Помоги проекту - поделись книгой:
За ужином в «Капуцинах», когда отмечали успех, Дягилев, у которого в глазах весь вечер были слезы, поднял тост за «Сережу Лифаря, большого, настоящего артиста, станцевавшего сегодня свою лучшую партию». Лифарь сидел в тот вечер между Коко и Мисей, они чувствовали, как он дрожит.
– Главное, Дяг ожил и счастлив, – заключила Мися. – А уж из-за кого он теперь такой – лично мне плевать.
«Из нас троих и правда сейчас он, наверное, самый счастливый, – размышляла Коко. – Что бы ни принесло это увлечение потом, сейчас для него эта влюбленность – солнечное утро». Она вскрыла конверт с письмом от Сержа Лифаря, из Парижа, оно было адресовано им обеим.
– От Сержа-младшего, – вслух прочла Коко. – «Мы заканчивали сезон в Париже без Дяга. Успех есть, огромный…», потом Серж пишет, что несчастен, почти год как мучается от… Так, он пишет: «Страдаю от одиночества и непонимания». Вот что происходит с Лифарем из-за малолетнего композитора!
– Думаешь, Лифарь ревнует Дяга к Маркевичу? Лифа-а-арь? – удивленно протянула Мися.
– Ему приятно, что ли, быть «бывшим»? Оставаться главным танцовщиком, общаться с Дягом и видеть, что он восхищенно смотрит на другого? Как когда-то смотрел на него? Лифарь же не идиот.
– Вокруг Дяга всегда так. Он будто специально увеличивает давление в каком-то бешеном котле, в своем безумном маленьком мире. Еще ведь есть Кохно, – Мися поморщилась с легким отвращением.
– Кохно никто не любит. Неприятный тип. Лифарь здесь пишет, что Дяг попросил его приехать в Венецию, – прочла Коко. – Серж-младший постарается приехать числа десятого августа: «Очень рад буду быть снова в Венеции с Дягилевым, как в прежние времена. Люблю вас обеих и нежно заключаю в дружеские объятия».
– Они оба, Дяг и Серж Лифарь, будут здесь завтра или послезавтра! А мы уезжаем, как нарочно… – запричитала Мися. – Ты будто радуешься, когда все делается назло мне.
– Хватит, уплываем! Мы уплываем отсюда! – оборвала ее Коко. – Может быть, ты, как всегда, забыла, но скоро мой день рождения! Бендор хочет сделать сюрприз – он мне проболтался. Сегодня же плывем в Неаполь, потом куда-то в сторону Нормандии, на его виллу, там нас ждет что-то необычайное. Поняла?
– У него что, виллы по всему миру? – брезгливо поинтересовалась Мися.
– Да, – усмехнулась Коко. – По всей Европе. Ты еще увидишь Итон-Холл, где он родился, план замка я изучала года два, чтобы не заблудиться по дороге в туалет.
– Могу себе представить эти туалеты. Зачем мне видеть уродство? Я не обязана… давай хотя бы напишем Сержам или телеграмму пошлем, иначе они оба обидятся.
– Пошлем телеграмму из Неаполя, а то они еще больше обидятся, что мы здесь были и их не дождались. Им вдвоем будет хорошо в Венеции.
– Раз будет твой день рождения, придется плыть. – Мисе было невыносимо подчиняться чужой воле.
Вечером на яхте герцога была вечеринка с переодеваниями, в венецианском духе. Бендор пожелал, чтобы мужчины нарядились куртизанками шестнадцатого века, в платья с огромными декольте, и встали на высокие туфли-дзокколи, а дамы – в мужские костюмы. Все было куплено в Венеции заранее. Мисе в каюту был доставлен комплект: белый камзол и такие же шаровары, расшитые серебром, шляпа-колпак, тонкая рубашка и плащ из шелка.
Коко выбрала наряд венецианского дожа – золотую мантию и рогатую шапочку-«корно», по периметру которой она нацепила драгоценные броши. Под «корно» полагалось надеть полотняную тонкую, похожую на чепчик шапку, скрывавшую уши, с завязками под подбородком. Но Коко не понравилось собственное отражение в зеркале, и она пошла к Мисе советоваться. Та лежала на кровати в пеньюаре, «грезила», такие периоды отдыха у Миси могли затягиваться на сутки. При виде Коко она расхохоталась и не могла остановиться, по лицу текли слезы.
– Ну что, мне снять это? – Шанель обернулась к зеркалу.
– Т-ты похожа на провинциального кюре, старого, худого! Не снимай! Это восхитительно! – заливалась Мися. – И нос огромный! Без волос ты жутко страшная, ужас какой! Тебе только надо еще подушку – пузо подложить! Будешь худая, но пузатая!
– Хватит! – Коко сорвала с себя обе шапки и швырнула их в Мисю. – Встанешь ты, наконец? Сама будешь одеваться или прислать горничную? Скоро начнется карнавал!
– Что я, мужиков в женских тряпках не видела? Когда бездельники от скуки пытаются придумать театр – кому это может быть интересно, кроме их хозяина? Затеи богатого бездаря! Пусть он сам себя развлекает, – сердито бормотала Мися, поворачиваясь на бок и устраиваясь поудобнее. Глаза она то открывала, то зажмуривала. – Скажи, пусть мне пришлют фрукты и шампанское. Шоколад еще.
– Как ты мне надоела! – Коко хлопнула дверью каюты. Она пошла менять мантию дожа на костюм восточного предсказателя, расшитый драгоценными камнями из цветного стекла. «И кстати, – подумала она, – можно будет нагадать Бендору что-нибудь язвительное».
– Нравится инструмент?
– Неплохо. Только покачивает, нормально не сыграешь.
– Ты играешь чудесно, – ласково улыбнулась Коко, встав у пианино. – Завидую твоему таланту, Мися.
– Бери уроки, что тебе мешает. Но только не у меня! Ненавижу объяснять.
Пока яхта несколько дней стояла в заливе близ Неаполя, Коко удалось придумать, как вытащить подругу из каюты. От имени герцога в каюту Миси было передано послание с просьбой, чтобы «очаровательная гостья» сыграла Шопена на его вилле на Сицилии. Письмо Бендора сопровождалось корзиной цветов и фруктов – и Мися неожиданно прервала свою спячку; она в тот же вечер уселась за пианино и стала разыгрываться.
Перед отплытием из Неаполя на борт «Летучего облака» принесли почту. Одна телеграмма была для мадам Серт: «Болен. Приезжай скорее. Дягилев».
Не обращая внимания на протесты подруги, которая твердила, что болезнь Дяга обычное переутомление, Мися стала действовать решительно. Она собрала с помощью горничной необходимые вещи и отправилась договариваться с Бендором, чтобы ей дали катер и заказали билет на ближайший поезд. Бендор был так изумлен ее настойчивостью, ее неожиданным решением стремительно выехать на помощь больному другу, что отдал распоряжение срочно нанять автомобиль до Рима, с тем чтобы там мадам смогла сесть на комфортабельный поезд до Венеции.
До самого отъезда подруги Коко не хотела верить в необходимость такой поездки, подозревая, что Мися, как обычно, пользуется предлогом, чтобы сбежать. «И не ее ли рук дело эта телеграмма?» – поделилась она подозрением с Бендором, когда они провожали катер. При прощании Коко показалось, что глаза Миси торжествующе горят. «Да нет, она что – совсем чудовище, твоя Мися?» «Разумеется, чудовище, еще какое», – ответила Коко, но ей было почему-то грустно. «Извини, что я плохо сказал про Мисю, – обнял ее Бендор. – Просто впервые заметил, что она, как и ты, очень сильная».
На вокзале Мисю встретил Борис Кохно, бледный и сгорбившийся, с бритой головой и почему-то без шляпы. Мися с трудом узнала надменного дягилевского секретаря.
– Как Серж? Что с ним?
– Гораздо лучше сегодня. Доктор сказал, что кризис миновал. Серж очень ждет вас, спрашивал несколько раз.
– Уф, как же я испугалась. Может, он просто очень хотел меня видеть, а болезнь несерьезная? Бегу, давай я сразу к нему, займись моим багажом, – скомандовала Мися. – А что ты бледный?
– Не спал.
– Дежурил около Сержа?
– Да, мы с Лифарем, по очереди.
«Непримиримые враги у постели больного Дяга нашли согласие, – поняла Мися. – Хоть чем-то эта встряска полезна».
Она отправила вещи с Кохно в свой любимый отель «Даниэли», велела ему отдохнуть там и поесть «как следует» и поехала на Лидо в «Гранд-отель де Бан», где всегда останавливался Дягилев. По дороге от нетерпения Мися била гондольера по спине перчатками. С высоты парадной лестницы отеля она оглянулась – сверкающий пляж Лидо был полон жизни. Мися подняла голову, надеясь в окнах-арках увидеть лицо Дяга – пусть уставшее, пусть худое и грустное! Он ведь ждет ее, не может не чувствовать, что она примчалась, тем более она телеграфировала с дороги…
Тихо постучав, Мися вошла в огромный зал с двумя кроватями и старинной мебелью. Перед ней оказался – словно выпорхнул из-за кулисы – Сергей Лифарь в белом. Серж-младший, как и Кохно, выглядел измученным.
«И все же красивый. Какие они молодые… и Кохно, и Лифарю едва ли по двадцать пять».
– Где он?
Лифарь отступил. На кровати спал – не выздоравливающий лев, не уставший король, – коротко дышал и часто вздрагивал во сне старик с запавшими щеками, в тесном мятом фраке. Поверх одеяла лежали короткие руки с пухлыми пальцами без перстней.
– Вот, – умиленно глядя на Дяга, словно мать на заснувшего ребенка, прошептал Лифарь. – Кажется, температура спала. А то он страшно мерз, пришлось надеть на него фрак.
– Почему не теплую фуфайку?
– В чемодане Котушки не было одежды. Только старые чулки. Знаешь, – Лифарь вдруг стал говорить Мисе «ты», – он стал все терять, оставлял в отелях в последнее время рубашки, чулки, манишки. Так все вещи растерял, приехал сюда с пустым чемоданом и вот слег. В первый раз не встретил меня на вокзале. Я так испугался, Мися, ужас!
– Пойду куплю что-то теплое, надо его переодеть, – Мися метнулась к выходу. – Я быстро! Что еще купить?
– Только не уходи сейчас! Я боюсь, я не могу быть здесь один, останься… – отчаянно прошептал Лифарь. – Падаю! Не могу здесь спать. Мне плохо!
– У тебя что, нет другого апартамента?
– Котушка специально нанял этот, чтобы мы побыли рядом. – Лифарь снова оглянулся на Дяга с нежной улыбкой и вдруг пошатнулся, схватил ее за плечо. – Умоляю, только не уходи, не оставляй нас.
– Вот что. Я побуду с ним, Серж, а ты иди отдохни, в холле или на пляже. Хочешь, выпишу чек, чтобы ты нанял еще одну комнату?
– Нет, он обидится, так нельзя. Он нарочно взял с двумя кроватями. Мися, спасибо, ты меня спасаешь.
Лифарь объяснил, что больному надо промокать лоб влажным полотенцем, а если он проснется, давать воду и измерять температуру, вечером придет сиделка. Когда Лифарь выскользнул, осторожно прикрыв дверь, Мися устроилась в кресле у окна, опасаясь подходить к спящему.
Очнулась она от грохота – что-то упало с тумбочки. Дяг приподнял голову, были видны лишь глаза, нижнюю часть лица он прикрывал простыней.
– Серж, я задремала! – подскочила она. – Рада, что тебе лучше… Что нужно?
Он мычал, свободной рукой показывая, чтобы она отошла.
– Хочешь, чтобы я ушла?
Он отчаянно задергал головой.
– Отвернуться?
Дяг закивал. Мися вышла на раскаленную террасу и постояла, глядя на море и сероватое небо, вдыхая свежий воздух и прислушиваясь к шуму моря, говору людей на пляже.
– Прости. Я так счастлив видеть тебя, Мися моя! – услышала она тихий голос. – Иди сюда, ну подойди.
– Что ты хочешь – пить? – подскочила она к кровати. – Может, проголодался? Тебе жарко?
– Очень холодно. Мокро.
– Потому что ты потел. Вот кто-нибудь придет, и мы тебя переоденем. А зачем отгонял меня?
Дяг смущенно прикрыл рот.
«Наверное, надевал челюсть! – догадалась Мися, у нее кольнуло сердце. – Это хорошо. Кокетничает – значит, выздоравливает».
– Ты моя родная, самый близкий друг, миленькая… а где Серж? Где Борис?
– Мальчики пошли прогуляться, скоро вернутся.
– Видишь, я разлегся тут… а у меня так много дел. Ты из Парижа приехала?
«Забыл, что я плавала с Коко?» – удивилась Мися.
– Нет, из Неаполя. Тоже счастлива быть здесь с вами.
– Ох, Мися, я тут думал… о многом надо поговорить.
– Попей сначала.
– Я не могу.
– Старайся, Дяг.
Мися приподняла его тяжелую голову, волосы были мокрыми от пота. Поднесла маленький чайник, он отпил глоток.
– Все время говорю с тобой, когда тебя нет рядом. А ты в белом очень красивая, надевай всегда белое, тебе идет!
Мися снова уселась в кресло в ногах кровати:
– И что ты мне говоришь, когда меня нет? Рассказывай!
– Я написал тебе про «Тристана».
– Да. Но раньше ведь Вагнер не трогал тебя?
– Это не только музыка. Помнишь, я говорил о своем первом путешествии в Европу с Димой? Дима Философов, мой кузен. Среди нас тогда он был самым умным… красивым.
«Его первая любовь», – припомнила Мися.
– Он был немного старше, мы все дружили тогда – Шура Бенуа, Бакст, Валичка, Пафка. Там еще были Серов, Сомов, – ты, наверное, их не знаешь. А «Тристан» – это первая опера, на которую мы с Димой попали в Берлине. Когда я теперь слушал ее с Игорем, то думал о Диме и плакал, но вдруг среди музыки раздался громкий голос: «Круг замкнулся!» Представляешь?
– Это как у Штрауса, дирижер говорит: «И – так – далее?» Может, Вагнер тебе отомстил за твое долгое пренебрежение, вот и нашептал.
– Я видел Диму не так давно, в Праге, как раз перед тем, как познакомился с Игорем… Маркевичем. У нас не осталось ничего общего, Дима совсем мне чужой стал, а мы ведь от общих корней получились. Люди очень меняются, это так странно. И почему-то вспомнилось, как полгода назад я привел Вацу Нижинского посмотреть на «Блудного сына».
– Ты привел его на «Петрушку», Серж.
– Разве? Я очень надеялся, что Ваца увидит балет, услышит музыку, каждый такт которой он должен помнить, и придет в себя. Разум его вернется… Но бедный Ваца стал другим существом, он так и не понял, куда его привели. Хотя уперся, как ребенок, и потом не хотел уезжать из театра, помнишь? Блудный сын, которому, увы, не было суждено вернуться… Бедный, бедный Ваца, нежная потерявшаяся душа. Это я его погубил?! – Дяг заплакал.
Мися хорошо помнила тот вечер: Дяг с Лифарем привезли в театр странное существо, инвалида, который забыл, как переставлять ноги, не был способен подняться по театральной лестнице, они вели его под руки. Нижинский крутил головой, улыбался младенчески-бессмысленно. И этот человек всего десять лет назад на сцене умел летать! Роден восхищался совершенством его тела! Чаплин преклонялся перед его танцем!
– Тебе не надо сейчас волноваться, Серж. У Вацы, значит, такая судьба, вряд ли он ее мог избежать. Никто не виноват – ни ты, ни даже эта женщина, что женила его на себе. – Мися замолчала, увидев, как исказилось лицо Дяга. Он содрогнулся и вдруг пронзительно закричал, это был вопль раненого.
«Значит, ни Мясин, ни Лифарь не помогли ему забыть Вацу Нижинского, – поняла она. – Странное и лучшее его творение, которое сломалось так быстро». Она закрыла уши ладонями, пока он криком выплескивал боль. Через несколько минут Дяг обессилел и затих, закрыв глаза.
– Ты подарил ему дни и месяцы славы, дал ему счастье, – тихо сказала Мися. Преодолев неожиданное для нее самой чувство брезгливости, она села на влажную кровать, взяла его руку в свою. – Ты вообще не виноват. Перестань.
Он долго лежал с закрытыми глазами, по лицу текли слезы.
– Смешно ведь, правда? Лежу здесь во фраке, словно на сцене, – вдруг улыбнулся Дяг.
– Да, торжественно. Я куплю что-нибудь, мы тебя переоденем, и ты согреешься, дорогой.
– А знаешь, Мися моя… Однажды на выставку в Санкт-Петербурге, которую я устраивал, давно это было, – туда приехал царь, неожиданно. Нам обещали его визит, но было неизвестно, в какой день. Я в то утро завтракал с друзьями, в обычном сюртуке, и вдруг мне телефонируют! – Дяг то ли засмеялся, то ли закашлял. Приступ кашля стал сильнее, тело сотрясалось, глаза стали красными, пот лился по лбу и вискам.
– Миленький, как тебе помочь?
Поделиться книгой: