Помоги проекту - поделись книгой:
– Я только хотела спросить вас, мадемуазель! Не сочтите вопрос бестактным… не будут ли уместны и в ваших магазинах вязаные свитера? – спросила княгиня.
– Свитера? – Шанель растерялась.
– Связанные вручную свитера для мужчин, – тихо повторила Мария Павловна. – Я работаю аккуратно и быстро, уверяю вас. Заказчики всегда были довольны.
Подумав, Коко спокойно ответила:
– Мне свитера не нужны, спасибо.
– Я поняла. – Лицо Марии Павловны покрылось пятнами. – Вот и мои родные приехали.
Княгиня пошла навстречу въезжавшему в ворота автомобилю. Пекинес Китмир бежал рядом, затем она, испугавшись, что автомобиль едет слишком быстро, взяла его на руки.
Новый «Ситроен» с резко выдвинутым, словно крупная вставная челюсть, капотом затормозил у крыльца, подняв облако пыли. Бахметевы тоже вышли навстречу прибывшим, вместе с ними выбежали собаки и громко залаяли. За рулем был Путятин, человек маленького роста, в шлеме и очках, с торчащими усами, в перчатках и высоких ботинках. Путятин с силой несколько раз нажал на клаксон. Затем из машины выпрыгнула большая белая собака, за ней появился высокий, очень бледный молодой человек – князь Дмитрий. Он нежно обнял сестру.
– Никогда больше не поеду с твоим мужем, Мари. Он хочет, чтобы мы одновременно покончили жизнь самоубийством. Бедного Гусара тошнило.
– А где твой мотоцикл?
– Камердинер едет на нем следом за нами. Никто в мире не способен угнаться за Сержем, он гонит как сумасшедший, – недовольно повторил Дмитрий.
Дмитрий поцеловал руки Мисе и Коко и, оставив их восхищенно улыбаться, пошел здороваться с хозяевами. Пес князя с достоинством аристократа переносил нападки хозяйских пекинесов и французских бульдогов, нарочито отворачиваясь и старательно делая вид, что не замечает их ничтожного лая.
Во время обеда князь Дмитрий задумчиво молчал, он ничего не ел и лишь пригубил вино. Прислуживали четверо слуг в белых перчатках. Коко чувствовала себя неловко среди множества приборов. Мария Павловна и ее муж, видимо, перед обедом говорили о чем-то неприятном, и княгиня за столом выглядела вялой и расстроенной. Вести разговор пришлось хозяину дома – его жена не говорила по-французски. Мися неожиданно оживилась и принялась кокетничать с генералом:
– И чем же вы занимаетесь, дорогой месье, круглый год в такой глуши?
– Пишу мемуары, мадам. И еще мы с супругой готовим лошадей, выписали тренера из Англии, наши лошади участвуют в скачках в Довиле и в турнире по поло. Сам король Альфонсо Испанский отметил нашего Принца. Хотите после обеда посмотреть на наших лошадей, мадам?
Мися лишь пожала плечами, к лошадям и автомобилям она относилась одинаково; когда-то у нее было и то, и другое, и она рассталась с ними без малейшего сожаления.
– А я люблю лошадей, месье, ухаживала за ними. Мне нравятся скачки… – произнесла Шанель. – Я бывала там только как зритель, конечно.
– Вы бываете на скачках в Довиле, мадемуазель? – воодушевился Бахметев, обрадовавшись, что нашлась тема для общего разговора.
– Мне пришлось провести много времени в Довиле, там открылся мой первый магазин. Еще до войны, а во время войны он стал успешным. И я жила четыре года в замке Руайе, там есть большие старинные конюшни. Мы целыми днями носились по лесам на лучших лошадях – это были лошади-чемпионы.
– Замок Руайе? Где это? – поинтересовался Бахметев.
При слове «замок» Мися скосила глаза к переносице и скривила рот, но промолчала. Ей было неприятно, что разговор крутится вокруг приключений Коко давних лет, не слишком хорошо Мисе известных и, разумеется, ей не интересных.
– Под Кампьеном, на севере. Там вокруг леса с широкими просеками, месье. Мои друзья тренировали лошадей и добились успехов в поло. На играх, конечно, я была только зрителем, но в выездке участвовала. Почти каждый день.
– А теперь, мадемуазель, у вас есть лошади?
– С началом войны забыла о них, уж очень много забот было в магазине в Довиле, дела в нем идут отлично, – снова похвалилась Коко. – Но я с удовольствием поглядела бы на ваших.
– Посмотрела! – шепотом поправила Мися, но так, что все услышали.
– Как раз хотел показать Его светлости нашего нового жеребца. Мы можем прогуляться к конюшням вместе с дамами. Не правда ли, Ваша светлость? – предложил Бахметев.
Князь Дмитрий кивнул, искоса взглянув на Коко.
После обеда Мися решительно отказалась от прогулки. В дамской комнате она заявила Коко, что «в жару на конюшнях воняет так, что у меня щиплет в носу. Уж лучше портреты русских царей, похожих один на другого. Ты обратила внимание, как чудесно пахнет от князя Дмитрия? У меня идея появилась! А что ты сказала про какой-то замок? Пошутила?» – не удержалась Мися и, не дожидаясь ответа, отправилась на террасу. Там она и осталась в обществе княгини и хозяйки дома, они разговаривали по-английски о пустяках.
– Ваше высочество, мадам, – вдруг вкрадчиво поинтересовалась Мися, – могу я спросить вас об одной тайне?
– Простите? – недоуменно нахмурилась Мария Павловна.
– Какими духами пользуется ваш брат? Аромат царский. Мне нужно такое для мужа.
– Это составляет наш парфюмер, он тоже из России, его зовут Эрнест Бо. Время от времени он презентует мне и брату образцы. Я сама не очень увлекаюсь, хотя в Лондоне даже пыталась заняться парфюмерией. Только у меня ничего не вышло, оказалось слишком сложным делом, и нужно вложить много денег.
– Он в Лондоне работает?
– Был там, но сейчас парфюмер Эрнест Бо работает недалеко от Канн, у него там лаборатория.
– Мадам, а вы не могли бы нас, Коко, то есть мадемуазель Шанель и меня, познакомить с этим парфюмером? – Мися представила, как подруга раздает клиенткам флаконы со словами: «Вот любимый аромат русской императорской семьи».
– Да. Я позвоню ему, когда вернусь в Париж. Полагаю, вы можете съездить к нему.
Коко шагала в направлении конюшен между русским генералом и князем Дмитрием. Их сопровождал лабрадор князя Гусар, и она приласкала его на ходу, Коко всегда любила крупных собак.
Больше десяти лет прошло с тех пор, как она стала нетребовательной подругой одного из лучших наездников Франции, Этьена Бальсана. Она не раз потом размышляла о том, за что может быть благодарна добродушному лошаднику Бальсану, и о том, чем же он ее так стал раздражать спустя четыре года их связи.
В двадцать с небольшим она работала в провинциальном городке Мулен продавщицей в чулочном магазине, мечтала петь на сцене. В свободное время она выступала со смешными песенками наподобие «Где наша Коко?» в кафе. Ее слушатели и поклонники – солдаты, прапорщики, сержанты расквартированного в городке полка и местные пожарные – твердили, что у «малышки большой талант, наверняка она будущая звезда сцены». Они требовали ее выступлений между номерами «настоящих» певиц и называли «наша малышка Коко». Габриэль уговорила свою тетю Адриенну Шанель, они были почти ровесницы, поехать вместе с ней в Виши к началу курортного сезона 1906 года, с тем чтобы Габриэль смогла наняться певицей на какую-нибудь площадку. В Виши не только пили целебную воду, но и каждый вечер слушали концерты в кафе, в парке, в варьете и отелях. Все, к кому обращались самоуверенные девицы Шанель, им отвечали, что с удовольствием взяли бы такую обаятельную девушку, но голоса у мадемуазель Габриэль Шанель, к сожалению, пока нет, его надо развивать. Пришлось обеим наняться подавальщицами воды в один из курортных бюветов. Надев белые фартуки и чепцы, Габриэль и Адриенна с утра до вечера наливали отдыхающим целебную жидкость.
В те годы отдых на курорте стал атрибутом модного образа жизни. Аристократы, богачи, даже европейские титулованные особы приезжали в Виши, чтобы оздоровиться волшебной водой, погулять. Дамы на прогулках демонстрировали лучшие туалеты. Актрисы и певицы в сезон выступали, завязывали выгодные знакомства, молоденькие кокотки и перезревшие куртизанки находили покровителей. В Париже трудно было попасть в общество людей, с которыми в Виши ты мог оказаться в одном павильоне, на скамейке или в кафе.
Первой повезло Адриенне. Она была красивее своей племянницы, манеры ее можно было назвать изящными, а осанку царственной. Нет, Адриенна не познакомилась с богатым мужчиной, но с ней сама захотела познакомиться крупная некрасивая дама в пышном наряде, она предложила Адриенне некое соглашение, секретные подробности которого Габриэль не знала (эту даму она про себя называла сводней). По окончании сезона в Виши дама поселила Адриенну Шанель в своей квартире в Мулене, вместе они стали выезжать на балы и светские вечера, где Адриенна свела знакомство с несколькими холостяками, местными землевладельцами, которые были не прочь завести молодую красивую подругу без больших претензий. Избалованные парижские кокотки были слишком дороги! Так у «тетушки» Адриенны появились поклонники: маркиз де Жюмильяк и граф де Бенак.
У Габриэль вскоре тоже появился поклонник, офицер полка, расквартированного в окрестностях Мулена, – Этьен Бальсан. Весной 1907 года Габриэль впервые попала к нему в замок Руайе, старое здание в северофранцузском стиле с конюшнями и парком. Они стали любовниками. Бросив работу, оставив выступления в жалком кафе-шантане, Габриэль поселилась в Руайе на долгих четыре года. Это был переход в другой мир, и, чтобы закрепиться в нем, от нее требовалось перерождение.
И Адриенна, и Габриэль – обе стали содержанками. Но ощущали себя по-разному. Адриенна дорого и пышно наряжалась, стала выглядеть и вести себя как кокотка, главной мечтой и целью ее было выйти замуж за одного из состоятельных аристократов, войти в «приличное общество». Цель была сколь желанной, столь и недосягаемой. Слишком многое должно было сложиться, чтобы такое чудо произошло: страсть мужчины, доходящая до зависимости, железная выдержка женщины, отсутствие влиятельных родственников и наследников у потенциального жениха и так далее. Коко поняла очень скоро, что подобные фантазии только вредят и заставляют терять драгоценное время: она видела боль в глазах разряженной Адриенны, разгуливающей в Довиле под руку с двумя холостяками. Коко замечала, с каким возмущением, даже отвращением отворачивались при виде ее тетушки «порядочные» дамы. Они никогда не пустят содержанку в свой круг.
Габриэль старалась не только поступать, но и думать иначе, убеждая себя, что ее отношения с Бальсаном другие.
Когда они познакомились, Бальсан просто хотел иметь подружку, живущую неподалеку от Руайе – захолустья, где так хорошо тренироваться его лошадям. В Руайе были не только старинные, но и переоборудованные конюшни: Бальсан построил помещения для тренеров и жокеев, нанял квалифицированных конюхов, там были все условия для главного увлечения хозяина. Этьен проводил в Руайе большую часть года. Если симпатичная, веселая малышка Коко будет жить рядом – это же здорово!
Одновременно в Париже у Бальсана был престижный, но обременительный роман с известной куртизанкой Эмильенной д’Алансон. Однажды Бальсан даже придумал привезти Эмильенну в Руайе и как бы невзначай познакомить с малышкой Коко, таким образом прекратив связь с ненасытной куртизанкой, которая обходилась ему слишком дорого.
На выходные в замок часто приезжали из Парижа друзья Бальсана, богатые повесы, тоже страстные лошадники, многие приезжали с любовницами. Кому-то из приятелей просто нечем было заняться, кроме скачек, кто-то прятался от родителей или от надоевшей пассии. Но постоянно в Руайе, если не считать прислуги, жила только Коко. Ей некуда было оттуда уехать.
Осознав свое, в сущности, беспомощное положение, она смогла сделать его не слишком унизительным. Габриэль придумала, чем может выгодно отличаться от столичных актрис, гораздо красивее, чем она. Коко разделила все увлечения с Бальсаном и его друзьями. Она научилась лихо скакать на лошади, вставала вместе с мужчинами и каждое утро отправлялась на тренировку. Коко полюбила конюшни, ухаживала за лошадьми. Ипподромы, лошади-фавориты, скаковые дорожки – это стало и ее миром. За завтраком она вместе с мужчинами просматривала информацию о предстоящих скачках, пыталась оценивать шансы на успех лошадей Бальсана, умела делать ставки, рассуждать о мышцах лошадей, зубах, насколько правильно они подкованы… Габриэль надеялась, что в роли товарища-сорванца ее не воспринимают как обычную содержанку. Ей очень повезло: Этьен был добрым малым, и он был сиротой, получившим наследство, так что у него не было проблем ни с родителями, ни с деньгами.
Однако вскоре выяснилось, что ему не жалко денег только на лошадей.
Иногда Бальсан не появлялся в Руайе по две-три недели, в замке было холодно и неуютно, Коко было одиноко. Слуги из местных крестьян не признавали ее хозяйкой, безошибочно чувствуя в ней «свою». По ночам она чувствовала себя покинутой, никому не нужной, иногда плакала, чаще сидела перед темным окном в оцепенении. Как в детстве в сиротском приюте, где ее некому было навещать: после смерти матери отец просто-напросто исчез, бросив Габриэль и ее сестер. И теперь, в двадцать лет, жаловаться ей по-прежнему было некому, и это немного помогало – жалеть себя было бесполезно. Вернуться в Мулен в чулочный магазин означало проигрыш, надо было удержаться в замке любой ценой. Но что ей было делать целыми днями? Она боролась, тренировалась с утра до вечера, чтобы лучше смотреться в седле, дружила с конюхами и жокеями. Коко от скуки прочитывала газеты, которых в замке было много, и романы, которых было всего два или три. Она просила Бальсана привезти ей из Парижа книги, но он забывал о ее просьбах. Габриэль никогда не встречала Бальсана подурневшей от слез, хотя иногда ей казалось, что он удивлен, снова застав ее в Руайе.
Бальсан возвращался из Парижа с друзьями и их подругами, в его замке часто гостили такие же сумасшедшие лошадники, заядлые игроки в поло. Когда народу было много, Габриэль было с кем поболтать и пококетничать, оставаясь в рамках приличий и не выходя из образа общей подружки, хорошенького сорванца. В честь его приезда она затевала вечеринку с переодеваниями, сочиняла себе и друзьям забавные наряды. Развлекаясь, все фотографировались в нелепых позах, создавали смешные образы – фотография была самым модным развлечением.
Бальсан в конце концов привязался к Габриэль, обсуждал с ней лошадей, брал ее на скачки в Шантийи и Лоншан, на турниры по поло. Единственное, у Габриэль никогда не было денег. На скачках, в компании богатых холостяков, надо было «соответствовать»… Как можно одеться «на выход», если Бальсан не понимает или же делает вид, что не понимает, сколько стоит амазонка, сшитая у приличного портного? Хорошо, амазонка от Ворта или Пуаре – это действительно слишком дорого. Пусть, Габриэль не будет наблюдать за игрой, сидя верхом на лошади, как это делают аристократки. Но на лужайку, где ей можно стоять, потому что там нет «приличных женщин», – туда ведь в чем-то надо прийти?
Бальсан делал вид, что ему все равно. Или ждал, что она попросит денег? А что будет потом – претензии, выяснение отношений, расставание? Шанель не решалась просить: злилась на себя, понимала, что этого не избежать, но не могла пересилить себя и попросить деньги на модную одежду. При этом было очевидно, что если в Довиле на скачках или в другом значимом месте он почувствует, что его спутница выглядит жалко, будет ее стыдиться – тогда «малышке Коко» останется лишь собрать вещи и покинуть замок. А потом что? Выйти замуж за крестьянина или лавочника? Снова идти торговать в сельский магазин?
Она будет цепляться. Ее называют в шутку «мальчиком на конюшне»? Пусть, зато она не похожа ни на одну из разряженных подружек Бальсана и его друзей. Образ скромной, но особенной девушки, «прекрасной лошадницы» – это неплохо. Большая шляпа сваливается, когда она скачет во весь опор? Коко придумала надевать канотье, пришпиливая его крупной булавкой, украсив его пером и лентой. Не на что купить свежее жабо? Галстук Бальсана подойдет, если, конечно, он согласится с ним расстаться. Поверх платья она надевала пальто-реглан графа де Лаборда, приятеля Бальсана. Да, так ни одна дама пока не носила. А ездить верхом, раз уж нет «амазонки» (и, надо полагать, никогда не будет), она будет в бриджах. Не зря же Габриэль научили шить в монастыре: она смастерила себе бриджи, сняв копию со штанов конюха. Свитера и фуфайки Этьена ей по колено, рукава болтаются? Рукава подвернуть, низ обрезать, к поясу приколоть розу из этой же ткани. Смешно? Нет, не будут смеяться, если очень прямо держать спину, будто сидишь в седле, и высоко поднять подбородок, будто у тебя благородное происхождение.
В таком наряде Габриэль Шанель была непохожа на кокотку, вообще ни на кого не похожа: совсем без драгоценностей, в мужском галстуке и грубом пальто! Прелестная, гордая, с густыми вьющимися волосами.
Надо все время улыбаться, наблюдая за скачками в бинокль, в то время как все смотрят на тебя, только что пальцем не показывают – вон там девушка в мужской одежде. Уродец.
Но быть веселой получалось не всегда: Коко больше не хохотала, как в первые полгода жизни с Бальсаном. Его скупость все больше ее раздражала, а будущее оставалось смутным, и это в двадцать восемь лет. Где ее счастливый случай?
…Вдыхая знакомый и любимый запах конюшни, Коко обсуждала с князем Дмитрием достоинства нового жеребца Бахметевых: насколько он хорош для игры в поло, не слишком ли нервный, успеет ли привыкнуть к новому хозяину до соревнований? Она подошла близко, погладила блестящий бок коня, тот повернул большую голову и заржал приветственно.
– Надо же, какой он красивый, – восхитилась Коко. Князь с улыбкой кивнул.
Париж, август 1920 года
Коко два раза прокатилась верхом с князем Дмитрием по окрестностям Биаррица, потом ездила с ним в горы в коляске его нового мотоцикла. Мися изобразила обиду: «Покидаешь меня, когда мне так плохо», и, довольная неожиданной свободой, укатила в Париж.
Все сложилось удачно: дома Мисю дожидалось письмо от Мориса Равеля. Композитор писал, что закончил работать над музыкой, которую когда-то давно заказал ему Дягилев, и просил ее организовать встречу с импресарио. «Русский балет» пока не уехал, проводились последние репетиции перед поездкой труппы в Испанию. Мися сразу позвонила Дягилеву, тот согласился прийти. В этом году у него были два балета на музыку Стравинского, нужны были представления в ином стиле. С Равелем он уже работал; восемь лет назад был поставлен балет «Дафнис и Хлоя» с декорациями Льва Бакста, главные партии тогда танцевали Нижинский и Карсавина.
Мися вдохновенно принялась подготавливать вечер, где она будет играть свою привычную главную роль.
Она придумала, как заставить Серта хоть на один вечер вернуться домой. Мися отправила ему на адрес студии очередное письмо: «Дорогой Жожо, Серж Дягилев будет в четверг у нас дома, он хочет, чтобы ты оформлял новый балет на музыку Равеля. Завтра в семь вечера, пожалуйста. Твоя Тоша, люблю».
Жожо ничего не написал в ответ, но она знала, что упустить возможность такой работы он не захочет.
Очутившись среди своих безделушек и любимых вещей мужа – расставленных повсюду маленьких деревьев из нефрита, китайских ваз, затейливых стеклянных абажуров, ширм, музыкальных шкатулок, рыцарских доспехов и медных сосудов, – Мися вновь почувствовала себя сильной. Серт всегда со страстью опустошал антикварные лавки во всех городах Европы, но сейчас иная страсть заставила его безжалостно покинуть все эти сокровища.
Однако Мися не собиралась сдаваться. Она вызвала двух помощниц для большой уборки, заказала для вечера закуски, лучшее вино.
Первыми на встречу явились Равель и юный Пуленк. При взгляде на Равеля, пестро одетого, в лакированных туфлях и котелке, Мися хотела было пошутить, что его малиновый фрак с голубым галстуком лишат сна всех модников Парижа, что смелостью он затмил самого Поля Пуаре, короля моды, но, помня про обидчивость композитора, сдержалась.
– Рада видеть вас, мэтр, в нашем доме! – сказала она.
– Мадам, прошу вас, не называйте меня «мэтр», – попросил Равель. – Мне неловко это слышать.
Стремление наряжаться, застенчивость, ранимое самолюбие человека слишком маленького роста у Равеля сочетались со смелыми поступками. В начале войны, когда его из-за недостаточного роста не взяли в армию, Равель все-таки добился мобилизации и стал военным шофером. Мужество композитора восхитило его почитателей, а Эрик Сати, который, в отличие от многих, не поддался тогда патриотическому порыву, сострил, что в следующую войну Равель будет служить в авиации – «и, разумеется, будет летать по небу на тяжелом грузовом автомобиле». А весной двадцатого года с Равелем произошел скандал: он отказался от ордена Почетного легиона, официально заявив, что награды и вообще знаки отличия противоречат его представлениям об искусстве и жизни. Равель был искренне удивлен, что многие осудили его за это. Работая в тишине и в одиночестве, он верил, что превратился в невидимку, – но письма возмущенных сограждан, сердитые статьи в газетах доказали, что это не так.
…Пока Равель устраивался у рояля и пробовал звук инструмента, Пуленк бегло просматривал ноты, готовясь ему помогать. Мися вышла на балкон и наблюдала, как у подъезда остановились две машины, это прибыл Дягилев со свитой. Из первого такси появились импресарио и Леонид Мясин. Из второй машины – одышливый Пафка Корибут-Кубитович, Стравинский и незнакомый Мисе щуплый господин.
– Вся русская гвардия явилась, – пробормотала Мися, улыбаясь. Дягилев послал ей воздушный поцелуй. Она оглядела улицу – вдалеке, над головами прохожих, возвышалась голова Серта в панаме. Мися почувствовала слабость в ногах, она не видела мужа две недели. Она прикрыла глаза на несколько секунд, потом улыбнулась, помахала мужу и пошла встречать гостей.
Равель тоже вышел к вновь прибывшим.
– Миленькая моя Мися, – Дягилев сердечно ее обнял и обернулся к Равелю. – Я счастлив, дорогой мэтр, что снова вижу вас! О, как вы элегантны, месье, куда там П-пуаре тягаться с вами!
Мися усмехнулась; всегда они с Сержем думают одинаково.
– Мися моя, помнишь нашего Валичку? – указал Дягилев на щуплого господина, своего ровесника, элегантного, с красивыми грустными глазами. – Вальтера Нувеля, ну помнишь его, еще до войны приезжал? Он тоже прекрасный пианист, как и ты.
Мися кивнула: она думала о том, что сейчас увидит мужа.
– Это чудо, представляешь, Валичке удалось бежать от большевиков. Он так страдал в разоренном Петербурге, – продолжал импресарио. – Голодал, болел, чуть не погиб, и теперь вот с нами… Представляете, господа, Валичка бежал через Финляндию! Еще зимой сбежал по льду залива и застрял в Финляндии, – объяснял Дягилев Равелю и Пуленку. – Это чудо настоящее… Слава богу! – Дягилев перекрестился.
– Хватит, Серж, перестань, прошу тебя… – тихо сказал Нувель по-русски.
– Валичка согласился быть администратором «Русского балета». Теперь все хорошо, – заключил Дягилев, обняв друга. – Ну, Мися, чем ты угощаешь нас сегодня?
– Музыкой, – улыбнулась она.
Тихо вошел Серт. Он осмотрел гостиную, будто пришел в незнакомый дом, потом поздоровался с каждым, пожав руку, жену поцеловал в щеку. Вышли официанты с закусками. Мися уселась в любимое кресло, обмахиваясь веером, она сделала Жожо знак подойти и сесть рядом, на широкий подлокотник кресла, раньше много вечеров он так сидел подле нее. Серт сделал вид, что не заметил ее жеста.
– Дорогой Равель! Что мы услышим сегодня? – ласково поинтересовался Дягилев.
– Сначала я назвал эту вещь «Вена», по замыслу это хореографическая поэма для оркестра, – серьезно начал композитор. – Но потом мне показалось, что точнее ее можно назвать просто «Вальс», это нечто вроде апофеоза венского вальса, и он перерастает в фантастический вихрь, – Равель волновался, говорил тихо, скороговоркой. – Такое фатальное кружение. То ли буря, то ли танец.
– Какое же счастье услышать вашу новую вещь, – подбодрил Равеля Дягилев.
– Это большая пьеса? – спросил Мясин.
– Минут на двадцать, может и больше. Пока что я не определился с темпом, – сказал композитор, вглядываясь в ноты.
– Значит, для одноактного балета, – определил хореограф.
Равель кивнул.
– У меня почти готово переложение для четырех рук, – Равель подошел к роялю. – Но это в другой раз, – улыбнулся он Пуленку. – Сегодня, господа, я исполню переложение своей симфонической поэмы «Вальс» для фортепьяно, для двух рук. – Он поклонился с достоинством. Слушатели приготовились.
Пуленк, Стравинский, Нувель, Мися были ошеломлены с первых аккордов. Дягилев сидел, опираясь на трость и закрыв глаза, лицо казалось застывшим. Сначала в музыке чувствовалось движении стихии: облака плыли по небу, и сквозь них, как солнечные лучи, пробивались темы вальсов, напоминая о светлых мелодиях Листа, Штрауса, Шуберта. Обрывки мелодий, намеки на знакомые музыкальные фразы переливались разноцветной мозаикой. Потом темы вальсов проявились четче: казалось, нарядно одетые пары кружат на паркете дворца, в свете огромных люстр, в облаке чудесных ароматов. Ясно представлялась атмосфера сияющего праздника, красивые люди. Постепенно среди звуков изящного, легкомысленного танца стали слышны раскаты надвигающийся грозы. Слушатели почувствовали приближение урагана, катастрофы. Драматические аккорды ворвались в рафинированную атмосферу венского бала – это воплощение европейской культуры XIX века, в мир условностей и этикета, оказавшийся чрезвычайно хрупким. Было неясно, какая именно катастрофа настигнет мир вальсов, – но очевидно было, что разрушительная гроза неминуема.
Эта музыка для Миси была воплощением лавины, искалечившей и опустошившей старый мир. Стихия могла принимать образ океана, войны или революции, но она всегда безжалостно разрушала человеческое и привычное. Лишь отпечаток красоты, только что-то возвышенное, созданное людьми, может остаться после такого шторма. Возможно, потом когда-то возникнет новая красота. Но только после того, как старое будет уничтожено. Мися взглянула на мужа: он сидел мрачный, погруженный в себя. Посмотрела на Дягилева – его челюсти были стиснуты, были заметны желваки.
«Наверное, Серж потрясен, вон как волнуется. Редко услышишь по-настоящему новую музыку, – решила Мися. – Как маленький Равель, такой хрупкий человек, может уловить, да еще и запечатлеть такие страсти? Он действительно бесстрашный».
Когда пьеса закончилась, Равель, красный от напряжения, обессиленно замер, потом он поднял свой пустой стакан и попросил воды. Мися позвала служанку. Все расслабились и стали наливать себе шампанское. Только Дягилев не шелохнулся, сидел задумавшись, опустив глаза, руки его по-прежнему лежали на набалдашнике любимой трости. Затем он вынул монокль, протер его, вставил обратно. Наконец импресарио откашлялся:
– Мой дорогой Равель, это шедевр, безусловно, – он несколько раз медленно хлопнул в ладоши, кивая крупной головой в такт хлопкам. Равель встал и поклонился со смущенной улыбкой.
Гости захлопали, заговорили, стали поздравлять композитора.
– Браво! – воскликнула Мися, чувствуя яркую радость, почти восторг. Ей показалось, что если появляется, если возможна в мире новая музыка, то и ее жизнь обязательно еще вспыхнет счастьем.
– Это шедевр! – повторил Дягилев, повысив голос. – Но не балет. Понимаете, дорогой мэтр, это всего лишь портрет балета, очень яркое его, живописное изображение. Я вот сразу увидел все здесь перед собой, – он медленно развел руками. – А как же театр? – спросил он вкрадчиво и обвел глазами присутствующих.
Поделиться книгой: