? Ужас, сами они бандиты. Давай, оцени мои новые духи.
– У меня обоняние так себе, – признался я. – Елена бы оценила. Но зачем тебе нужны духи лучше «пятерки», она ведь всем нравится?
– Еще как нужны! Наконец-то я накажу этого гангстера. – Она ходила по комнате, нюхала запястье, потом брала в руки флакон и снова ставила его на стол. – Этого хитрого лошадника. Сегодня первая партия, триста флаконов этих духов, отправится в Париж. Уже завтра они будут продаваться на Рю Камбон. Весь мир поймет, что такое настоящие духи Шанель, а остальное, что продают под моим именем, – вонючая американская подделка! – громко произнесла мадемуазель. – В нашей с тобой книге обязательно будет глава про мою борьбу за собственные духи!
В тот вечер я узнал подробности ее битвы за «эликсир номер пять». И о двух раундах, проигранных в этой драматичной борьбе. О ее надежде на реванш.
Продажи «пятерки» по всему миру, начиная примерно с 1924 года, были впечатляющими, речь шла о миллионах долларов. Огромную долю прибыли от продаж флаконов с ее именем получали братья Вертхаймеры, и постепенно мадемуазель стало бесить, что она имеет только десять процентов. Первый штурм во имя своих финансовых интересов она начала в начале 30-х по наущению Поля Ириба. Ириб был яркой личностью и талантливым карикатуристом, но в обществе обсуждали другие его достижения: успех в Голливуде, где он проработал восемь лет, и браки с богатыми женщинами, он умел их покорять. Недаром Колетт, как мне говорила Елена, называла его «занятным демоном» и советовала дамам при виде Ириба незаметно складывать из пальцев фигуру от сглаза, чтобы не попасть под его чары.
У мадемуазель и Ириба дело быстро шло к свадьбе, но сначала дизайнер решил навести порядок в ее делах. Его решительность опиралась на опыт общения с продюсерами и юристами, полученный в Голливуде. Был подан иск от имени мадемуазель к братьям Вертхаймерам с требованием пересмотреть распределение прибыли в «Парфам Шанель». Долю Теофиля Бадера, владельца «Галери Лафайет», его двадцать процентов, мадемуазель просто выкупила. И она претендовала на большее – гораздо большее! Братья Вертхаймеры посовещались с юристами и предложили повысить долю мадемуазель еще на пять процентов. Но ей нужна была половина! Как минимум. Мадемуазель много тратила на адвокатов, которые быстро выяснили, что контракт был составлен Вертхаймерами очень грамотно. Когда представители Шанель заявили об одностороннем расторжении контракта, ее просто исключили из совета директоров «Парфам Шанель». Оскорбленная мадемуазель, вдохновляемая Ирибом, поклялась продолжить борьбу.
Как раз тогда произошла трагедия: Поль Ириб умер от разрыва сердца на вилле мадемуазель «Ла Пауза». Коко была рядом с женихом, когда он упал, и она получила такое страшное потрясение, что несколько дней не могла разговаривать. Мися Серт тогда неотлучно находилась рядом с подругой, день и ночь. Она спасла Коко, это несомненно. Так Шанель проиграла свое первое сражение за духи. От горя и чувства одиночества она знала только одно средство – работа до изнеможения, и Коко снова им воспользовалась.
Потом ее надежды восстановить справедливость, как она ее понимала, возродились во время оккупации. Осенью 1940-го немецкий оккупационный режим во Франции и правительство Виши приняли несколько указов против евреев, в том числе о предприятиях «с преобладающим еврейским влиянием». Предписывалось принудительно переводить подобные предприятия под управление «лиц арийской расы». Как раз в это время у мадемуазель начался роман со Шпатцем. Поль Вертхаймер уже умер, а Пьер Вертхаймер с семьей уехал в США в самом начале войны. У мадемуазель не было сомнений, что теперь она сможет забрать себе «Парфам Шанель» целиком, оставалось только выправить бумаги на ее имя. Но когда она явилась за этим, неожиданно выяснилось: накануне отъезда Пьер Вертхаймер передал управление фирмой Феликсу Амьё; «истинному арийцу» и поставщику самолетов вермахту. Нацисты из Берлина поддерживали Феликса Амьё, который на своих заводах производил моторы для «Юнкерсов» и заодно во время войны продавал «Chanel № 5» в Германии и Франции. Немцы не собирались из-за каких-то духов ссориться с человеком, поставляющим им стратегически важную технику.
Я был в свое время довольно близко знаком с Феликсом Амьё. Его первое предприятие, занимавшееся с 1915 года строительством самолетов, финансировали не кто иные, как братья Вертхаймеры. Уже в 1926-м Амье получил от правительства Франции первый заказ на военный самолет, а его именная модель «Амьё 123» стала знаменитой в конце 20-х, на ней два польских летчика дважды перелетали Атлантику и Сахару.
Так что в определенном смысле в другой области именной продукт Феликса Амьё был знаменит не меньше, чем «пятерка»; однако в столкновении интересов духов и самолетов во время войны ожидаемо победило летающее оружие. Несмотря на это, Шанель не желала отступать, да и Шпатц хлопотал все время. К осени 1943-го, после поражений гитлеровцев на русском фронте, в Берлине появился интерес к тайным переговорам с Англией. Шелленберг, шеф Шпатца, подал идею использовать связи Коко в высшем британском обществе в интересах вермахта. Во время своего романа с Вестминстером она действительно близко общалась с Уинстоном Черчиллем и его сыном, красавчиком Рэндольфом. По заданию ведомства Шелленберга в ноябре 1943-го мадемуазель и Шпатц выехали в Мадрид и там остановились в «Ритце». Была придумана легенда, что якобы мадемуазель собирается открыть там свой магазин. Для большей убедительности в Мадрид также приехала Вера Бейт-Ломбарди, давняя знакомая мадемуазель, родственница королевской семьи Великобритании и герцога Вестминстера, ее предполагалось использовать в качестве приманки. Именно Вера Бейт когда-то познакомила Вестминстера с Коко.
Из Мадрида мадемуазель написала два письма Уинстону Черчиллю с просьбой о встрече; просила его помочь Вере Бейт – та была в Риме арестована по подозрению в шпионаже в пользу британской короны, а затем внезапно освобождена. «Вере надо срочно перебраться в Лондон! Помоги!» Но премьер-министр не ответил.
Во время войны Пьер Вертхаймер организовал производство духов в США. При этом оба завода в Европе, на которых производили «Chanel № 5», в самом начале войны были разрушены бомбежкой. А за океаном уже в скором времени стали выпускаться десятки тысяч флаконов. Больше всего мадемуазель злило, что Вертхаймер основал новую фирму, зарегистрированную в Штатах, и производил духи – которые носили имя мадемуазель – от лица этой новой фирмы.
Сразу после окончания войны, конечно, Коко занимали совершенно другие заботы. Как и нас с Еленой. Какое-то время было непонятно, где мы будем жить, останемся ли на свободе. Однако послевоенные неприятности мадемуазель, в отличие от наших, длились короткое время. В тюрьму ее не посадили (а мне пришлось отсидеть три месяца), но из Франции Коко пришлось уехать – и нам с женой тоже. С тех пор, с 1945-го, она жила здесь, в Швейцарии, со Шпатцем.
И вот теперь Коко затеяла еще одну попытку победить империю Вертхаймера. Втайне ото всех они с Эрнестом Бо отдали в производство, вероятно на одну из швейцарских фабрик, новый аромат, полностью поменяли оформление флаконов.
– Завтра эти духи появятся в Париже, в моем магазине, – завершила Коко рассказ о своей блестящей, как ей представлялось, интриге. – Все будут говорить только о том, что этот бандит Вертхаймер продает подделки! Мир перевернется! – Мадемуазель не могла сидеть от возбуждения, она то и дело вскакивала и кружила вокруг меня, как крупная птица вокруг добычи. – Мир оценит подлинные духи Шанель!
Мне стало жаль ее; она явно потеряла реальное представление о деловом мире.
– Приезжай завтра к вечеру, Полё, дам пять флаконов, пусть твоя жена раздаст их знакомым: королеве Румынии, например, еще Гогенцоллернам… и жене банкира, этого Бранденбурга… – отдала распоряжение Коко.
Стало понятно, зачем она меня призвала и как хочет использовать на этот раз. В Швейцарии, Испании, Австрии круг наших друзей, да и родственников Елены, был гораздо шире, чем у Шанель. Я представил реакцию моей жены, румынской принцессы Сутцо, если я передам ей деловое поручение от «самой мадемуазель Шанель».
И все же на следующий вечер я снова приехал на Рю де Сигнал. Мадемуазель была не в духе, она была ненакрашена, небрежно причесана.
– Сволочи! – тихо бросила Коко после приветствия.
– Ты про кого?!
– Они наложили судебный арест на мои флаконы в Париже. Сразу, в один день! Прихлебатели Вертхаймера добились запрета на продажу моих новых духов. На Рю Камбон, в моем собственном магазине! – голос мадемуазель срывался, морщины на лице казались глубже. – Сволочи! – она всплеснула руками.
Я не сказал ей, что с самого начала предвидел нечто подобное. Как она могла рассчитывать в одиночку, в ее бесправном положении, обыграть Пьера Вертхаймера? Мы с ней еще не родились, а его отец уже заработал миллионы, выпуская косметику, и сотрудничал с лучшими юристами Франции.
Венеция, 7 августа 1929 года
Горбатый юноша с тонкими красивыми чертами лица, одетый в яркую ливрею, помог двум дамам сойти с катера на берег и подвел их ко входу в Академию. Он придержал тяжелую дверь, изъеденную жучками. В полдень камни пристани раскалились, но в галерее Академии было прохладно. Дремавший в вестибюле служитель встрепенулся: посетительницы в белом ступали величественно, воплощая, как старику спросонья показалось, свободу и роскошь. Он их помнил: два дня назад дамы подплыли на катере под британским флагом, хоть и разговаривали между собой по-французски. Пожилому венецианцу, повидавшему корабли и лодки всех мастей, редко приходилось видеть столь изящное, компактное, но мощное судно, каким был их катер.
– Витторио, сходи на почту и потом жди на площади, – приказала горбатому слуге коротко стриженная брюнетка.
Выражение ее хмурого лица служитель счел недобрым. Дама постарше, с рыжими пышными волосами, обмахивалась веером.
– Синьор, нам нужна мадам Эстер, позовите, пожалуйста, – сказала старшая по-итальянски.
– Она просила вас подождать, синьоры, – молвил служитель, старательно вытянувшись перед гостьями.
– Мы снова должны ждать? – возмутилась брюнетка, грозно сдвинув густые брови. – Она обманула нас позавчера, сегодня опять начинается цирк! Мися, мы уходим, немедленно. Это просто… надувательство!
– Я умоляю тебя, – тихо попросила старшая и повернулась к служителю. – Нам два билета, мы пока посмотрим картины. Дай деньги, Коко.
Венецианец продал дамам билеты, а сам вышел, чтобы полюбоваться на катер и ливрею горбатого слуги; в другой день он расспросил бы парня, но в такой зной ему стало лень его догонять.
Поделиться книгой: