Форт Далангез

Сердце учащённо билось. Селезёнка ёкала в предвкушении выгодной сделки.

* * *

Meaningful conversation[6] состоялся в пустой кофейне. Адам Ковших с ходу дал мне понять: он приобрёл билет на последнее представление цирка не случайно. Откуда-то ему стало известно и о Холодове, которого он называл "русским интеллигентом" с некоторой пренебрежительностью. Подвоха я не опасалась, ведь никакой переписки между мной и предполагаемым женихом не существовало, а это единственное письмо, писанное в минуту отчаяния… Разве можно принимать его в расчёт?

— Ты не замужем? — с ходу спросил Адам Ковших.

— Нет… — отвечала Амаль Меретук рассеянно.

— Но хотела бы. Цирковое ремесло для молодых. А ты уже в возрасте. Сколько тебе лет?

— Кто знает?

— Понимаю. Спрашивать даму о её годах неприлично, но все же… Господь мой всемогущий! Ты находишься в связи с этим?

Он произнёс имя моего жениха. С таким выражением приказчик скобяного торговца сплёвывает на завалинке подсолнечную шелуху в каком-нибудь Бердичеве.

— Почему нет?

— Он интеллигент. Русский интеллигент! Мне всё известно из газет. Буквально всё… Господь мой всемогущий! Я просматриваю даже бульварные листки. Буквально все!

— И что?

— Ты видишь людей насквозь…

— Это и является причиной моего одиночества.

На его лице появилось забавное, жалостливое выражение. Как странно! Еврей, владелец торгового дома "Вдова Шель" — и вдруг иррациональная русская жалость к совершенно чужой ему женщине, актёрке, циркачке, гадалке. Абсурд!

— Одиночество… одиночество… Разве может быть одиноким человек, чьё имя начертано на всех афишах?

— Can’t be lonely[7].

— Постой! Я тоже немного разбираюсь в людях. Вот сейчас ты лукавишь.

Он принялся охлопывать себя, ощупывать лацканы сюртука и брючные карманы. Уверенный в своём успехе, он действовал энергично, страстно, целеустремлённо, как истинный англичанин. Однако через минуту я заметила, как пыл его начал иссякать, взгляд отуманился скукой. Он остановился, задумался, нахмурился. Забавно! Он надеялся найти мою откровенность в собственных карманах… Я рассмеялась.

— Смеёшься?

— Мне нравится быть собой…

Моя весёлость воодушевила его. Так воодушевляет лядащую конягу тяжёлая сыромятная вожжа.

— И поэтому ты хочешь выйти за интеллигента?! — вскричал он. — Да знаешь ли ты, что такое русский интеллигент?

— "Русский интеллигент" — тавтология. Мокрая вода. Масло масляное. Малиновая малина. Я к тому, что если уж интеллигент, то непременно русский.

— Да знаю я! Но и ты припомни. Русский интеллигент — это тело без головы. Человек без взглядов, без принципов. Русский интеллигент — мертвец, восставший из могилы самоценности. Он бесполезен… он… Предаст тебя! Иное дело я, торгаш. Да, я — удачливый торгаш. Я ценю не деньги и не удовольствия, которые за них можно приобрести. Я ценю ощущения. Я ценю жизнь во всём её разнообразии. Я хочу всё испытать. Хочу быть как Байрон, как Суворов, как Достоевский, наконец! Господь мой всемогущий! За деньги можно купить любое ощущение. Любое!

Я смотрела на человека по фамилии Ковших, Ужимки. Гримасы. Масляно блестящие глаза на подвижном, как ртуть, лице. Пожалуй, он даже красив. Впрочем… Разговаривая со мной, этот без сомнения русский человек продолжал обшаривать собственные карманы, но руки его предательски тряслись. Страстность мешала ему обрести искомое.

— Вы желаете обменять ваши деньги на место в каторжном бараке? Или желаете пасть от пули какого-нибудь проходимца? — смеясь, спрашивала я. — What аге you looking for?[8]

— Ваше согласие. Оно буквально находится в одном из этих карманов. Но в каком? Затруднение в том, что оно хоть и драгоценное, но слишком маленькое. Господь мой всемогущий! Да оно крошечное и забилось в какой-то уголок…

Вот он сунул большой и указательный пальцы правой руки в жилетный карман, застыл с блаженной улыбкой на лице. Нашел искомое?

— Господь мой всемогущий! Да вот же они!

Ковших извлёк пальцы из кармана, подул на них, потёр о лацкан сюртука и протянул мне две сверкающие капли в оправе из червонного золота. Пришлось признаваться.

— Я люблю золото, — сказала я.

— А бриллианты? Оцените размер и чистоту воды!

— И что вы хотите взамен?

— Вашу дружбу, помощь, содействие. Уверяю, этими серьгами дело не ограничится. Вы будете иметь всё. Вообще всё.

— It’s a deal![9]

— И ещё…

Он уставился на меня, выдерживая вполне театральную паузу и совсем неумело изображая смущение, которого он, очевидно, никогда не испытывал. Никудышный паяц! Я решила ему помочь.

— What?[10] — спросила я, извлекая из его пальцев серьги и вдевая их себе в уши.

— Давайте без этого… ты же не любишь англичан и всяких там французов. Ты до последнего ноготка наша, русская. Давай по-русски, а?

— По рукам!

Я протянула ему ладонь, и он ударил по ней своею ладонью. Я быстро перехватила её и…

— О-о-о! Ты читаешь на ладони линии судьбы…

Ковших закатил глаза. Напускная ирония. На самом деле он испугался. Но отнять руку, показать страх после того, как сделал даме предложение? Нет, это не по нём. Русские не сдаются.

Я сделала вид, будто рассматриваю ладонь. Он ждал, не надеясь на откровенность. Привычка надеяться лишь на себя преобладала в его характере. Маловерный, он привык быть одиноким, но всё равно жаждал меня. Это ли не любовь? "Господь его всемогущий" предопределил для него короткую и героическую судьбу. Разве возможно такому отказать?

— По рукам! — повторила я, сжимая его ладонь своею.

Глава вторая

ШПИОНЫ ВСЕХ МАСТЕЙ

(рассказ Адама Ковшиха, младшего партнёра торгового дома "Вдова Шель и наследники")

Мы прибыли в Эрзерум уставшие и неделю провалялись в постели, омывая дорожную усталость вином. Добрый его запас я привёз с собой из Трабзона, который был, есть и останется вовек, несмотря ни на какие войны, источником всевозможных благ.

До Трабзона добирались из Тифлиса кружным путём через Батум и далее с риском для жизни вдоль немирного побережья самого Чёрного из морей на судах контрабандистов, пережидая шторма и прочие дорожные неурядицы в прибрежных деревнях, где пару недель мой камердинер не мог достать сносного качества свежих устриц. Объяснялось это неудобство "военным временем". Господь мой всемогущий! Экая печаль! Неужто могущественный Энвер-паша и устриц поставил под ружьё? Но куда же в таком случае подевались старые, зрелые сыры и лёгкие вина? Неужели и их реквизировали у торговцев для поставок на фронты для ублажения сидящих в окопах солдат? А может быть, столь изысканная снедь входит в пайки матросов черноморских флотов? А может быть, они часть ежедневного меню и тех самых контрабандистов, что перевозят товар по черноморским волнам едва ли не в корытах?

Одним словом, из сыров мы ели только козий. Вино слишком терпкое и густое разбавляли водой по эллинскому обычаю. Чувствовать себя эллином мне помогала и некоторая ограниченность гардероба, возникшая вследствие утраты двух чемоданов. Господь мой всемогущий! Благодарю, что ты отдал черноморской пучине лишь несколько моих костюмов, а также платья и бельё Амаль, но не пожертвовал волнам наши жизни.

В Эрзеруме, благодаря моей изворотливости, нам удалось снять неплохую по местным меркам квартиру — четыре небольшие комнаты на втором этаже кривоватого каменного строения с отдельным выходом во дворик, где под кровлей виноградных лоз располагались и летняя кухня, и огромный стол со столешницей из выбеленного дуба. Стол этот по размерам, пожалуй, превосходил некоторые суда контрабандистов, перемещавшие нас совсем недавно по бурным водам. Обедая и ужиная за этим столом — завтракали мы с Амаль, по обыкновению, в постели, — я шутил, называя наше путешествие "хождением за три земли".

Дав о себе весть знакомому приказчику в Трабзоне и получив от него достаточную сумму на расходы и некоторые чепуховины, я бездельничал, в то время как Амаль нанесла несколько визитов к местной портнихе. Через неделю, по готовности нарядов, старая усатая еврейка-портниха, не имея нисколько совести, взяла с меня втридорога. Однако выжига принесла и некоторую пользу: моя Амаль снова оделась в шуршащие шелка, отчего её фиалковые очи обрели прежний бриллиантовый блеск.

Я давно заметил за своей подругой это свойство: от счастья ли, или от удовольствия обретения новых нарядов она заметно молодела. Амаль меняет наряды ровно так же, как змея сбрасывает старую кожу, оставляя навсегда больное, отжившее, возможно и мучительное, и от того хорошея.

Кроме того, старуха снабдила меня всевозможнейшей информацией. Правдивые и не очень сплетни упали в бездонную копилку моей цепкой памяти. Так, я узнал многое о жизни заштатнейшего городишки Эрзерум, который, впрочем, являлся важным стратегическим пунктом всея Турецкой Армении. Наиболее интересными оказались сведения о некоем Феликсе Гузе — немецком полковнике, состоящим при генеральской особе Камаль-паши ближайшим советником.

Этот Гузе вёл образ жизни замкнутый, компаний ни с кем не водил. К пьянству и картежу пристрастия не имел. Однако влияние его на пашу было несомненным. В Эрзеруме вообще много говорили о полковнике Тузе. Один говорливый лавочник даже показал мне его проезжающем по улице в автомобиле с открытым верхом. Явление Гузе на узких улицах Эрзерума сопровождалось, кроме грохота и бензиновой вони, эскортом конных янычар с пиками наперевес. При этом лицо ближайшего советника Камиль-паши проплыло так близко от меня, что я смог бы, при желании, укусить его за курносый нос. Ах, если б не опасность быть пригвождённым пикой к стене ближайшего дома, то я непременно сделал бы это!..

Стараясь соблюдать местные обычаи, каждую субботу я сопровождал Амаль в её экскурсиях по лавкам местных ювелиров. Дело вовсе не в страсти моей подруги к золотым украшениям. Дело в гостеприимстве, а также в том, что чай, разлитый в серебряные армуды, особенно вкусен. Амаль с узорчатой шелковой чадре, оставляющей открытыми лишь глаза и брови, особенно маняща, загадочна и — главное! — несказанно молода. Цветущий внешний вид женщины свидетельствует о превосходнейшей щедрости её спутника — моей щедрости! — что также способствует обзаведению знакомствами.

Таким образом мы ежесубботне проводили время за чайными церемониями с обязательным кальяном в ювелирных лавках, где и обзавелись довольно пёстрым знакомством в кругах местного торгового купечества и чиновничества. Через короткое время эти "сливки общества" стали наносить нам ответные визиты. Всем гостям Амаль кроме угощения преподносила разнообразные, часто противоречивые байки о своём бурном прошлом, свободно упоминая имена фрейлин и великих княгинь, а также известное многим имя императорского царедворца Григория Распутина. Таким образом, наше явление в Эрзеруме не осталось незамеченным. После первого же весёлого ужина в обществе местных самаритян я получил писанную на немецком языке обвинительную записку от "обиженного старого друга" — так именовал себя в записке генерал Махмуд Камиль-паша.

Действительно, в давние довоенные времена 1908–1913 годов имели место и турнир по игре в поло на одном из балтийских курортов, и скачки в Ревеле, и яростная регата у побережья Адриатики. Приходилось мне сопровождать госпожу Шель и в гостиные венского полусвета, в которые мы оба, я и полковник Камиль, были вхожи.

При помощи изворотливой Амаль я конечно же сочинил легенду, объясняющую моё внезапное появление в Эрзеруме. До начала Великой войны многие считали меня "гражданином мира". Подобного поверхностного суждения, возможно, придерживался и Камиль-паша. На этом и основывались объяснения, приведённые мной в ответной записке. За которой последовала вторая записка от Махмуда Камиль-паши, писанная уже на очень плохом русском языке и принесённая человеком, чей внешний вид и высокий затейливый головной убор наводил на мысли о средневековых янычарах. Новые оправдания, сочинённые при помощи Амаль, я щедро сдобрил намёками на вполне успешную коммерцию, питаемую всё более разгорающейся войной, и расточил страстные приветы дорогой матушке Камиля-паши, осведомляясь о здоровье достопочтенной Бетюль-хатун. Третья записка Камиля-паши содержала приглашение на дружеский завтрак, а также извещала о кончине Бетюль-хатун в январе 1915 года.

* * *

Вечер, предшествующий визиту в генеральскую резиденцию, я посвятил совещанию с Амаль. Мы ужинали под сенью зреющих лоз в беседке. Тёплое и пресное печево, баранина со специями, местное вино, фрукты и сыр дарили телу покой сытого уюта. Ночные бабочки слетались к огоньку керосиновой лампы. Подсвеченное колеблющимся светом керосинки, вино в наших стаканах рубиново блестело. Лицо Амаль белело в полумраке. Романтика!

Первый мой вопрос, разумеется, касался времени приёма. Действительно, что за странная причуда приглашать гостей к завтраку?

— Завтрак тебе не ужин, — хмуро заметила Амаль. — Ужин — дело интимное и проходит в дружеском кругу, а завтрак — наоборот. На завтрак приглашают людей нужных, но не облечённых особым доверием. Ты слишком русский, потому и доверия тебе мало.

— Я захвачу с собой несессер со всякими золотыми штуками — запонки с бриллиантами, брелоки и прочая мишура. Moet Chandon не забыть… Хорошее вино в сочетании с золотом привносит в отношения интимности.

— Мусульмане не пьют напитки из перебродившего винограда.

— Ха! Во время адриатической регаты господин Махмуд не брезговал именно такими напитками.

— Махмуд Камиль-паша — последователь Исмаила Энвера, участник двух Балканских войн! — проговорила Амаль.

Сделав "козу" из безымянного и указательного пальцев, она ткнула меня ими в живот, символизируя тем самым предполагаемые ум и мужество Камиля-паши.

— Мне убояться? — стараясь не показывать иронии, проговорил я.

— Турки — хорошие солдаты. Сколько войн русские проиграли туркам?

На последнее замечание я искренне обиделся и не стал скрывать этого:

— А во скольких победили?

Амаль благодушно кивнула:

— Были поражения. Были и победы. Турки — хорошие солдаты, ничем не уступают русским, а потому…

— Ну хорошо! Хорошо! Я буду, буду осмотрителен. Тем более, что исход именно этой войны туманен нам всем. Ты слышала об Американских Соединённых Штатах, Амаль?

— В результате этой войны империя Османов падёт… — раздумчиво отозвалась Амаль. — Никакого тумана в этом очевидном вопросе, но и России блага от неё не будет. А Американские Соединённые Штаты…

Она примолкла, перечеркнув указательным пальцем плотно сомкнутые губы, как делала всегда в минуты раздумий.

— Аллилуйя! Да здравствует новая православная Византия! — воскликнул я, пытаясь предугадать ход её мыслей.

— О нет… На месте империи Османов возникнет множество второстепенных государств, ни одно из которых не сможет сравниться по обширности и долговечности с древней Византией.

— А Россия? — беспечно осведомился я, без сомнения уверенный в благоприятном ответе.

— Ничего не вижу. Туман глаза застит. Вижу только вражду. Море вражды. Долгую войну. Американские Соединённые Штаты — страна каторжников и замашки у неё, как у беглого каторжанина.

Амаль перевела дух, словно и впрямь увидела нечто страшное.

Она чем-то расстроена. Возможно, на этот раз её провидческий дар изменил ей. Или… Ах, как нравилась мне эта её девичья пылкость! Русские женщины или, положим, еврейки слишком скучны в своей предсказуемости, пресны, даже самые распутные из них слишком добродетельны в своей вере в Бога. Француженки и немки — меркантильны. Уроженки балканских стран — ограничены и слишком импульсивны. Но Амаль! Она считает себя черкешенкой, но один лишь Господь всемогущий ведает насколько она русская. Не мне, не еврею, судить о том. Хотя, по сути, я такой же русский, как она…

— Я поеду с тобой, — безапелляционно заявила Амаль.

— Но Камиль-паша…

— Не думаю, что его устроит твой кожаный кошелёк с брелоками.

— О! Эзотерические экзерсисы… Танцы с бубном… Без сомнения, твои эксперименты очаруют даже такого мужественного воина, как Камиль-паша! Господь мой всемогущий! Он прошёл обе балканские войны…

Я пристально уставился на Амаль, желая возбудить в ней смущение. Амаль ответила на мою эскападу странной печалью, которой я, привыкший к частым переменам в её настроении, не придал никакого значения.

— В лавке на углу жид продает золотые филигранные медальоны… — тихо проговорила Амаль.

— Видел. Ужасная безвкусица. В Трабзоне…

— Купи мне один, тот, что украшен красным рубином.

— Рубин мутный. Я запомнил.

— Купи… Рубин усиливает магию. Чистота камня не имеет значения.

— Ну что ж, если ты так желаешь…

Я кликнул камердинера, и тот, недовольный поручением, поплёлся на угол, в ювелирную лавку.

* * *

Обычные завтраки протекают в семейном кругу. Глава семьи в шлафроке, его супруга в пеньюаре и с папильотками в волосах. Детишки тоже не вполне прибраны и по утреннему времени не шалят. Прислуга сонная. Пища не всегда свежая и часто представляет собой остатки вчерашнего ужина.

Похмельную вялость торжественных завтраков или завтраков в офицерском кругу оживляют подачей шампанского вина или, на худой конец, игристого "Абрау Дюрсо". Причём непременно охлаждённого брюта. Иные сорта игристого вина для курсисток-гимназисток, развратничающих тайком от беспечных родителей…

Подкатив к дому Камиль-паши в пролётке, я вовсе не ожидал увидеть на столе турецкого генерала парочку откупоренных запотевших бутылок или холодные закуски, недоеденные за семейным ужином. Однако, несмотря на прохладную осеннюю погоду, жажда мучила меня ужасно, а потому мы распили бутылочку Moet Chandon прямо в пролётке, прежде чем ступени генеральского крыльца познали прелесть пышных шёлковых юбок Амаль Меретук.

В дверях нас встретила женщина, представившаяся Гизем-калфой. Глядя на её слишком смуглое и ассиметричное лицо, я подумал о распространённой среди мусульман благодатной традиции прятать женские лица за платками, оставляя открытыми лишь глаза, которые даже у Гизем-калфы прекрасны.