Форт Далангез

— Господин мой Ахмед ждёт господина Жвица одного, — проговорила служанка, бросив острый взгляд на Амаль. — Женщина может подождать на женской половине дома. Там её угостят чаем и пахлавой.

Я заметил, как Амаль, вспыхнув, прикрыла нижнюю часть лица шёлковым платком, который до этого обвивал её шею, ниспадая вниз живописными складками. Таким образом, грудь моей подруги обнажилась, и я заметил на ней тот самый медальон с мутным рубином в середине. Господь мой всемогущий, какая безвкусица! И зачем только Амаль нацепила её?

— Моя жена не может завтракать на женской половине просто потому, что моя подруга всегда завтракает вместе со мной. Таков наш обычай, — веско заметил я, и прислуга Камиля-паши принялась многословно и неискренне извиняться от имени своего господина, мешая при этом слова турецкого и немецкого языков.

Заметив в моих руках корзину с запотевшими бутылками Moet Chandon, калфа затрясла головой. В её маленьких глазках вспыхнул гнев правоверной мусульманки.

— Ну хорошо! Хорошо! Вылейте это шампанское в ванну. Принимать ванну с шампанским ваш строгий Бог вам не запрещает?

С этими словами я сунул корзину в ослабевшие руки калфы.

— Осторожно! Не разбейте!

Воспользовавшись её замешательством, мы с Амаль, как говорится, рука об руку, беспрепятственно вступили в комнаты генеральского дома. Самый беглый осмотр вполне европейской обстановки даровал мне надежду на успех авантюры с шампанским. Прежде чем вступить в святая святых — столовую паши, я для собственного воодушевления продекламировал перед Амаль небольшую резюмирующую речь, избрав для неё не вполне демократичный, но понятный нам обоим иврит:

— Махмуд Камиль-паша, которого встретившая нас служанка почему-то назвала Ахмедом — классический турок (такими их изображают на французских карикатурах) в красной феске, мундире с золотым шитьём и аксельбантами с лихо закрученными усами.

Он практичен, как ярмарочный торгаш, воинственен, как янычар, и одержим сызнова вошедшей в моду идеей восстановления османского великодержавия путём ограничения султанской власти. Разумеется, Камиль-паша, как истинный младотурецкий демократ, считает себя вполне цивилизованным европейцем. Он верен единственной жене, которую оставил вместе с детьми в относительной безопасности в своём имении на берегу Босфора, что не мешает ему здесь, в Эрзеруме, в походно-полевой обстановке содержать небольшой гарем. При всей благоприобретённой европейскости, паше не чужды и замашки восточного сатрапа. Например, от лиц подобных мне он привык получать разного рода подарки. По недоступной православному разумению восточной загадочности и сохраняя снисходительнопренебрежительное отношение к иноверцам, паша тем не менее пригласил меня на завтрак. Собственно, мне, почётному гражданину города Кострома, совершенно не обидно пренебрежение какого-то там турка. А твоё появление в собственном доме паша пусть спишет на мою бестактность, на дикость русских нравов. Поясню: паша полагает, будто Ибрагим Жвиц, рождённый в одном из малороссийских местечек от еврея и турчанки, разбогател на концессионной торговле в Сибири и потому является русским.

* * *

Вступив непосредственно в покои паши, мы с Амаль обнаружили следующую картину: прямоугольный стол посреди большой комнаты накрыт на три персоны таким образом, что большая его часть остаётся пустой. Ого! Завтрак обещает быть интимным! Во главе стола на кресле с высокой расшитой разноцветными шелками спинкой восседает сам Камиль-паша. По левую руку от него руку расположился курносый человек в германской полковничьей форме — Феликс Гузе. Я об руку с Амаль застыл в дверях. Мимо мелькнула быстрая тень. Звякнули столовые приборы. Теперь стол накрыт на четверых, и нам предлагают присесть. Я немного разочарован меню завтрака, которое полностью соответствует европейской традиции: яйца, орехи, сыр, фрукты. Только вместо копчёного бекона — куриная грудка. Из носика высокого чеканного чайника всё ещё поднимается парок, хоть напиток уже и разлит в хрустальные армуды. Неподалёку от изумительной в своей живописности особы Камиля-паши парит и булькает кальян. Узорчатый мундштук зажат генеральскими зубами. При этом усатое лицо генерала имеет хищное выражение изготовившегося к атаке таракана.

— Мой друг Ибрагим Жвиц! — произносит генерал между затяжками. — Мне доложили, что ты женат. Наверное, вы молодожёны, потому-то ты и не расстаёшься с ней даже ради короткого дружеского завтрака в мужском кругу. Вижу причину: твоя жена юна и хороша собой…

Для приветственной речи Камиль-паша использует немецкий язык. Я бросаю взгляд на Амаль. Глаза её сияют, но пальчики нервно теребят край платка — Амаль не вполне владеет немецким. Понимание ситуации она добирает за счёт интуиции. А если она захочет выпить чаю, ей придётся обнажить лицо, и тогда Камиль-паша поймёт, как он не прав в своих предположениях…

Произнеся приветственную речь, генерал вскакивает. Я поднимаюсь ему навстречу. Генеральские объятия искренне крепки, от чего самодовольная гримаса придворного немца прокисает. Амаль открывает лицо и закрывает грудь.

— Мадам черкешенка? — произносит немец по-русски. — Вы венчаны?

— Я социалист и не признаю церковного брака, — быстро отвечаю я.

— Вы? Социалист? — кажется, изумлению Гузе нет предела.

— Это не дань моде, — говорю я, чеканя каждый звук своей короткой речи. — Социализм — это будущее России. Монархия прогнила и будет низвергнута своими же столпами…

— Что вы имеете в виду? — допытывается Гузе.

— Армейский генералитет. Среди высших чинов много недовольных, так что нам, социалистам, ничего не останется делать. Можно будет спокойно заниматься business, пока персоны, близкие к власти, будут её делить.

Гузе оборачивается к Камилю-паше. Немец лорнирует своего патрона самым явным образом. Так увлечённый ботаникой школяр рассматривает под микроскопом какие-нибудь пестики и тычинки и, разочарованный увиденным, брезгливо кривит губы.

— Вы не говорили мне, герр Ахмед, о том, что ваш русский друг социалист! — вскрикивает немец.

Его фальцет неприятно дребезжит. Предвосхищая реакцию генерала, я считаю своим долгом вмешаться:

— Прошу прощения, герр Гузе, но я — еврей. Еврей, герр Гузе! Для России это означает жизнь за чертой оседлости, ограничения на business и прочие сомнительные удовольствия. И вот в результате я — социалист.

— Но позвольте! — не унимается Гузе. — До меня дошли слухи о вашем баснословном богатстве. В моём понимании богатство и социализм никак не сочетаются.

Господь мой всемогущий! Когда ты положишь конец этому бестактному допросу?

Повисает недвусмысленная пауза. Быстрые глазки полковника Гузе перебегают с моего лица на лицо Амаль и обратно, и повсюду шарят эти стремительные глазки, так снуют в неопрятном доме тараканы.

— Социалист и приближенная русской императрицы — странная пара, — произносит он наконец.

— Оставь, Феликс! — вмешивается Камиль-паша. — Господин Жвиц — мой друг. Мы вели дела и до войны. Будем вести их и после её окончания. Войны ведь не вечны, не правда ли, мадам?.. Э-э-э…

— Меня зовут Амаль Меретук, — произносит Амаль с обычной своей угрюмостью. — И мы с господином Жвицем не венчаны. Ни один русский поп не станет венчать женщину, подобную мне.

— Как так? — Гузе делает вид, будто удивлён. — Кажется, таких, как вы, называют колдуньями? Разве это каким-либо образом противоречит первоосновам православной мистики?

Его русский почти безупречен, но всё-таки небольшой остзейский акцент присутствует. Амаль, как и следовало ожидать, вспыхивает.

— Я не знаю, что значить быть колдуньей, — говорит она. — Колдовать грешно, но я вижу мир по-иному, не так, как вы. Я вижу многое. Слишком многое…

Из уголка её глаза выбегает хрустальная слезинка. Она катится вдоль носа вниз, к губе, оставляя за собой некрасивый тёмный след. Я поражён. Господь мой всемогущий! Нет, я никогда не устану поражаться, как столь неюная особа, буквально прошедшая сквозь огонь и воду, отчасти об руку со мной, сохраняет способность плакать по любому поводу, будто невинное дитя!

Амаль продолжает свою болтовню. Турецкий, русский, немного немецкого — надо ведь дать понять надменному Гузе, дескать, не так она проста и кроме изотерических наук и языки всяческие постигла. Амаль несёт полнейшую чушь, но как очаровательно при этом звучит её голос! Она то рыдает над судьбами мира, то беззаботно хохочет. Гузе дуется, а с губ генерала не сходит загадочная улыбка. Бог весть, что на уме у этого турка. Пока мне трудно даже объяснить его интерес к Амаль. Поправ все правила восточного этикета, я притащил старую блудницу на завтрак в дом турецкого вельможи. Выходит, моё богатство является индульгенцией даже для такого воинственного младотурецкого патриота, как Махмуд Камиль-паша. Блеск генеральского великолепия смущает меня, мешая рассуждать здраво. Серебро, золото, эмаль, литье, пайка, штихельные работы — вся грудь в цветных лентах, и это за завтраком, когда уважающему себя мужчине полагается быть в шлафроке и ночном колпаке. Бог мой милостивый и всемогущий! Чего бы я только не отдал, чтобы заполучить в свою коллекцию парочку артефактов с вельможной груди! Впрочем, мне, как православному христианину, никогда не пренебрегающему святым причастием, более пристали ордена, даруемые нашим государем императором. Однако за успехи в коммерции большего, нежели полученное уже мною звание почётного гражданина, мне не добиться. Для получения настоящих орденов, таких, как орден Святого Станислава с мечами, придётся совершить настоящий подвиг или пасть в бою. Мой друг Борис Мейер большой мастак по части подобных подвигов. Не в пример мне, "набитому золотом мешку" — иногда Мейер так меня называет. Помнится, дядюшка говорил, дескать, разведывательная работа тоже своего рода подвиг, хоть и невидимый, но за который тоже полагаются ордена. Кто знает, может быть, Святой Станислав с мечами явится мне с этой стороны?

Размышляя о подвигах и наградах, я искоса поглядываю на Амаль. Тёмные, искусно подведённые чёрной тушью глаза блистают над узорчатым шелком, которым старая чаровница снова прикрыла нижнюю часть лица. Маскируется, как настоящий разведчик. Не переборщила бы только со своей эзотерической болтовнёй. Похоже, герр Феликс Гузе, со свойственной любому немцу дисциплинированной приземлённостью, вовсе не является поклонником оккультизма, о чём свидетельствуют бросаемые им через губу нелицеприятные замечания.

Начальник штаба 3-й турецкой армии господин Феликс Гузе, верноподданный служака кайзера и чистокровный остзеец — самое нелепое из существ, когда-либо виденных мною. Прямой, с немного выпяченной грудью торс при иных обстоятельствах назвали бы отличной офицерской выправкой, но тощий полковник Гузе со своими всегда прижатыми к бокам руками больше походит на фонарный столб, чем на офицера. Неестественно прямую фигуру его венчает круглая лысеющая голова с обвислыми щеками и курносым носом над щёткой усов. Такое толстое лицо странно диссонирует с обвисающей на тощей фигуре формой. От того Феликс Гузе и выглядит нелепо. Скорее всего, кто-то из начальствующих над Гузе штабных генералов нашёл в нём несомненные дарования дипломата, потому-то, видимо, его и отправили советником в союзную германцам Порту. Я, никогда не служивший в штабах и всю жизнь занимавшийся торговлей, имеющий многочисленные увлечения как коммерческого, так и фриварного характера, мгновенно сообразил: Феликс Гузе такой же дипломат, как ваш препокорный слуга штабной адъютант. На мой взгляд, дипломат, по крайней мере, должен обладать приятной внешностью и обаянием манер. Что же являет нам Феликс Гузе? Феликс Гузе демонстрирует нам глумливую ухмылку вместо обаятельной улыбки. Феликс Гузе с похвальным для фельдфебеля прямодушием следует строевой дисциплине и доктринам, затверженным из учебников по военной тактике, совершенно пренебрегая гибкостью, изобретательностью и новаторством, присущими хорошему дипломату. Этот его старомодный лорнет, вместо вошедших повсеместно в моду очков или, на худой конец, пенсне. Этот мундир, висящий на его тощей фигуре, как холщовый мешок на штакетине. Это его слишком выразительное лицо, но — Господь мой всемогущий! — что же оно выражает? Не смиренное пренебрежение к условностям военного быта, а жесткую принципиальность, правоту и непогрешимость суждений относительно персон и ситуаций совершенно ему непонятных. Господь мой всемогущий, какая же это скука завтракать в обществе Феликса Гузе!

— Я изгнанница, — неожиданно заявляет Амаль.

Гузе фыркает.

— Кто же осмелился?.. — спрашивает Камиль-паша, изображая крайнюю заинтересованность.

— Русская императрица Александра Фёдоровна, как многим известно, имеет склонность к мистическому миросозерцанию. Некоторые считают её взгляды на жизнь религиозной манией или следствием религиозного экстаза. Её веру в возможность предсказания будущего многие считают суеверием. Многие, но только не я.

Господь мой всемогущий, вот оно! Уловка Амаль снова сработала! Оба разом, и паша, и его советник, сделали стойку, подобно гончим псам. Гузе, подавшись вперёд, разинул рот, будто и в самом деле собирался схватить Амаль зубами.

— Насколько я могу предположить, мадам доводилось бывать при дворе русского императора?

Камиль-паша предельно осторожен. Он полагает, будто ступил на тонкий лёд, в то время как на самом деле он вязнет в глухой трясине. Ай да Амаль!

— Некоторые царедворцы считают такое душевное состояние императрицы следствием частого деторождения и болезнью цесаревича, — невозмутимо продолжает Амаль. — Императрица верит в сверхъестественное, и некоторые считают эту её веру болезненной и способствуют удалению от неё всех, разделяющих подобные взгляды…

— Некоторые? А вы как считаете? А вы какие взгляды разделяете? — мгновенно растеряв всю свою осторожность, Камиль-паша засыпал собеседницу неудобными вопросами, но Амаль завершает свою речь с чарующим хладнокровием:

— …так я оказалась в изгнании, — спокойно изрекает она.

— Общеизвестно, что при императорском русском дворе время от времени появляются разного рода апостолы мистицизма, таинственные гипнотизёры и пророки будущего. Подобные личности в чести у императрицы. Каким же образом вас изгнали? — Голос Гузе звучит холодно, говорит он по обыкновению через губу, но поза, но взгляд выдают его заинтересованность.

Я замираю в ожидании продолжения. Амаль лепечет нечто о епископе Феофане, о строгости сего достойного духовника ко всяким уклонениям в православной вере. Господь мой всемогущий, какая глупость! Пусть Эрзерум удалён от мировых столиц, но турецкий генерал и начальник его штаба не деревенские простаки. Однако Гузе заглатывает наживку. Оба, и полковник, и его генерал, изыскав благовидный предлог, удаляются для совещания.

— Что ты несёшь?! — шепчу я, когда прислуга закрывает за ними двери столовой, оставив нас с Амаль наедине.

Амаль, наконец, берёт паузу для пития остывающего чая, который она закусывает пахлавой. Для этого ей приходится обнажить нижнюю часть лица, отчего её фиалковые глаза мгновенно теряют большую часть своего очарования.

— Не мешай. Я слушаю, что они говорят… — произносят её губы.

Я с сомнением смотрю на Амаль. Кожа на её лбу собралась в некрасивые поперечные складки, уголки губ опущены, щеки обвисли. Господь мой всемогущий, как же старит её и без того старую эдакое вот сосредоточенное выражение. Положительно, грудь Амаль выглядит значительно свежее лица. Что-то подумает Камиль-паша, застав её в таком виде?

— Прикрой лицо, — говорю я. — Эдак вот с закрытым лицом ты намного краше.

Вместо ответа Амаль прикладывает палец к губам.

Голоса за дверью становятся громче. Главным образом слышен гавкающий дискант Гузе. Господь мой всемогущий, что он несёт? Тошно слушать — хоть уши затыкай. Тем не менее я отлично слышу каждое слово:

— Я вам расскажу об обычаях русского двора всё, что мне известно… помимо прочих мотивов, позволю себе напомнить: мистические умонастроения русской императрицы принято использовать соответствующими европейскими ведомствами. Гадатели, прорицатели, спириты и прочая… э-э-э… публика стекается к русскому двору в надежде на поживу. Такие готовы служить всякому делу и всяким целям за достаточное вознаграждение. Как только такой… э-э-э… специалист оказывается при дворе, вокруг него тут же сплачивается кружок придворных, которые через этого спирита, прорицателя или иного сорта клоуна стремятся приобрести влияние на императорскую семью — и, как правило, преуспевают. В этих кружках тайное влияние часто имеют и агенты европейских посольств, черпая таким образом все необходимые для них данные и интимные подробности о русской общественной жизни…

— К чему это? К чему эта речь, полковник? — прерывает его Камиль-паша. — Мне нравится эта женщина. Я не считаю профессию гадательницы, её профессию, таким уж грехом.

— Гадания нам не интересны. Ни один из нас не является русской великой княгиней, — Гузе хохотнул. — Уверен, при всей своей простоватости и экзотичности, эта дама могла бывать при русском императорском дворе и может обладать важной информацией. Припомните, генерал, о русском фельдъегере, перехваченная нами информация нуждается в проверке. Необходимо самым подробным образом допросить эту женщину…

— …эту миссию я возьму на себя, полковник.

Камиль-паша толкнул дверь. Амаль тут же с похвальным благоразумием занавешивает лицо шёлком, при этом грудь её, разумеется, обнажается.

Камиль-паша шумно выдыхает. Похоже, Амаль нравится ему и с нагим лицом. Мужской его интерес хорошо подогрет любопытством профессионального политика.

— Каков же ваш прогноз относительно нынешней компании, госпожа Меретук? — произносит он на чистейшем, без какого-либо акцента русском языке.

Что это, демонстрация отменно хорошего знания противника или желание польстить Амаль?

— Мне сложно изъяснить… — изобразив смущение, Амаль проглатывает остатки чая, приподняв для этого край платка. — Я напилась чаю из уважения к хозяину дома, несмотря на то что в такое время суток предпочитаю чаю вино.

— Ах, если б я мог предположить… — бормочет обескураженный Камиль-паша.

Амаль решительно поднимается. Огромная, шелковая чарующих расцветок шаль срывается с её плеч. Я испытываю ощущение пловца, накрываемого огромной волной: главное, задержать дыхание как можно дальше и плыть, плыть сквозь бездну жидкого стекла в надежде на глоток воздуха и солнечный луч. Возможно, те же ощущения испытывает и Камиль-паша, и даже Феликс Гузе.

— Танец объяснит всё, что не скажут слова, — произносит Амаль, извлекая из складок своей многоярусной, широкой, как весенний степной горизонт, верхней юбки небольшой бубен.

Танцевала она долго. Грохот её нижних юбок, звон колокольчиков на обечайке бубна, движения её змеящихся кос подействовали на нас по-разному. Я попросил прислугу внести наконец вино, осторожно оставленное мной в прихожей. Чопорный немец радовался, как ребёнок, а хозяин дома, загипнотизированный мельканием пёстрой шали, не заметил моей предосудительной вольности с Moet Chandon.

— Выпьем за победы турецкого оружия! — вскричал я, собственноручно откупоривая первую из четырёх бутылок и наполняя пенистым напитком армуды.

Пить Moet Chandon из армудов — жуткая похабщина, но что прикажете делать, если бестолковая прислуга Камиль-паши не доставила нам подходящей посуды?

— По сути вы еврей, но по повадкам чистый русский… — проговорил герр Феликс, опустошив первый армуд.

Я сделал вид, будто не слышал его замечания, и разлил по второй.

— Не обижайтесь, герр Жвиц, — продолжал штабной зануда. — Но это ваше гусарство за генеральским столом… Шампанское за завтраком… Видите ли, это совсем по-русски…

Ах, если б чувство юмора Гузе было б так же тонко, как его туловище, пожалуй, мы провели бы вполне приятное утро, а так… Словом, Гузе вынудил меня оправдываться:

— Если уж рассуждать о моих привычках, приобретённых в России, то скажу вам так: что такое какая-то там одна бутылка Moet Chandon? Нам полагается употребить все четыре бутылки. Именно так ведут себя за завтраком русские люди. Ну же, герр Гузе! Prosit!

— Prosit! — отозвался тот.

Амаль тем временем вьётся вокруг Камиль-паши. Руки её взлетают. Широкие рукава опустились к плечам, обнажив смуглые руки.

Ах, эти руки! Лицо женщины часто лжёт, скрывая возраст. Но руки не обманут. Сколько же на самом деле Амаль лет? Словно услышав мой мысленный вопрос, танцовщица наконец останавливается. Едва заметное движение и дешёвая безделица — медальон с мутным рубином, купленный мною в лавке местного ювелира, покинув шею Амаль, оказывается в ладони Камиль-паши.

— Это подарок, — произносит чаровница. — Я — бедная женщина — желаю одарить столь мужественного воина, победителя многих армий. Носите этот медальон с собой, и он защитит вас от ран. Если господин генерал не пожелает носить столь простенькую вещь на шее, то пусть положит её в карман. Условие одно: ни в коем случае не расставаться с ней.

— Подарок? — пытаясь казаться значительным, Феликс Гузе пресмешно морщил свой нос, отчего тот казался ещё более курносым. — На медальоне изображён какой-то всадник. Не решусь предположить, что это божество аланов, именуемое Святым Георгием. Но если это не святой Георгий, то кто же? По меньшей мере странно, а может быть и…

— Амаль странная, да. Она сирота, получившая воспитание в портовых притонах Батума. Её манеры оставляют желать лучшего, но искренность заслуживает всяческого уважения. В чём-то она действительно подобна старцу Григорию… на свой лад… — произношу я, стараясь запечатлеть на лице самую загадочную мину.

Сказав так, я наполнил шампанским три армуда.

— А дама? — произносит Камиль-паша. — Она приучилась к Moet Chandon в портовых притонах Батума?

— Конечно! — я наполнил вином четвёртый армуд. — Prosit!

Мы дружно выпили, и каждый получил от этого неизъяснимое, на свой лад, наслаждение. Две бутылки Moet Chandon оставались непочатыми.

Огромные глаза Камиль-паши источали масло подлинного вожделения. Он сжимал в ладони странный подарок Амаль. Так сжимает губами наживку какой-нибудь бестолковый карп. Феликс Гузе громко дышал носом и сжимал челюсти. Скулы его побелели. Я готовил себя к безобразной выходке в остзейском духе. Так готовится окопавшаяся пехота к артиллерийскому залпу противника. Однако, уважая умиление Камиль-паши, Гузе молчал. Освежившись вином, Амаль проделала ещё несколько вполне изящных па.

— Годится! Я беру её! — воскликнул хозяин застолья, когда Амаль наконец опустилась на своё место. — О благодатная ханум! Стань звездой моего гарема!

Аллилуйя! Наш восточный друг вообразил, будто моя далеко уже не молодая, но всё ещё красивая спутница является подарком для него. Своего рода ясаком. Господь мой всемогущий! Уповаю на Тебя одного, запрети моему рту смеяться, а проклятой чревоугодливой утробе исторгать эти булькающие звуки, неизменно сопровождающие хохот.

Между тем будущая "звезда гарема" Камиля-паши бросала на меня обжигающие взгляды. Господь мой всемогущий! Ну что же тут поделать? Думаю, десяток-другой золотых червонцев смогут развеять гнев старой феи?

— Ну, теперь вы моя! — Камиль-паша потирает руки. — Как это там по-русски? Ducheshka… miloshka… angel!

Даю подсказку:

— Ангельчик — так называл подобных очаровательных особ Фёдор Михайлович Достоевский.

— Ангелы Достоевского — все пятнадцатилетние проститутки. Ну или чуть постарше, в то время как эта дама… — пробурчал Гузе.

Господь мой всемогущий! Сколько ещё пилюль таится в жилетном кармане у этого господина?

— Полагаю, теперь драгоценная Амаль поведает нам об обычаях портовых притонов города Батум! — с весёлой невозмутимостью замечает Камиль-паша.

— Поведает! — ответил я, разливая по армудам вино из третьей бутылки.

— Относительно притонов ничего не знаю, — кое-как соорудив на лице строгое выражение, говорит Амаль. — А вот в Санкт-Петербурге перед самой войной появилась мода на спиритические сеансы и гадание на кофейной гуще.

— Спиритический сеанс? Хочу спиритический сеанс! — кричит Камиль-паша. — Ибрагим!