Помоги проекту - поделись книгой:
– Я не собираюсь здесь снова торчать полдня, ждать какую-то прохиндейку, – глаза Коко горели от гнева. – Полчаса, не больше.
– Чувствую, сегодня она нас примет. Матти де Ротшильд говорила, что она ей очень помогла.
– При-имет. Тоже мне, королева. Ну, куда?
– К Джорджоне, разумеется, – пожала плечами Мися. – Не на жаре же нам торчать.
Они прошли в пятый зал галереи и сели рядом на мрамор скамьи.
– Ага, – сказала Мися удовлетворенно, закрыв веером один глаз, – левый вообще не видит.
– Попробуй двумя?
– Мутно. Расскажи про небо на картине и потом про запахи. Когда я ослепну… буду сидеть на балконе, нет, лежать, и нюхать платки. Сразу полотно Джорджоне будет возникать передо мной.
– Хватит нести чушь.
– Что я такого сказала?! Ты все время злишься! – взвилась Мися.
Коко начала скучным голосом, вытянув руку как на сцене:
– Небо яркого сине-зеленого цвета и клубится, тучи в движении, но оно неявное, словно назревает внутри картины. Художник передал стихию, мощно двигающую тучи. В общем, сумел как-то изобразить ветер. В тучах есть свет – ведь там молния. Гроза еще пока далеко, она только приближается, над башнями и рекой дождь еще вообще не пролился…
– Свет от молнии или солнце все же просвечивает? – уточнила Мися, повернув голову к Коко и наморщив лоб.
– Слева за павильоном… маленьким строением, есть солнце и небо немного светлее, чем в правой части. Да сама погляди! Хватит щуриться, смотри нормально, Мися!
– Раскомандовалась! Я тебе говорю, что ничего не вижу, а ты мне – «смотри внимательнее»! – передразнила Мися. – Тебе плевать на мою слепоту!
– О господи, – протянула Коко. – Мне это надоело.
Они приплыли с яхты «Летающее облако», принадлежащей Хью Гросвенору, второму герцогу Вестминстерскому. Четырехмачтовая яхта неделю назад пришвартовалась близ Венеции. Герцог, которого близкие называли Бендор, пригласил Мисю в круиз по просьбе Коко. Они плавали уже два месяца.
Странное поведение Миси в Париже давно не было новостью, но все еще оставалось объектом насмешек и жестоких шуток: беседы и увещевания Мисю не вразумляли, «королева богемы» становилась жалкой. Когда Русудан Мдивани вернулась из Америки, проведя там год, чувства Серта к грузинке вспыхнули сильнее, чем прежде.
Мися то старалась быть рядом с влюбленными, то грозила мужу самоубийством, и каждый ее шаг вызывал злорадные пересуды. Какое-то время Серт метался между жалостью к жене и желанием быть молодым, живым рядом со скульпторшей. Не выдержав, он попросил развода и женился на Русудан. Мися смогла пережить развод, однако все чаще заглушала боль наркотиками. Она убедила себя считать новый брак мужа временным, повторяя, что они с Жожо «связаны церковными узами»; Мися даже стала называть их «священными». «Серты» стали появляться на публике втроем: неестественно оживленная Мися, напряженная Русудан и унылый великан-художник с тоскливыми глазами. «Серт и его две жены, старая и новая», – посмеивались над ними. Жан Кокто сострил, что «Мися напоминает человека, который стоит около чужого столика в ресторане и внушает тем, кто обедает, тягостное чувство неловкости». Злую шутку Кокто, который так многим был обязан Мисе, с удовольствием повторяли.
– Какая все-таки я была дура, всегда, – шептала Мися, сердито копаясь в сумке. – У Эдвардса надо было не яхту требовать, не принимать драгоценности, дрянь эту всякую. Если бы у меня была хоть одна картина Джорджоне – я бы прожила другую жизнь. С картиной! Она бы меня не покинула.
Утомительные заботы о Мисе и ее капризы раздражали Коко, но отвлекали от собственных горьких мыслей. Годы, проведенные рядом с Бендором, стали казаться ей бессмысленными, однообразная праздность в окружении многочисленной свиты герцога тяготила.
Бендор был настолько богат, что, как сострил его друг, «любой мог бы жить всю жизнь только на деньги, которые тратятся на приобретение газет в замках Бендора. А ведь их выбрасывают каждый день, даже не читая!» Сколько времени она провела в Итон-Холле, фамильном замке Вестминстеров? Никто из гостей, и она сама, даже не смог сосчитать там спальни. Как долго томилась в другом замке герцога, в Нормандии? Что она там делала, собственно? Ничего. Готовилась к лососевой рыбалке. Все было так же, как во времена туповатого лошадника Этьена Бальсана, только на другом уровне, разумеется. Она снова попала в эту ловушку и скоро может стать эпизодом из жизни «гарема Бендора». У нее останется ларец с украшениями, подаренными им, большой участок земли в Рокебрюне, где сейчас строится вилла – именно такая, о какой она мечтала. Достойная плата содержанке за потерянные годы?
Через три года Коко исполнится пятьдесят.
– Давай теперь с запахами, только не торопись, – попросила Мися. – Значит, мы поняли, как может пахнуть земля с травой в нижней части картины.
– Да, там влажная земля и темные, опасные заросли, еще глиняный откос, подмытый водой, он выглядит прохладным. Похоже на аромат «Русской кожи», ну почти.
– Как думаешь, вода в реке течет или она стоячая? – Мися нашла в сумке надушенный платок и поднесла к лицу.
– Ближе к нам вода прозрачная, это холодный поток, но около моста, в середине картины, она темная, словно застоявшаяся. Еще посреди потока есть валун, большой камень, вокруг него вода бурлит.
– В старости буду просить служанку доставать флакон и снова представлять «Грозу». Буду лежать и нюхать, – задумчиво сказала Мися.
– Как ты можешь мечтать о беспомощности? – не удержалась Коко. – Ну ладно. Дальше – накидка женщины, белая рубашка солдата и неожиданное пятно – его красная куртка. Две сломанные, вернее обрезанные, колонны прямо посередине, светлые и блистающие, яркое пятно посреди картины. Еще торчат белесые башни, звонкие и светлые акценты среди зеленого. Это похоже на «пятерку»?
– Больше на «Двадцать вторую», она пронзительнее «пятерки», – Мися достала другой платок. – Она, она… как эта бесполезная пика у солдата. Я заранее поняла, что так пахнет «Двадцать вторая» – вот, убедись. Похоже, да? Металл. Наверное, Джорджоне зашифровал какое-то послание, – сказала Мися приглушенным голосом. – Он наверняка намекает на Таро, оно было и тогда популярно: башни, буря, река времени. Семь башен! Здесь везде символы, согласись! Может, Джорджоне отправил послание именно мне?! Вот этот, как ты его назвала, павильон, на нем знак с рогами – это ведь мы с Дягом!
– Почему вы с Дягом?!
– Знак овна! Я родилась тридцатого марта, он тридцать первого. И в один год, ты помнишь?
– Сто раз уже это слышала, Мися…
– А как тебе башни? Что ни означают, по-твоему?
– Понятия не имею, – пожала плечами Коко. – Не думала об этом.
В зал заглянул служитель и, церемонно поклонившись, объявил:
– Синьоры, мадам Эстер вас ожидает. Я провожу.
Они пошли за стариком по темным коридорам, которые становились все более узкими.
– Про Сержа тоже надо спросить, – шепнула Мися. – Только не проболтайся никому: Дяг снова влюбился. Он в романтическом путешествии!
Несмотря на то, что подруга вела ее за руку, Мися дважды чуть не упала и шла теперь, положив руку на плечо Коко, а вторую выставив вперед. Из затхлого коридора они внезапно попали в сад с кустами роз и апельсиновыми деревьями. Они пересекли освещенную солнцем поляну и вошли в невысокую дверь, скрытую в тенистой галерее флигеля. Помещение флигеля казалось еще более старым, чем основное здание Академии, внутри пахло чем-то кислым, будто мокрой известкой. На протяжении всего пути они никого не встретили.
– У нас здесь реставрация и книги, – оглянувшись, сказал служитель и толкнул крашеную дверь.
Зал, в котором они оказались, был заполнен книгами от пола до потолка; повсюду были полки, ящики, сундуки, помещение напоминало склад. Служитель ловко протискивался между шкафов, стопок с фолиантами, громоздких столов, заваленных рукописями, они следовали за ним.
– Фу, какая пыль, – Коко попыталась отряхнуть манжет белой блузки. Мися чихнула.
– Их что, двое? – вдруг раздался низкий скрипучий голос.
– Все, вот, я вас привел и могу раскланяться, – сообщил служитель почему-то шепотом. – Извините, синьоры, – сказал он, пытаясь торопливо обойти Мисю и Коко, чтобы вернуться к двери.
– Почему вы пришли вдвоем? – снова строго произнес голос.
Мися и Коко увидели, что у окна, спиной к свету, сидит женщина с длинными золотыми волосами в красном платье. Ее лицо казалось молодым и странно контрастировало с голосом. – Я не делаю больше одного расклада за один раз, разве вас не предупредили, дрожайшие синьоры?
– Мы хорошо заплатим, мадам, – пролепетала Мися.
– Я могу подождать в саду, – предложила Коко и шагнула вслед за служителем.
– Стойте! – властно приказала дама. Она отвернулась, словно за окном кто-то ее позвал. Пауза была долгой, Мися и Коко разглядывали роскошные волосы венецианки.
– Хорошо, – со вздохом произнесла женщина, словно приняла непростое решение. – Можете остаться обе. Садитесь. – Когда женщина повернулась и вновь заговорила, можно было увидеть, что ее лицо покрыто морщинами и, скорее всего, она вовсе не молода, но пышные волосы и яркие светло-серые глаза делали ее облик светящимся. – Так, – властно обратилась венецианка к Мисе, грозно повысив голос, – вы все же сядьте, но вам вряд ли смогу что-то сказать.
Мися послушно присела на край сундука, робко и загипнотизированно глядя на мадам Эстер.
– Вы, – гадалка сделала жест в сторону Коко. – Буду говорить о вас, хотя… это превосходит мои силы, – она произносила слова монотонно, не сводя глаз с Коко, но взгляд ее, неподвижный и угрюмый, был направлен куда-то над головой Шанель. – Мне это неприятно. Но раз пришли, значит, так надо.
Мадам Эстер встала с кресла и оказалась гораздо выше Коко. Не приближаясь к Шанель, она вытянула к ней руки и стала делать пассы.
– Я снимаю влияние, а там снова вы. И снова. Вас не должно было быть.
– Что это значит? – воскликнула Коко.
Мадам Эстер приложила палец к губам.
– Вы вообще-то не должны были родиться, – произнесла гадалка таким тоном, будто подобное объяснение всех должно было устроить. Затем она обернулась к креслу, слегка наклонилась и взяла с сиденья колоду. – Сделаю расклад вам, – она снова указала пальцем левой руки в сторону Коко. – И посмотрим, может, что-то и прояснится.
– А мне? – пролепетала Мися.
– Вы же не случайно вместе, пожалуйста, молчите, – отрезала гадалка, снова усаживаясь и перемешивая колоду. При этом мадам Эстер что-то шептала, закрыв глаза. Часть колоды она отложила картинками вниз, другую часть стала раскладывать на круглом столике справа от себя. Время от времени, подняв голову, она вглядывалась в окно, где виднелись небо и облака. Посмотрев на разложенные карты, гадалка задумалась.
– Вы понимаете язык цифр, слушайте… э-э… мадемуазель, – мадам Эстер обращалась к Коко и смотрела только на нее. – Цифры вашей жизни 19 и 22, благодаря им вам удается все – из того, что люди называют успехом. И будет удаваться впредь. Масштаб действия этих сил в вашем случае удвоен: 22 – это сила, превышающая обычную человеческую. Ваша жизнь была бы более благополучной в области человеческих эмоций, если бы вы умели останавливаться. Но вы не хотите и поэтому уже страдали и будете наказаны в будущем. Что касается вашего Солнца, оно тоже двойное, и если переводить на понятие земного времени, могу только сказать, что с девятнадцатого все началось и продлится до двадцать второго.
– Было всего три года успеха – и кончено?
– Я говорю про столетия, помолчите. Про столетия, разумеется, – мадам Эстер снова уставилась в карты, словно проверяя. – Вы в девятнадцатом веке родились, правильно?
– Я проживу двести лет? Вы шутите? – нервно рассмеялась Коко.
Мадам Эстер посмотрела на нее тяжелым неприязненным взглядом.
– Вы или ваше дело, какая разница.
– Но она… Ты же любишь цифру пять! – не выдержала Мися. Было неудобно сидеть на крышке сундука, шелковая юбка скользила, и Мися съезжала на пол.
Мадам Эстер внимательно вглядывалась в расклад.
– Пятый аркан – это деньги и расчет, в вашей жизни это происходит само собой, помимо воли, и не идет ни в какое сравнение с тем, о чем я вам говорю. Вот что самое важное, – мадам повернулась к Коко, которая осталась стоять, прислонившись к резной дверце книжного шкафа. – Сила, которая в вас, способна уничтожать людей.
– Я не понимаю, – Коко нервно усмехнулась.
– Да не приближайтесь вы к ним, не любите! – почти выкрикнула мадам, всплеснув руками, голос неожиданно стал тонким. Потом она добавила спокойнее: – Пожалейте людей; если вы любите или же ненавидите тех, кто рядом, слишком эмоционально к ним относитесь, они могут погибнуть. Это все, – сказала она усталым голосом. – Вам незачем было ко мне приходить, а я почти ничего не имела права вам говорить. Прощайте.
– Но как же я?! Сколько я проживу и что мне делать сейчас? – подскочила Мися, представив, что ей придется уйти ни с чем.
Мадам Эстер с сожалением посмотрела на нее и сказала почти добрым голосом:
– У вас сила проявлена, но не гармонично, ваше число 11, и советую помнить, что 29 – это тоже 11. Лучше вам пока не уезжать из Венеции, – сказала мадам Эстер будничным тоном и скороговоркой добавила: – Второй расклад делать не стану.
В кафе на площади на них пялились: Коко и Мися в белом, звеня бусами и широкими браслетами, отряхивали свою одежду и платья друг друга от пыли.
– Она, наверное, узнала, что у меня день рождения 19-го числа, вот и наговорила, что в голову пришло, – Коко, как и Мися, пребывала в ступоре после беседы с гадалкой, но не хотела это признать.
– А деньги почему с нас не взяла?
– Непонятно. Даже испугалась: «Я не имею права! Ни за что на свете!» Будто я хотела ей засунуть лягушку за шиворот. Первый раз в моей жизни кто-то отказался взять деньги, – нервно рассмеялась Коко.
– Гадство, я думала, она меня загипнотизирует от любви к Жожо, – протянула Мися задумчиво. – Так надеялась.
«Итак, мне надо научиться легко относиться к Бендору», – размышляла Коко. Накануне у нее был тяжелый разговор с герцогом, перешедший в скандал. Бендор сто раз повторил, что любит ее, но долг повелевает ему снова жениться, – он вынужден оставить Коко ради молодой знатной англичанки. «Поверь, наши отношения и после моей свадьбы не изменятся, ты мне нужна», – лепетал Бендор и получил от Коко пощечину. Она кричала, что ненавидит его, а Бендор старался ей объяснить, что его брак – это всего лишь тяжкие обязательства по отношению к традициям рода и королевства, вроде службы в армии.
У Шанель в жизни уже так было: в 1917-м Бой Кейпел женился на знатной богатой девушке, в браке родилась дочь. Через несколько месяцев после свадьбы Боя они с Коко снова стали видеться. Тем временем жена Боя забеременела вторым ребенком, а вскоре он погиб.
Теперь все повторялось, и Коко нужно было обдумать, как она будет жить «после герцога». Повлиять на решение Бендора она не может; если раньше, когда он только завоевывал ее, можно было что-то сделать, чтобы соединить рисунки их судеб более плотно – в конце концов, попытаться добиться от королевства титула для нее, – теперь Бендору это было не нужно.
Коко не могла ответить честно даже себе: на что рассчитывала все эти годы с Бендором, разве не понимала, чем все закончится? Свои магазины она забросила, вернуть прежний уровень доходов и известности во Франции, осознавала она, будет нелегко. Хотя есть надежда, что шесть лет в компании титулованных и богатейших бездельников не дали ее имени забыться, возможно даже наоборот. Фотографии Шанель с герцогом, c английским премьером Черчиллем, с принцем Уэльским постоянно появлялись в модных журналах. Коко нужно было поговорить с кем-то близким, но советоваться с Мисей в ее состоянии, ждать от нее здравомыслия – очень глупо, это ясно.
– Твой Бой погиб 22 декабря 1919-го, между прочим, – Мися все еще обдумывала впечатления от визита к гадалке.
– Спасибо, Мися, я это помню, – сухо ответила Коко.
Ковыляющей походкой пересек площадь белокурый Витторио, принес почту. Сначала слуга хотел отдать открытки и письма Коко, потом развернулся к Мисе и, наконец, просто положил их на столик. Поклонившись, Витторио спросил, желают ли леди, чтобы он подождал здесь и отнес почту с ответными письмами. Его отпустили: Витторио поправил вспотевшие от жары локоны и пошел ожидать их на катере. Горбатый красавец чем-то напоминал Коко императора-корсиканца.
– А правда, что Наполеон ненавидел Венецию? – спросила она, глядя вслед слуге.
– Во всяком случае, Жожо говорил, что Бонапарт грубо разграбил Венецию и подарил ее со всеми владениями своей австрийской невесте, чтобы унизить. Слушай! – Мися приблизила к глазам открытку с видом Зальцбурга. – Дяг пишет, что будет здесь уже завтра или послезавтра, девятого августа! Мы его можем дождаться!
– Мися, ты даже читать можешь!
– Что?! – возмутилась Мися. – Я просто догадалась, ага! Столько лет знаю Дяга, что угадываю, о чем он пишет… Ну, ждем его здесь?
– Нет, – покачала головой Коко. – Невозможно. Бендор еще вчера хотел плыть в Неаполь и потом дальше. Он терпеть не может торчать на одном месте. Для него личное расписание важнее всего.
– Почему мы-то должны жить по его расписанию?
– Потому что мы плаваем на яхте, Мися! У нее есть хозяин, пунктуальный англичанин, и он почему-то не собирается бесконечно потакать тебе! Мы и так четвертый день стоим здесь, ради того чтобы ты, видишь ли, налюбовалась на «Грозу» своего Джорджоне и сходила к гадалке! Только из-за тебя, заметь, Бендор и так уже один раз поменял собственные планы! – раздраженно выговаривала Шанель.
– Могу и одна здесь остаться, подумаешь, ага, с большим удовольствием, – надулась Мися. Она снова поднесла открытку к глазам. – Дяг пишет, что плакал на «Тристане» как дитя, Маркевич даже напугался. Бедный, бедный Серж, он, наверное, громко хлюпал носом. Похрюкивал!
– Серж постарел, а этот Маркевич слишком молод, чтобы понимать Дяга и его чувства. Не представляю, о чем они вообще могут друг с другом разговаривать.
– А ты, – сердито вскинулась Мися, – как всегда, лучше всех знаешь! Все должны считаться с твоим мнением! Во-первых, Маркевич все-таки музыкант, значит, тонко чувствует. И потом, ему всего семнадцать! Или шестнадцать? Он лицом очень похож на Лёлю Мясина в юности, тебе не кажется? – задумалась Мися. – Дяг будет его развивать, он и сейчас, вместо того чтобы отдохнуть, поехал на оперный фестиваль ради Маркевича.
– Мне этот мальчик показался самовлюбленным, такого трудно научить.
– У Дяга всегда получается! Вспомни Мясина, как он изменился под влиянием Дяга. Или Лифаря – вон каким у нас стал Лифарь! Ты сама видела, «Блудный сын» потрясающе получился.
В июне в театре Сары Бернар в Париже была премьера балета «Блудный сын» на музыку Сергея Прокофьева. Хореография Баланчина показалась многим суховатой, слишком сдержанной, но музыка была непохожа ни на какую созданную прежде. И как под эту музыку танцевал Серж Лифарь! В его исполнении было много боли, слабости – но и отчаянной решимости выжить. Все в зале были потрясены. Спектакль получился общей молитвой обездоленных русских артистов. Каждый из эмигрантов видел в этом балете отражение своего пути, чувствовал связь притчи о блудном сыне со своими скитаниями. Когда Лифарь в финальной сцене припадал к ногам отца и тот утешал его, баюкая, как больного младенца, многие в зале заплакали.
Поделиться книгой: