Помоги проекту - поделись книгой:
– Она сказала вчера, что возвращается Шпатц.
– Что я, Шпатца не знаю? Это был разряженный старичок, ее ровесник. Мне показалось, француз. Они за завтраком ворковали, глаз не сводили друг с друга. Она меня даже не заметила.
Биарриц, июль 1920 года
Коко приезжала в Биарриц работать. Ее магазин, двухэтажная вилла напротив казино «Бельвю», в сезон был открыт до одиннадцати вечера, там продавались самые дорогие вещи из коллекции этого года. Все, что было не продано в Париже, летом улетало здесь: шляпы новых фасонов, платья по три-четыре тысячи франков, дорогие пальто и аксессуары.
Бой Кейпел арендовал для Коко эту виллу под магазин в 1916-м. Тогда еще шла война, Биарриц был полон людьми, нажившимися на военных поставках. Бой прекрасно это знал, поскольку тоже с начала войны утроил свое состояние, в то время как солдаты убивали друг друга и бедные семьи нищали. Дела магазина сразу пошли так успешно, что спустя полгода Шанель выкупила здание и вернула Бою все деньги. Управляла отделением фирмы в Биаррице ее сестра Антуанна, но каждый июль Коко отправляла сестру отдыхать в Париж или на Лазурный Берег, а сама приезжала, чтобы проверить счета филиала и работу персонала. Здесь она вставала так же рано, как и в Париже, кофе пила уже в магазине, в кабинете на втором этаже. Там на огромном столе в строгом порядке лежали бухгалтерские книги и аккуратными стопками были разложены счета. Бухгалтеру и двум помощницам приходилось часами простаивать, наблюдая, как Шанель, бормоча и нахмурившись, досконально проверяет каждую бумажку, щелкая костяшками на счетах.
Мадам Серт, которую Шанель тоже привезла в Биарриц, с лицом, оплывшим от выпитого накануне шампанского, выходила из своей комнаты к полудню, когда спастись от жары можно было только рядом с океаном. Мися впервые оказалась на курорте без мужа. Кое-как одевшись без помощи горничной, перед зеркалами, ставшими ей ненавистными, она шла в ресторан при казино и там на террасе до вечера сидела и смотрела на волны. Она не чувствовала себя оставленной или проигравшей, скорее была удивлена непривычным одиночеством, не без любопытства прислушиваясь к нему.
В разгар сезона, с утра до позднего вечера, праздные люди гуляли по набережной, сидели в кафе и под пляжными зонтиками. Вокруг казино к вечеру собиралась толпа – одни выходили из сверкающих дверей, другие собирались войти. Можно было видеть французских и испанских аристократов (до границы с Испанией всего тридцать километров), богатых и обедневших русских, американских миллионеров в поисках приключений. В общем, Биарриц собирал бездельников и любителей приключений со всего света.
Иногда Мися видела за соседними столами знакомых, несколько раз – румынскую княжну и поэтессу Марту Бибеску; завидев ее, мадам Серт громко звала официанта и приказывала развернуть кресло спиной к румынке. Румынская княжна была любовницей барона де Жувенеля, мужа Мисиной подруги, писательницы Колетт. Присутствие Бибеску в Биаррице бесило Мисю, напоминая о собственной беде.
Перед этим в Париже Мися, используя свою обычную тактику – действовать напролом, стала по нескольку раз в день писать записки молодой скульпторше, приглашая ее позавтракать в «Ритце». Долго ответа не было, потом последовал вежливый отказ, но Мися не сдавалась, и наконец, к удивлению Коко, встреча была назначена. Княжна Русудан Мдивани предупредила, что будет со старшей сестрой. Мися слезно упросила Шанель присутствовать на этой встрече.
Предварительно Мися, задействовав связи среди высших полицейских чинов, выяснила подробности о семействе Мдивани. Они эмигрировали из Батуми, отец был когда-то то ли губернатором, то ли военным комендантом города. Мать, наполовину грузинка, наполовину полька, умерла уже в Париже. Кроме двух сестер, которые жили с отцом в скромном пансионе «Отель де Версаль» на Монмартре, были сыновья – трое братьев. Молодые Мдивани уехали в США, жили то в Нью-Йорке, то в Лос-Анджелесе. Знакомые сказали Мисе, что, по утверждению других эмигрантов, ни в русских дворянских грамотах, ни в грузинских княжеский род Мдивани не числится. Некоторые соотечественники были раздражены «выскочками», прямо называли Мдивани самозванцами, но как раз это Мисю не волновало: Серт явно прельстился не княжеским титулом.
Русудан Мдивани оказалась юной высокой девушкой, с мягкими, не вполне оформившимися чертами лица. У нее были зеленые глаза и вьющиеся волосы редкого пепельного цвета. Русудан легко краснела и все время застенчиво улыбалась. Однако, как многие из эмигрантов, совершивших переход из одной реальности в другую, несмотря на застенчивость, она была способна на смелые поступки. В студию к известному художнику Хосе Марии Серту девушка пришла сама, чтобы показать свои работы, маленькие фигуры играющих детей. Она искренне восхищалась полотнами каталонца и, может быть, еще больше его мастерской в центре Парижа – двухсотметровой, с высоченными потолками, огромными окнами, выходящими на бульвар, и с камином. Руся – так звали девушку родные – призналась Серту, что ей самой работать негде, семья ютится в двух тесных комнатах. Серт в первую же встречу предложил ей заниматься скульптурой у него в студии. Мися краем уха слышала тогда от мужа о визите молодой грузинки, но не обратила на новость внимания, ей не приходило в голову ревновать. И вот, всего за два месяца, Серт похудел, стал рассеянным, полюбил мыться и даже пытался наряжаться.
Встреча мадам Серт с соперницей в «Ритце» получилась ожидаемо глупой. Сначала говорили только Мися и сестра скульпторши Нина, решительная высокая брюнетка. Русудан сидела красная, было заметно, что ей хочется заплакать или хотя бы спрятаться под столом от взгляда Миси, которая из женщины без возраста, безгранично уверенной в себе, стала пожилой дамой с нездоровым цветом лица и полубезумными глазами. Шанель за завтраком в уме прикидывала расходы на шелк для новой партии блузок, она заранее решила не обращать внимания на бред подруги и приготовилась, если понадобится, сразу увести ее к себе в мастерскую, которая как раз на соседней улице от «Ритца».
Мися путано объясняла молодым эмигранткам (старшей было года двадцать три, Русе едва ли исполнилось восемнадцать), что мужчины себя не понимают и такое поведение у них, у мужчин, с самого детства. Особенно ее муж Жожо не способен к сознательности – он крупный, но младенец, смотрит на мир ее глазами, привык ловить каждое слово Миси, угадывать и исполнять ее желания, без любимой спутницы жизни он неминуемо погибнет от тоски.
– Кто-нибудь хочет гибели большого художника? – вопрошала Мися проникновенно.
Коко морщилась и мысленно пыталась вернуться к расчетам баланса прибыли и расходов. Руся в ужасе расширяла глаза, отрицательно трясла головой, локоны девушки порхали, щеки алели, она становилась еще красивее.
Мадам Серт попыталась всучить Русудан ожерелье из розовых топазов. Сначала Мися нервно то открывала бархатную коробку, то закрывала, громко щелкая замком, рискуя прищемить себе пальцы. Потом она вынула сверкающую нить и без предупреждения неловко потянулась к шее девушки, та ошарашенно отпрянула. Сестры стали так бурно протестовать, будто в руках Миси было нечто угрожающее жизни юной скульпторши, вроде веретена злой феи.
Старшая сестра сначала вела себя резко, она пришла защищать Русудан, но, убедившись, что жена Серта не нападает, лишь говорит нелепые слова, что вполне объяснимо в ее возрасте и положении, – расслабилась, даже предложила пообедать здесь же, в «Ритце», чтобы в знак «чистых намерений», как она выразилась, за одним столом собрались месье Серт, мадам Серт и сестры Мдивани с отцом-генералом. Руся тем временем пришла в себя: к ней вернулся аппетит, она съела несколько пирожных. Мися подвинула девушке всю тарелку и с изумлением смотрела, как та быстро ест. Наевшись, Руся не к месту рассказала про встречу со смешной собакой на бульваре утром.
– Так жаль, что хозяйка отеля, где мы живем, не разрешает держать собак, – посетовала Руся. – У нас раньше был свой дом и сад огромный. Лошади и собаки, павлины…
– А Жожо всегда говорил мне, что не потерпит собаку в нашей семье, потому что не хочет делить меня ни с одним живым существом на свете, – перебила ее Мися. Это прозвучало жалко.
Коко потеряла терпение и сказала, что ей пора работать. Сестры Мдивани тоже поспешно откланялись. Подругу Коко увела с собой.
Еще несколько дней после безумного завтрака Мися караулила мужа в кафе напротив его студии, потом являлась к Коко в мастерскую среди дня, допекала ее восторгами по поводу внешности и ума Русудан Мдивани.
– Она могла быть нашим ребенком! Я же смотрю на нее – это будто наша дочь! Даже похожа! Жожо просто перепутал свои чувства, у него это пройдет. Жожо первый будет смеяться над собой! Мне надо объяснить ему все, а он прячется где-то, глупый, боится, что я стану его упрекать. Я же, наоборот… Без меня он не сможет разобраться со всем этим!
Выговорившись, Мися засыпала у Шанель на третьем этаже мастерской, на диване.
У себя в особняке она в те дни собирала компании художников во главе с Кокто; они нюхали, пили, курили, хохотали и потом танцевали под фортепьяно и били посуду. В конце концов Коко увезла Мисю в Биарриц, внушив ей, что если она оставит Серта в покое, он наверняка одумается и приедет на курорт. Коко заехала на Рю де Бон, сама собрала вещи подруги, взяла ее за руку и усадила в автомобиль почти насильно.
Теперь Мися дулась, скучая в Биаррице. Она каждый вечер ждала мужа в их любимом ресторане, за столиком на террасе с видом на океан и Гранд-пляж, утыканный полосатыми зонтами. С каждым приходящим валом океанской воды она обещала себе перестать представлять, что сейчас делают Жожо и Русудан в Париже, но с новой волной, с новым вздохом навязчивые мысли возвращались. В дни, когда ветер становился таким сильным, что опрокидывал зонты и выгонял с пляжа людей, Мися оставалась сидеть на террасе, застыв в кресле, пристально наблюдая быстрое крушение идиллии временного мира отдыхающих. Она обратила внимание, что первые полчаса, когда шторм только начинался, опрокидывая на пробу первые зонтики и некоторые стулья и заставляя бездельников носиться по песку за шляпами, – никто не хотел верить в неизбежность капитуляции. Упрямые люди пытались приспособиться, укрепляли зонты, покрепче затягивали ленты шляп. А ветер дул все сильнее, порывы были все неожиданней, угрожая всем оставшимся на Гранд-пляже, неся гибель тем, кто осмеливался близко подойти к океану, разрушая опоры летних террас и кафе.
Мися застывала, вцепившись в подлокотники кресла, и жадно наблюдала всепоглощающий хаос. Два официанта, атланты в белых фартуках, дежурили рядом с ней; они держали конструкции веранды, чтобы те не упали на голову странной, но такой щедрой даме. Мися размышляла, почему годы счастья не оставили в душе такого же яркого отпечатка, как впечатления последнего месяца: «Может, то, что ранит, способно принять четкую форму, врезается в память? А приятное – признания и комплименты, музыка, красота – это эфемерно и улетает, почти не запоминаясь». Страдания ревности оказались мучительными, но необычными и новыми, Мися с горьким любопытством вглядывалась в свой новый мир, изучала собственные ощущения и эмоции.
В Биаррице отдыхало много семей русских эмигрантов. По сравнению с Лазурным Берегом Баскское побережье было более дешевым, поэтому русские семьи купили здесь дома еще до войны. Однажды, направляясь поужинать, Коко и Мися встретили на набережной даму лет сорока в темной шляпе с черной вуалью.
– Смотри туда, сестра великого князя Дмитрия! – Мися толкнула подругу в бок.
Дама улыбнулась им и подошла сама:
– Здравствуйте, вы ведь – мадемуазель Шанель?
– Да, а меня зовут мадам Серт… Ваше высочество! – встряла Мися и зачем-то сделала книксен.
– Так приятно встретить вас… мадам, мадемуазель, – кивнула дама, но смотрела она только на Шанель. – Каждый день хожу мимо двери вашего магазина, мадемуазель, но не решилась зайти.
Великая княгиня Мария Павловна была одета почти бедно, круглое лицо очень украшали ямочки на щеках, крупный нос и большие, немного навыкате, серо-голубые глаза контрастировали с мягким овалом лица.
– Завтра я буду с самого утра, заходите, – пригласила Коко и машинально осмотрела наряд дамы, та явно смутилась. – Хотели бы подобрать что-то из одежды?
– Нет… к сожалению, завтра не смогу, я еду в Сан-Себастьян, вдовствующая королева-мать пришлет с утра авто. Можно мне прийти послезавтра, с моей знакомой, часов в двенадцать?
– Хорошо, в полдень послезавтра, – согласилась Шанель. – Я каждый день работаю.
– Простите, мадемуазель, я не уверена, что мы купим что-то… во всяком случае, я.
– Да как хотите, конечно, – равнодушно пожала плечами Коко.
Когда они попрощались, Мися заметила:
– Она в темной шляпке. Летом! – Сама она, как и Коко, была в белом канотье и перчатках.
– Наверное, мало денег, – Коко крутила в руках белый зонтик от солнца.
– А как же драгоценности царской семьи? И эта вдовствующая испанская королева – Кристина, кажется? Они же наверняка родственницы, могла бы помочь, – вслух рассуждала Мися.
– В любом случае ее брат выглядит гораздо лучше, – пожала плечами Шанель.
– Но он совсем молодой, лет двадцать пять, наверное.
Все последующие дни, как и в предыдущие, Мися с обеда пила шампанское, мрачнея с каждым бокалом, и писала длинные письма Серту. Потом она смотрела на океан, то и дело проваливаясь в тяжелую дремоту под визг резвящихся на пляже детей и мерный ритм волн. Ужинали они с Коко вдвоем, издали приветствуя знакомых, но стараясь ни с кем не общаться.
– Я думала, ты зайдешь в магазин, я же утром напомнила тебе, что придет русская княгиня, – упрекнула ее уставшая Коко. Кроме работы с посетителями, она весь день сверяла счета. – Могла бы хоть раз мне помочь, Мися.
– Ничего ты не говорила, не придумывай. Ты вообще утром не заходила ко мне.
Коко коротко вздохнула, она не спорила с подругой в эти дни.
– В общем, Павловна приходила ко мне с англичанкой, та купила для себя два платья. Сама княгиня ничего не взяла.
– Ей не нравится?
– Павловна, кажется, ничего не может себе позволить. Или не хочет, я не знаю.
– Ты называешь ее «Павловна»? – фыркнула Мися.
– Она сама сказала: «меня зовут Мария Павловна», не могу же я звать ее мадам Мария, неприлично. Зову по фамилии – «мадам Павловна», а что?
– Ты идиотка, Коко! – Мися расхохоталась, впервые за много дней. – Это у русских называется «имя отца». Ты же не станешь Сержа Дягилева так звать – «Павлович». А княгиня была раньше Романова, потом была замужем за шведским принцем и развелась, теперь у нее русский муж по фамилии Путятин, он, кажется, тоже князь. Мне Дяг все про нее и ее брата рассказывал, хотя я мало что помню. Но это твое «Павловна» – просто позор! – и Мися снова расхохоталась.
– Значит, она мадам, как его, Путятина?
– Вряд ли ей понравится «мадам Путятина», – фыркнула Мися. – Она ведь родилась великой княгиней Романовой, вообще-то. У них это царская фамилия. Ее первый муж стал шведским королем.
– Как мне ее называть тогда? Ты меня запутала, – возмутилась Коко.
– Только не «Павловна», это глупо. Безграмотно!
Показать свою необразованность – один из главных, тщательно скрываемых страхов Шанель. В отличие от Миси, у нее не было бабушки-фрейлины, близкой подруги королевы Дании, и другой бабушки-музыкантши, любовницы Ференца Листа. У Шанель не было, как у Миси, отца – известного скульптора, реставратора царских дворцов, и мужа-художника, который знает все про искусство, современное и старое. И вдобавок двух бывших мужей, владевших парижскими журналами.
До семи лет Коко воспитывали мать-крестьянка и отец – бродячий торговец, а после смерти матери – простые монашки. Со временем Коко приучила себя спокойно относиться к превосходству других людей в сферах культуры, искусства, – с таким превосходством она сталкивалась постоянно. Общение с Боем и позже с Сертами дало ей уверенность в том, что ее собственные качества – энергичность, работоспособность, деловая хватка, наконец, смелость в создании новой одежды – могут восхищать других и цениться не меньше, чем образованность или творческая одаренность иных ее знакомых.
– Она пригласила нас на обед к русским, в субботу. В Сен-Жан де Лус, – сказала Коко.
– Не пойду, – надула губы Мися. – Почему ты считаешь, что мы везде должны ходить вместе? У меня есть муж. Я жду Жожо. Он чувствует, что я думаю о нем каждый миг.
– Но ты же не оставишь меня, правда? Сама видишь, я даже не знаю, как обращаться к этим русским, – Коко действительно не была уверена, что справится одна. – Пожалуйста, Мися!
– А если Жожо приедет в этот день? – нахмурила брови мадам Серт.
– Оставим записку, – серьезно пообещала Шанель. – Подождет немного. Теперь все готово к его приезду.
Накануне Шанель украсила гостевые апартаменты своей виллы двумя новыми картинами, купила широкую кровать для спальни, велела расставить вазы с белыми розами и даже арендовала рояль, надеясь, что музицирование отвлечет Мисю.
– Да, когда принцессы крови лишаются своего ремесла – быть принцессами, – жалко смотреть на них, – вздохнула Мися рассудительно. – Ольга Пикассо говорила, что после развода со шведским принцем Вильгельмом, который теперь король, княгиня Мария не имеет права видеть своего сына, уже несколько лет. Он остался в Швеции. А другой сын, от Путятина, совсем недавно, может год назад, умер, когда они спасались в Бухаресте, во дворце королевской семьи Румынии. Бедная.
– А как ты думаешь, если у них так много родственников по всей Европе – короли Испании, Англии, Румынии, – действительно, почему они им не помогают? – Коко подумала, что будет полезно обратить внимание Миси на горести других людей.
– Как ты себе это представляешь? Оставить близких родственников свергнутого русского царя при своем дворе? Дать им денег? Дяг считает, что правители Франции и Англии пока не знают, как там повернется дело в России. Испания, и тем более маленькая Румыния, смотрят на эти сильные страны и тоже выжидают. Даже если большевиков сбросят, что, вероятнее всего, скоро произойдет, так говорил Жожо, вряд ли в России будет восстановлена монархия. Так что никому они, бывшие принцы и принцессы, просто не нужны. А воспитание – знаю я это воспитание! Они только и умеют танцевать вальс на паркете! – Мися считала себя знатоком жизни аристократов, хотя всю жизнь общалась преимущественно с банкирами, композиторами, журналистами и художниками.
Коко еще меньше встречала людей благородной крови, ее лучшими клиентками до последнего времени были актрисы и кокотки. Лишь сейчас она получила возможность завязать новые знакомства.
– И еще они в винах хорошо разбираются, – авторитетно добавила Мися. – Знаешь что, давай закажем «Сотерн».
Дом генерала Бахметева, бывшего посла Императорской России в Вашингтоне, был добротным и просторным. Он стоял на возвышении, в зеленом парке над морем, рядом был теннисный корт и поле для игры в поло. Генерал Бахметев и его жена американка были благообразной пожилой парой. Детей им заменили маленькие собаки: навстречу гостьям, распушив хвосты-хризантемы, выбежали четыре задорных пекинеса, французские бульдоги остались дремать в подушках.
Княгиня Мария Павловна встречала гостей вместе с хозяином. Они повели Мисю и Шанель вдоль галереи портретов в парадном зале. Когда дипломатическая миссия Бахметева закончилась, он тщательно упаковал и переправил морем из Вашингтона в Биарриц портреты русских императоров, императриц, их родственников, всего несколько десятков картин. Бахметев был рад возможности показать свою коллекцию портретов Романовых новым гостям, у каждой картины он подробно рассказывал историю жизни изображенного на портрете. Мария Павловна при этом скромно молчала.
– Это, извольте посмотреть, сам государь император Александр III, дядя присутствующей здесь Ее высочества княгини Марии Павловны, – Бахметев поклонился княгине, она спокойно с улыбкой кивнула. – Вот портрет ее бабушки, и рядом – двоюродная тетя по отцовской линии. Мы с супругой счастливы, что Ее высочество оказала нам честь… Представьте, во времена моей молодости, когда я впервые попал в Зимний дворец в Санкт-Петербурге, со мной произошел забавнейший случай! Я перепутал великого князя Константина с его кузеном, великим князем Павлом, и это было непростительно, конечно.
Бахметев обстоятельно разъяснял переплетения генеалогических линий российской императорской семьи, говорил о своих впечатлениях от приемов в далеких дворцах, о своей любви к царской семье и преданности погибшей империи.
– Не могу больше, – прошептала Мися, закрывшись веером Малларме.
Хотя дом был устроен комфортно, к полудню воздух в гостиной, и особенно на галерее, где висели портреты, нагрелся. Они переходили по высокой лестнице от одной части галереи к другой. Коко запуталась в именах и титулах мужчин в мундирах и дам в лентах, она не надеялась запомнить хотя бы часть сказанного. Мися устала, и ей казалось, что если придется выслушать еще об одном царе или родственнике царя – она упадет от слабости.
– Юрий Петрович, – Мария Павловна заметила, что гостьи утомились, – не можем ли мы прерваться, чтобы продолжить осмотр после обеда?
– Конечно, – с сожалением согласился Бахметев. – Там у нас еще много прекрасных портретов, я о каждом могу поведать много уникальных фактов, – заверил он.
– Мы обязательно посмотрим. Потом. Сейчас я бы хотела предложить нашим гостьям выпить что-нибудь в саду, там прохладнее.
Мися сразу направилась в сад, громко отдуваясь и обмахиваясь веером.
– С вашего позволения, я пойду в столовую, помогу супруге. Обед начнем, когда приедут Его высочество? – спросил Бахметев у княгини.
– Мой муж и брат скоро должны быть, – кивнула Мария Павловна, она казалась истинной хозяйкой этого дома.
Дамы расположились в беседке перед столиком с напитками и большими вазами со льдом. Открывался просторный вид на горные террасы, спускающиеся к океану, внизу линия воды сливалась с небом. Коко с тревогой отметила, что Мися залпом выпила два бокала ледяного шампанского.
– Его зовут Китмир, – Мария Павловна приласкала черного пекинеса со смышленой мордочкой, он единственный из собратьев прибежал в беседку, другие дремали в доме, распластавшись на прохладном мраморном полу. – Китмир – персонаж шумерского эпоса, считается, что он приносит благоденствие.
– И как вы съездили к королеве, – осведомилась Мися, подливая себе шампанское; взгляд ее стал тяжелым, – Ваше высочество?
– Меня можно называть просто «мадам», мадам Серт. Ее величество вдовствующая королева Кристина принимала меня во дворце Миромар. Молодые король и королева Испании тоже всегда добры к нам, и кстати, король Альфонсо и королева скоро прибудут в Биарриц на турнир по поло… Мой брат и мой муж останутся, чтобы посмотреть турнир и встретиться с испанскими родственниками, с королевской семьей.
– Ого! – вдруг воскликнула Мися. Коко испугалась, что сейчас подруга ей подмигнет, но та сдержалась. – Отлично!
– Вы, наверное, удивлены, что я хожу в черном, – княгиня с улыбкой оглядела их светлые платья. – Я ношу траур по отцу и по сыну. Моего брата Владимира, сводного брата, тоже нет больше. Простите, что говорю об этом.
– Боже мой, как страшно… – всплеснула руками Мися и слегка отодвинулась, она боролась с икотой.
– Мадемуазель, я хотела сказать, что в Лондоне делала работу, отчасти схожую с вашей.
– И что это? – удивилась Коко.
– Может, это вовсе неинтересно. Но я восхищена вашими моделями. Они лаконичны, кажутся простыми, при этом я нахожу их изысканными. Вы словно работаете для будущего, во всяком случае, у меня такое ощущение.
– Спасибо, мадам, – Коко улыбнулась.
– И я решила рассказать, – Мария Павловна явно смутилась, но потом продолжила, пересилив себя: – Дело в том, что в Лондоне я вязала на заказ свитера и кардиганы. Честно должна признаться, заказов было немного. Но мне кажется, что-то у меня получалось, и это была радость – что-то сделать своими руками.
Коко молчала, пауза становилась неловкой.
– Я не сравниваю, конечно, но когда увидела вашу работу, я поняла, мадемуазель Шанель, что могла бы многому у вас поучиться. Дело в том, что только сейчас я осознала, насколько мы с братом не были подготовлены к настоящей жизни. – Она помолчала, поглаживая голову пекинеса; он терпел, прикрыв глаза. – Все же нам, женщинам, воспитанным подобным образом, гораздо легче, чем нашим мужчинам. Их готовили быть военными, в сущности, наши мужчины ничего не умеют. А нас, слава богу, учили рукоделию. Я в Лондоне сшила князю Дмитрию шесть пижам! И он был доволен, мне кажется.
Мися сделала большие глаза и беззвучно икнула.
Поделиться книгой: