Форт Далангез

Делая annonce перед каждым моим выступлением, Страбомыслов без преувеличения именовал меня черкесской княжной. Высокопарные объявления эти он делал на всевозможных языках. Да-да, мой Страбомыслов являлся настоящим полиглотом, и в каком бы краю мы ни оказывались, в любом городе от губернской Варшавы до обильно воспетой Вены, всюду великий клоун Страбомыслов общался с публикой на понятном ей языке. Казалось, всему миру смешны его шутки.

Да-да, всему миру, но только не мне. Амаль Меретук не смеялась над шутками Страбомыслова никогда. Амаль Меретук много работала над собой, и работа эта отнимала все её силы. Где бы мы ни оказались, если только население этого места не говорило по-русски, Страбомыслов тут же забывал свой родной язык и общался с нами — со мной и с артистами труппы — на языке местного населения.

Дело доходило до absurdus. Поздней осенью 1898 года осенняя распутица заперла нас в одном из местечек Житомирской губернии — мы не успели вовремя добраться до Львова. Там Страбомыслов внезапно заговорил на иврите. При этом он сделался настолько непреклонен в своём упрямстве, что нам пришлось нанимать толмача из местных евреев. Раввин давал нам уроки иврита, и через неделю мы стали кое-как понимать распоряжения директора нашего цирка.

В Париже и Кракове, Праге и Стокгольме, неделями не слыша русского языка, я ощущала в себе нарастающее безумие, так сходит с ума изнывающий от жажды узник. Тогда Амаль Меретук — я! — уходила к людям, простым цирковым артистам, чтобы поговорить с ними по-человечески, на обычном русском языке. Вести беседы на родном языке нам строжайше запрещалось. За подобное Страбомыслов штрафовал, нещадно урезая гонорары, и мы сбивались тайком в тесные стайки, чтобы, торопясь, обменяться несколькими фразами на русском языке.

Однажды — кажется, это было в Будапеште — Страбомыслов явился в мою каморку с горбатым карликом в котелке. Карлик больше походил на англичанина, чем на мадьяра. Говорил он невнятно, да к тому ж ещё и шепелявил. Речь карлика, обращённая ко мне, показалась мне слишком длинной и торжественной. Страбомыслов стоял рядом с самым загадочным видом. А мне в тот день выпали разом Смерть, Башня и Дьявол. Амаль Меретук ничуть не испугалась. Страбомыслов представил карлика. Тот оказался из той гнилой породы кровопийц-адвокатов, что одинаково жадны и противны и в Житомире, и в Будапеште. Карлик представил Амаль Меретук завещание, оформленное на немецком языке и зарегистрированное в Будапештской юридической палате. По завещанию я выходила единственной и полной наследницей Страбомыслова. Крёстный отец и благодетель попросил меня удостовериться в корректности составления документа. Поражённая, я несколько раз прочла текст на гербовой бумаге. Всё верно: завещание, объявлявшее меня единственной и полной наследницей цирка Страбомыслова, заверили два уважаемых в Будапеште свидетеля.

Выпроводив адвоката, Страбомыслов принялся за вино и попросил меня почитать ему русские газеты. Странная просьба, особенно учитывая обстоятельства. В то время цирк давал представления в Зальцбурге. А что до русских газет, то Страбомыслов не испытывал к ним особого интереса и находясь на Родине.

В то время глаза его были настолько слабы, что самостоятельно мелкий шрифт газетных листов он разобрать не мог.

Заголовки русских и иностранных газет, исправно получаемых цирковыми, вопили о русской революции. Русские деятели сделались персонажами для французских карикатуристов. Раскрывая Journal des debats или Le Temps, Le Parisien или Le Figaro, Амаль Меретук могла видеть адмирала Дубасова, принимающего кровавую ванну, или русского мужика в валяной шапке с кровавым же знаменем в руке. Мужик огромный, на знамени огромными же буквами написано "СВОБОДА", а подо всем этим копошатся, кривляясь, какие-то интеллигентского вида типы. Тогда-то Амаль Меретук впервые и подумала: быть войне, кровавой бане. Тогда Европа превратится в analog скотобойни. Стоит ли читать статьи в газетах, пестрящих подобными карикатурами?

— Будет война, — заявила я Страбомыслову без обиняков. — Это правда. Не стоит читать всех этих газет — ясно и без них.

— Ты плохо усвоила кодекс гадалок: о плохом не говорить, — огрызнулся Страбомыслов.

В тот вечер он выглядел усталым и слишком много выпил.

— Будет война, — повторила я. — Здесь, в Европе. Во всей Европе война. Нам надо в Россию, куда-нибудь подальше: Самара, Саратов, Оренбург. Там некоторое время мы будем в безопасности.

— Какие же в Оренбурге антрепризы? Эдак мы останемся без денег. А что до войны… Война, она всегда была, есть и будет. Если и не здесь, то где-то уж непременно. Ничего. Как-нибудь извернётесь.

— Я вижу море крови. Кровь всюду. Мор. Голод. Мертвецы, которых некому хоронить.

— Это ерунда, милочка. Ступайте-ка лучше в Британское королевство. Там нет ничего страшнее высокомерных англосаксов, но мой друг еврей и антрепренёр Яков Житомирский, он же Самуэль Фурс, платит исправно. Я уже подписал контракт.

— Мы поедем в Лондон?

— Конечно! И Лондон, и Эдинбург, и Ливерпуль, и Манчестер.

— Ты сказал: "Ступайте-ка". А как же ты?

— А когда я умру. Ты выйди замуж. А потом делай, что хочешь.

Сказав так, Афанасий Страбомыслов действительно умер. Умер, не потому что сердце его устало биться, позвоночник перестал поддерживать его тело в вертикальном положении, печень перестала очищать его кровь. Умер, не потому что слишком уж состарился. На седьмой день после памятного чтения газет, рано поутру Смерть явилась за ним и застала старого праведника в собственной постели.

Так Амаль Меретук осиротела во второй раз.

Однако предаваться горю возможности не представлялось. Надо же было кому-то заботиться об ангажементе, вести дела с банком, покупать корм для животных и организовывать ремонт поломанного инвентаря, выплачивать артистам гонорары. Да мало ли что ещё требовалось от хрупкой Амаль Меретук! Уважая Страбомыслова, я помнила о его последней воле, однако на поиски мужа времени не оставалось. Да и как найти мужа при нашей-то кочевой жизни? Тем не менее, претенденты на руку Амаль Меретук со временем сыскались.

* * *

Финишная черта истории Амаль Меретук переносит нас в Лондон. Это произошло в 1909 году, когда революция в России уже утихла. В те времена столицу Британского королевства наводнили изгои русской смуты. Вместе с бежавшими ранее бунтовщиками они составляли довольно многочисленное общество. Сколько их было, беглецов, объявленных на родине вне закона? Десятки, сотни тысяч? В те времена их можно было встретить во множестве в любой из европейских столиц. Людей, мужчин и женщин, избравших своей профессией борьбу с законной властью в России, тянуло ко всему русскому. Нравился им и русский цирк. Билеты охотно раскупали. Некоторые приходили на представления целями семьями или землячествами, писали мне благодарственные записки.

Я не слишком люблю Лондон за его приветливость к особому сорту русских. Лондонские русские — люди особого склада, именуемые профессиональными революционерами. Они, как правило, высокообразованные самоучки (университеты таких не терпят) и интеллигенты. Мой рассказ об одном из них.

Помню нашу тогдашнюю лондонскую афишу, в которой среди прочих preferences, предоставляемых цирком Афанасия Страбомыслова (русским цирком!) почтеннейшей публике, значилось знакомство последней с новейшими достижениями британских учёных. Таким достижением, к примеру, являлось и чтение мыслей вслух, и угадывание спрятанных по карманам предметов. Представление этих "научных достижений" являлось prerogativ Амаль Меретук лично. Соответственно, мой прекрасный портрет доминировал на цирковой афише, окруженный надписями готического стиля.

Помню, на представление по обыкновению явилось много русских. Я отличала их и по лицам, и по интонациям, даже если они использовали чистый лондонский диалект. Многие из наших соотечественников были самым неприличным образом пьяны, включая даже дам и девиц, которые, впрочем, явились с букетами цветов. Не все пришедшие выглядели опрятно. На лицах некоторых — таковые составляли большинство на галёрке — лежала печать нищеты. Возможно, не имея средств на хороший обед, они потратились на билет и букеты, а это обязывает цирк Афанасия Страбомыслова показать самый высокий класс. Все они с восхищением смотрели на акробатов, лошадей, учёных собак и голубей. Особый же их восторг вызвал медведь на велосипеде. "Это наши! Русский медведь!" — вопили они, забрасывая манеж букетами цветов.

Мой скромный выход встретили овацией.

Он сидел в первом ряду. Амаль Меретук приметила его по особой изысканной опрятности, отделяющей господ от простонародья: белая кипень сорочки меж лацканов сюртука, белая же розочка в петлице, шелковый цилиндр. Всё, включая гамаши, отличнейшего английского качества. Однако посадка золотого пенсне на русском носу выдавала в нём своего, русского.

Оставаясь равнодушным к акробатам, дрессированным животным и клоунаде, он с навязчивой пристальностью смотрел exclusive на меня. А выход Амаль Меретук перед каждым номером сопровождался бурей оваций. При этом и мой собственный аттракцион высоконаучной проницательности пользовался сокрушительным успехом.

В тот день, как обычно, я раскладывала карты одна к одной на покрытом бархатной скатертью столике.

Коверный клоун громким голосом объявлял публике каждую из них. Трюк очень простой: одна из пяти дочерей нашего конюха занимала место во втором или третьем ряду. Девушка-простушка загадывала в уме карты, а я доставала их из колоды. Так продолжалось некоторое время. Амаль Меретук называет эту часть аттракциона "затравкой". Некоторые из русских подозревали в моей "затравке" прямой обман, а дочку конюха пытались разоблачить, как "подсадную утку". В этом случае я переключала своё внимание на этих неверующих. В такой момент наш цирк становился воистину русским, ведь артистка и её недоверчивая публика продолжали общение на русском языке. Я угадывала в их карманах самые различные предметы — от костяной расчёски до небольших сумм в несколько пенни. Мой красивый господин не сводил с меня глаз, а после представления мне доставили корзину цветов с запиской, в которой значилось одно только слово, написанное почему-то латиницей с восклицательным знаком на конце: "Bravo!"

* * *

Цирк Страбомыслова работал на износ. Мы давали представления пять-семь раз на неделе, и я принимала участие в каждом из них. Упомянутый джентльмен являлся по два раза на неделе, всегда занимая одно и то же место. В конце каждого представления я получала корзину цветов и слово из пяти латинских букв с восклицательным знаком на конце. Понукаемая обычным женским любопытством и используя собственные exclusive methods, я попыталась выведать, кто он таков и откуда. Обычно подобные трюки не стоили мне большого труда. Однако в данном случае помехой стали пенсне, иногда заменяемое очками с тёмными стёклами, и цилиндр. С последним мой странный поклонник не расставался никогда, причём поля цилиндра бросали глубокую тень на верхнюю часть его лица, а очки совершенно скрывали глаза. Итак, из многодневных наблюдений я смогла вынести лишь два вывода.

Первое. Мой поклонник без сомнения русский.

Второе. Мой поклонник весьма продуманный, скрытный и неплохо обеспеченный человек.

На одном из представлений Амаль Меретук повела дело так, чтобы он принял участие в угадывании предметов. Так я обнаружила в его жилетном кармане привязанный на цепочку медальон С.-ской предводительши, а в кармане сюртука — перевязанную голубой тесьмой пачку писем от его матушки из Московской губернии и одно-единственное письмо от Амаль Меретук, к которому я когда-то приложила памятный медальон. Так мы познакомились, и в тот день мой поклонник удалился восвояси весьма довольный собой.

Обладая немалой опытностью в подобных делах, я ожидала в дополнение к цветам и "Bravo!" присылки ящика вина провинции Champagne, и нескольких килограмм самого отборного швейцарского шоколада. Предвкушение подарков не принесло мне радости. Черкесские корни, несмотря на русское воспитание, дают о себе знать и по сей день. Испытывая равнодушие к винам и шоколаду, я предпочитаю запивать жареную баранину водкой.

Но вот представление закончилось. Совершив свой последний conference-выход, я обнаружила в гримёрке обычную корзину белых роз, дюжину Champagne и пакет самого лучшего dutch chocolate. Пока я перебирала розы, размышляя о возможностях вежливого отказа на возможную просьбу об интимном свидании, явился мальчик с небольшой обтянутой бархатом коробочкой в руках.

— Господин из первого ряда велел передать это лично вам в руки. Его интересует возможность личной встречи за ужином, — проговорил хромоногий и горбатый отпрыск акробатического семейства, выполнявший в нашей труппе обязанности посыльного.

В коробочке оказался золотой браслет, довольно вульгарный своей массивностью, и визитная карточка с начертанным на ней псевдонимом. Я прочла русский и английский текст: "Григорий Холодов. Услуги врача. Grigory Kholodov. Doctor’s services". Украшение пришлось как раз по руке. Недаром субъект в шелковом цилиндре рассматривал меня несколько дней. Скрепя сердце я передала через мальчика своё согласие на личную встречу за ужином.

Ужин состоялся в один из редких для меня выходных в довольно фешенебельном ресторане Soho. Там Григорий Холодов "обнажился", оставив у швейцара цилиндр и спрятав в карман сюртука очки. Тем самым он обнаружил поразительное сходство с оставленной в Московской губернии матерью.

Весь вечер я смотрелась в его по-русски прозрачные глаза словно в зеркало, где отражалась я: прекрасная, чистая, честная, с небольшой горчинкой сомнения, обусловленного неюной опытностью и привычкой подвергать сомнению всё, кроме собственных убеждений. Григорий был действительно богат. Родители его не жалели денег на его образование, и Григорий после всех злоключений и ошибок первой молодости смог приобрести не только профессию врача, но даже некоторую практику. И это несмотря на островной снобизм и английское недоверие ко всему иностранному. В дополнение к медицинским гонорарам — а лечил Григорий исключительно русских и при том, как правило бесплатно — приличное содержание ежемесячно предоставляла мать.

За первым ужином последовал второй. За вторым — вечер в Palace Theatre Richard D’Oyly Carte. После скучного вечера в театре и посещения ювелирной лавки в нескольких кварталах от него мы стали встречаться чаще.

В Hyde Park мы только гуляли, а верхом катались в Wimbledon Village Stables. Доступ в фешенебельные клубные рестораны нам, русским, закрывало специфическое британское высокомерие. Зато гостеприимно распахнутые двери лондонских магазинов не знали сословных и национальных различий. Холодов никогда не вмешивался в мой выбор, безропотно оплачивая счета. Цирк Страбомыслова хоть и пользовался успехом, но через полгода сборы закономерно стали падать, и я стала задумываться о переезде в Шотландию.

Это случилось именно в тот день, когда я уже наметила возможную дату отъезда цирка Страбомыслова в Эдинбург. Отобедав у Gatti by Charing Cross, мы сели в омнибус.

— Я бы хотел тебе кое-что показать, — сохраняя самый таинственный вид, проговорил Холодов.

Я не возражала, ведь он намеревался отвести меня в модный салон. Ещё одно платье от лондонского портного мне совсем не помешает… Мы сошли с омнибуса на Oxford Street. Холодов повлёк меня в одну из модных лавок, которую, очевидно, приметил заранее.

Модистка встретила его как старого знакомого. Тут же из недр ателье явилось длинное вешало с двумя дюжинами платьев разных фасонов в цветовой гамме от кипельно-белого до молочного и насыщенного цвета слоновой кости.

— Вы настаиваете на белом платье? — спросила я, сохраняя хладнокровие.

— Да. На мой взгляд, любое из этих платьев вполне годится для венчания, — ответил Холодов.

— Вы нашли избранницу? Есть женщина, которую вы готовы назвать женой перед Богом и людьми?

— Только перед людьми. В том числе и перед священником. В Бога я не верю. Выбор платья оставляю на ваше усмотрение.

Модистка повлекла меня в примерочную, где около полутора часов мы обсуждали с ней фасоны платьев и белья. Всё это время Холодов провёл за чтением "The Times". В конце концов Амаль Меретук остановила свой выбор на двух платьях сдержанных сероголубых расцветок, но очень элегантных. Модистка поглядывала на меня со свойственной людям этой профессии проницательностью. Разумеется, она признала во мне хозяйку прошумевшего на весь Лондон цирка Страбомыслова.

— I wish you happiness![3] — шепнула она мне на прощанье.

Холодов снова заговорил о деле после того, как мы уселись в кеб.

— Я спорил с вами о Боге. Виноват. Спорить с женщиной — это… — Он помедлил, скрывая иронию. Опустил голову, пряча улыбку. — Спорить с женщиной — это недопустимо. Спорить о Боге и вовсе недопустимо. Надеюсь, мой афронт не станет препятствием для… — по обыкновению, Холодов недоговаривал фраз.

Я вздохнула.

— Станет… Впрочем, я не помню, чтобы возражала вам, а значит, и спора не было.

— Но позвольте… Это смешно! В конце концов, каждый имеет право на убеждения. Не лишайте же меня этого права.

Он умолк, понимая, что всё кончено. Я молчала.

— Позвольте мне лишь объясниться, — молвил он и, пользуясь моим молчанием, продолжил: — Мой атеизм всего лишь следствие некоторых познаний, приобретённых в лаборатории и анатомическом театре. Проходя курс наук в Королевской больнице Марсдена, я анатомировал человеческие тела и препарировал отдельные их органы. Я посвятил этой работе долгих три года, имея, кроме прочих, и весьма специальную цель. Сейчас я готов огласить вам в самой короткой и доступной форме результаты моих исследований…

Он уставился на меня настороженно, словно ожидая поощрения.

— Каковы же результаты? — не скрывая скуки, спросила я.

Ответ его был мне заведомо известен. Сейчас он скажет, дескать, ни в печени, ни в селезёнке, ни в почках, ни даже в голове он никакой души не обнаружил. Из этого факта им сделаны далеко идущие выводы о Божьем бытии.

Всё вышло по-моему. Он долго говорил, описывая скучные в их ошибочности выводы. Я слушала с самым смиренным видом. Я вздыхала, перебирая на запястье подаренные им золотые браслеты. Наконец он взорвался:

— Послушайте! Вы — артистка! Человек легкомысленной профессии… то есть, конечно, я восхищаюсь вашим милосердием и добродетельностью, вашим артистизмом и житейской проницательностью. Я покорён вашей красотой и обаянием. Просто поразительно, как дама при таких занятиях может быть такой тонкой ценительницей… но точные науки, но естественные науки — это не ваша стезя. А именно точные науки свидетельствуют о том, что Бога нет. Впрочем, если вы намерены настаивать, я готов закрыть глаза на ваши… гм… чудачества. Чёрт возьми, да я готов венчаться. В Лондоне есть и православные церкви. Вы же православная, если я не ошибаюсь? Или…

Он умолк, понимая, что всё потеряно. Я сняла с руки браслеты и протянула ему.

— Нет-нет! Оставьте себе. На память. Может быть…

Он попытался подняться, выскочить из кеба, но я кинулась к нему, схватила за руки, заставляя сесть на место.

— Я должна объясниться. Попросту. Амаль Меретук освободит вас от терзаний. Для меня это вопрос чести. Ах, не подумайте только, будто я в действительности черкесская княжна. Мой отец, Меретук… Ах, говорят, он, как и многие в нашем роду, промышлял грабежом. И семья моя просто вымерла от чумы. Меня спас русский солдат. Обычный солдат, тянувший лямку 25 лет и по окончании службы не знавший куда себя деть. Он сотни раз видел смерть, стоял близко к ней и потому верил в Бога. А потом моею семьёй стала эта труппа. Вы видели акробатов? Высокое искусство, не правда ли? А заметили у Маши Обносковой, нашей примы-акробатки, к пояску привязанные чётки? Видели? Но вы, конечно, не могли заметить в карманчике трико у её старшего брата картонный прямоугольник. Знаете, что это такое? Николай Чудотворец. Цветная печать синодальной типографии в городе Санкт-Петербурге. Эти люди родились на цирковой арене, они хорошо тренированы и знают своё дело назубок. Кроме того, ведь есть ещё и Safety precautions[4], но и она не отменяет простой человеческой веры. Взлетая к куполу цирка, они видят там Бога и верят ему, а не своему искусству. Как же иначе?

Мы расстались дружески, однако через пару дней мне принесли газету — желтоватый листок дешёвой бумаги, годный лишь на растопку буржуйки. Но заголовки набраны модным в Лондоне готическим шрифтом. На второй полосе я обнаружила собственную фотографию в сценическом костюме — для выступлений на арене я часто использовала стилистику трансильванских цыган — с колодой карт в руках. В заметке под снимком говорилось о том, что известная многим Амаль Меретук отказала наотрез потомку старого русского дворянского рода. Фамилия потомка не называлась. Я осталась довольна и заметкой, и фото. За всё это Амаль Меретук заплатила пять гиней. Мои расходы оправдались. Последние пять лондонских представлений прошли при полных аншлагах. Хорошая выручка позволила нам с комфортом перебраться в Эдинбург. Однако в дороге от неизвестной болезни пало четыре из десяти наших манежных лошадей. С этого и началась череда несчастий цирка Страбомыслова, в конце концов приведшая к его исчезновению…

* * *

После переезда в Эдинбург дела цирка пошли из рук вон плохо. Сборов хватало лишь на корм для животных — в этом случае гибель нескольких лошадей оказалась в руку — и на кое-какие неотложные расходы. Через пару месяцев такой жизни мне пришлось заложить большую часть своих украшений. Представления мы давали всегда при неполном зале. По чести говоря, удавалось распродать не более трети билетов. Публики день ото дня становилось всё меньше.

Вечерами, укладываясь на покой, Амаль Меретук грустила о покойнике Страбомыслове. Я понимала: директор из меня никудышный, и цирк рано или поздно придётся закрыть.

Этот момент произошёл раньше, чем я могла бы ожидать. Семейство акробатов Огрызковых каким-то чудом получило ангажемент в Американских Соединённых Штатах. Тамошний антрепренёр, впечатлённый их отвагой и ловкостью, выслал щедрые подъёмные на дорогу. Долго не раздумывая, многодетные родители собрались в путь. Что я могла на это возразить? Сговорились на последнее прощальное представление, а потом…

Одержимая тревогой, я написала Холодову в Лондон. Амаль Меретук не каялась и не просила денег. На голубоватом листке почтовой бумаги было начертано три слова: "Согласна на всё" и подпись — Амаль Меретук.

Оставив письмо на почте, я отправилась гулять по городу.

Проходя мимо собора Святого Джайлса, остановилась посмотреть на витражи. Меня, православную, смутили не только лики апостолов, показавшиеся совсем чужими. Странными показались и гербы с единорогами и херувимами, украшавшие стены храма.

Однако, убеждённая в том, что Бог услышит меня повсюду, я опустилась на камни паперти. На молитву сил не осталось, но я ждала избавления, и оно явилась, как это часто бывает в России, нежданно-негаданно.

— Амаль Меретук? Хозяйка цирка? — спросил кто-то по-русски.

— Амаль Меретук, циркачка, — ответила я.

— Я приобрёл билет. В афише указано, что это ваше последнее выступление. Господь мой всемогущий, как жаль…

Я обернулась. Перед Амаль Меретук стояли отличнейшего качества английские гетры, заправленные в туфли из буйволовой кожи самого высокого качества. Подняв глаза, я увидела манжеты шёлковой сорочки, которые выглядывали из рукавов клетчатого пиджака. Я обратила внимание и на запонки. Такие крупные сапфиры нечасто можно увидеть даже в Лондоне. Дополняло ансамбль классическое английское кепи, бросавшее тень на внушительный со специфической семитской горбинкой нос.

— Господин?..

— Леонид Однодворов, — проговорил незнакомец и, немного поразмыслив, добавил: — Глава торгового дома вдовы Шель.

Я подала руку, и фальшивый Однодворов помог мне подняться.

— Нам, православным, в Шотландии тяжело найти место для молитвы, — сочувственно произнёс он и снял кепи, чтобы Амаль Меретук смогла как следует рассмотреть его округлую, опушённую тёмным волосом плешь.

— Вы предлагаете поискать место для молитвы?

— Пока я желал бы стать вашим сотрапезником. Emploi[5] сомолитвенника отложим на потом. Вы сомневаетесь? Колеблетесь? Но почему? На мой взгляд, вы давно уже не ели и не пили ничего достойного по причине жёсткой экономии, к которой вас привело…

— Довольно! Скажите попросту, в двух словах: зачем я вам?

— Вот это по-нашему! По-русски! Так сразу, среди улицы брать быка за рога. В emploi быка в данном случае выступаю я, Ибрагим Жвиц… ах, простите… Однодворов! Конечно же, Леонид Однодворов! Видел вас на представлении и чрезвычайно впечатлился вашей проницательностью! В связи с этим есть предложение…

— Замужество?

— Нет!

Смущенный моей откровенностью, он наконец умолк.

— Там, куда вы меня приглашаете, вы скажете, наконец, что вам угодно?

— Господь мой всемогущий! Конечно же скажу.

— Тогда для начала назовите ваше имя. Жвиц, Однодворов и Шель я уже слышала, но есть ведь и настоящее?

— Адам Ковших предлагает вам сразу и без церемоний перейти на "ты".

Умиротворённая его всесокрушающей наглостью, Амаль Меретук согласилась на обед в одном из ближайших заведений среднего пошиба. Ещё минута, и я бежала следом за ним по брусчатке соборной площади. Каблуки мои высекали искры из древних камней.