Желтый ценник

– Барыжничать? – удивился Саша. – Смело! Весьма смело. Хотите, отвезу. – Саша, видимо, решил поймать Руслана на слове. Он был уверен, что они не поедут, откажутся. Да не дураки же они на самом деле, чтобы выходить на рынок.

Оскорбленный отказом Руслана работать у него водителем, Саша дождался, когда они войдут в мечеть, потом уехал. Он был уверен, что Руслан приползет на пузе, а Саша еще подумает, брать ли его обратно.

Когда Руслан с Асей вышли из мечети, она его упрекнула.

– Почему ты отказался?

– Потому что он нас кинул. Если кинул однажды, кинет и дважды… и многажды.

– Но ты же не знаешь точно.

– Я точно знаю. Ему негде было взять деньги. Он все-таки получил эти КамАЗы и мне не сказал. На наши с тобой деньги покупает холодильники и гаражи. Нашими же деньгами будет платить мне зарплату.

– Если бы согласился, мне бы не пришлось выходить на рынок.

– Потерпи немного, это временно. Скоро все устаканится, закончится вся эта перестройка.

– Я жду уже год, а становится все хуже, – фыркнула Ася.

– Ну потерпи. Мы же вместе, а вместе мы…

– …Сила.

Ася прошла семь рядов. С каждым рядом торгашей становилось заметно меньше, видимо, сказывалась их удаленность от входа, значит, снижалась их престижность и востребованность. А может, покупатели здесь появлялись гораздо позже. Пока дойдут до последнего ряда, время пройдет до обеда и взамен потраченным деньгам придут усталость и раздражительность. До последних рядов часто доходили только те люди, которые изначально ничего не собирались покупать, или те, кто не умел принимать решения. Они могли ходить месяцами, долго думать, долго покупать, а потом, вернувшись домой и получив чье-то «фи», уже с утра топтаться у прилавка с требованием вернуть. Это Ася знала по себе. Сама не раз так делала.

Поговорить об аренде места с одной из женщин, которая раскладывала флаконы с одеколоном, оказалось дурацкой затеей. Ася смотрела на женщину и не понимала, чего та испугалась. Вроде ничего плохого не спросила, не нагрубила.

– Опять чужое место заняла? – буркнула другая, таща тележку. Она даже не остановилась. Просто прошла мимо, но напоследок обернулась, припугнула: – Анька приедет, нахлобучит.

Женщина с одеколонами сосредоточенно уставилась в свою сумку, по ее мрачному виду можно было понять, что она ни за что отсюда не тронется и пропади все пропадом, если вдруг кто посмеет ее тронуть.

Ася все кружила и кружила по рынку, по рядам, от входа до продуктового павильона, вокруг кафе с запахом жареных пирожков, вокруг вагончика администрации с мятой металлической крышей, и все уговаривала себя не сдаться, не сбежать.

Площадка между администраций и продуктовым павильоном была засыпана белым щебнем, настолько крупным, что приходилось выбирать, куда ставить ногу.

В одном месте все-таки оступилась, подвернула лодыжку. Стало совсем невмоготу.

Когда в груди появилась тянущая боль, Ася повернула к невысокому крыльцу синего вагончика администрации. Двери были закрыты. Дернула. Дверь не поддалась. Дернула сильнее, сверху задрожала крыша, задребезжало стекло в окне. Ася подняла голову, суеверно глянула на небо, словно оттуда протянулась чья-то царственная рука и придерживала дверь, давая время одуматься и сбежать.

Постояв немного, вновь взялась за ручку.

– Вот чего дергаешь? – на Асю вопрошающе, даже с укором, глядела женщина с ведром и шваброй. – Видишь же, что закрыто, зачем дергаешь, и так уже каждый день ручки отрывают.

– Когда откроют?

– Почем я знаю, когда надо, тогда и откроют. Дорогу дай!

Уборщица открыла вагончик ключом и громко захлопнула за собой дверь.

К вагончику подошла торговка в синей кофте и спортивных брюках с лампасами и справа от входа стала раскладывать стол. В металлические крючки двух трубок вставила ножки, натягивая покрывало, расправила трубки в стороны. Поставила на землю, проверяя устойчивость, покачала, несколько раз передвинула, потом стала раскладывать товар: мужские трусы, детские футболки, разноцветные носки, табличку «Куплю ваучеры». Убедившись, что все выложено, женщина подняла голову, и Ася вздрогнула от неожиданности. Она узнала Татьяну.

И Татьяна здесь?

Нет! Это не она. Ошиблась.

Да, она. Точно. Она.

– Тань, – тихо позвала Ася.

Таня откликнулась, улыбнулась, но совсем другой, чужой улыбкой. Дрогнули лишь губы. Грустные глаза не шелохнулись, словно жили отдельной жизнью. А ведь какая у Татьяны была роскошная улыбка, на все лицо, с чудесными лучиками вокруг глаз. Смеялась она заливисто – на всю комнату.

Первым чувством был испуг. Вспомнилась свадьба. Ася пригласила Татьяну быть свидетельницей. Татьяна долго отнекивалась, ссылалась на загруженность. Ася настаивала. Лучшая Асина подруга Алина вдруг отказалась быть свидетельницей, тут было несколько причин. Самая главная – Алинин муж был русским, а свадьба намечалась татарская, да еще и безалкогольная. Революционные веяния нового правительства. Возникало ощущение, что разрешалось бить, грабить, стрелять, только делать это все на трезвую голову. Виноградники вырубили, водку запретили. Вдруг стало модным говорить только на татарском языке. Пока запуганный обыватель подчинялся, справлял безалкогольные свадьбы, спешно учил татарский язык, наглецы шли напролом. Подпольно гоношили водку, торговали отравой, покупали какие-то бумажки с грабительскими печатями и захватывали все вокруг. Директора магазинов, заводов, совхозов вдруг становились хозяевами, а работники – рабами. Не сразу конечно. Сначала всем выдавали бумажки с непонятным названием «ваучеры» и призывали быть богатыми и успешными. Ушлые сориентировались, обещая золотые горы, выманивали ваучеры у простофиль и пропадали навеки. Прошло много лет, прежде чем обыватели поняли, как виртуозно их нагрели. Они привыкли верить власти, ее твердости и решимости и по-другому жить не умели.

Татьяна была образцом патриотизма – комсорг общежития. По статусу она занимала отдельную однокомнатную квартиру. Ася в это время ютилась в комнате на семь человек – училась спать среди толпы народа, музыки и обалденного запаха жареной картошки и мяса. Девчонки в основном были деревенские и привозили продукты из дома. Ася же существовала на талоны: в месяц кило шестьсот мяса, или восемьсот граммов вареной колбасы, или четыреста – копченой. Выбирай что хочешь. Ася стояла перед прилавком, щедро заваленным мясными продуктами, нервно мяла коричневую бумажку с синей печатью. «Месяц, год, товар» – так коротко и ясно обозначался момент праздника желудка. Желудок, не принимая политики партии, требовал: «Все-все-все, и это-это-это, и желательно много-много-много». Особенно это чувствовалось, когда Ася переехала из маленького шахтерского поселка в город-автогигант. Там мамины домашние котлеты, здесь – разноцветные талоны: на масло – белые, на крупу – серые, на мясо – коричневые. Иногда Асе везло, и она покупала у старушки ведро картошки. В основном питалась в заводской столовой. Прилипшая к тарелке лепешка картофельного пюре и серая котлета, затерянная в огромном количестве бурдового соуса. Именно бурдового, потому что другого названия для этой подкрашенной и подкисленной томатной пастой бурды не находилось.

Татьяна бесконечно поднимала патриотический дух девочек общежития, устраивала дискотеки, встречи с поэтами, которые своим нудным чтением убивали свои гениальные творения. Татьяна организовывала слеты и была в курсе всей комсомольской жизни завода. Иногда избранных приглашала в свою комнату на междусобойчик, девчонки оттуда появлялись воодушевленные и окрыленные, потому что их угощали шпротами и гречневой кашей. Ася ни разу не удостаивалась такой чести.

Татьяна с Асей сдружились, когда ее выбрали комсоргом цеха. Стали встречаться на собраниях у генерального директора и на комсомольских мероприятиях.

Все это было в той, советской жизни.

Эта нечаянная встреча просто перевернула сознание Аси. До встречи с Татьяной она так себя, любимую, жалела, что была уверена: происходит какая-то ошибка. Случился временный сбой, еще немного – и все придет в норму, она вновь устроится на завод, Руслан начнет получать зарплату, лет через пять получат квартиру, Руслан пойдет по карьерной лестнице, а Ася займется детьми, будет водить их в художественную или музыкальную школу.

Асе однажды приснилось, что при рождении получила серебряную пластинку с описанием судьбы. Но прочитать не получилось, поэтому то, что хотела прочитать, придумала сама: «…бла-бла-бла, рождена для семьи, детей, и будет жить во дворце с четырьмя башенками». Что было начертано на серебряной пластине на самом деле она не помнит, может, не разобрала черные каракули: «фи-фи-фи, ты чмо и твое место… на рынке». Асю реально штормило, утром она себя жалела, а вечером ругала и ненавидела. Ася была отнюдь не сумасшедшей, вообразившей себя божеством. Наоборот, трезво оценивала свою жизнь и это существование. То, что лепнина с потолка ее дворца рушилась, грозя засыпать до макушки, ее ничуть не расстраивало. Угнетало то, что дети голодали. Они просились зайти в магазин не для того, чтобы мама что-то купила, а просто так, просто посмотреть. «Просто посмотреть на молоко и хлеб» – повергло Асю в шок. Это стало самым мощным поводом, чтобы выйти на рынок.

Татьяна для Аси была образцом для подражания.

«Не сотвори себе кумира!» в этот раз не сработало. Тогда она сотворила себе кумира Татьяну, и теперь ее кумир тоже стоял на рынке. Еще один удар по балде: «Думай! Чего ты здесь стоишь, такая нарядная, и сомневаешься. Да кто ж тебе сказал, что торгаши – люди второго сорта. Сама сказала, сама поверила, сама расстроилась. А вот засунь свою гордыню куда подальше и начинай работать. Еще и еще раз тебе доказать, что это не каторга, а очень хорошо оплачиваемая работа? Да, тяжелая! Да, непрестижная! Обычная работа. И если ты хорошо будешь ее работать, она хорошо будет тебе платить».

Как только Татьяна разложила товар, пошел народ, словно включили магнитофон. Потянулась черная лента звуковой дорожки, в динамиках зазвучали привычные вздохи и ахи: «Почем? Че так дорого? Уступите?» Татьяна солировала, вела свою партию, тихо, одиноко, устало. Иногда привычная дорожка отключалась, происходил обмен: трусы – в сумку покупателя, денежка – в сумку Татьяны.

Не очень шибко, но на сто «почем?» – одна покупка. Ася простояла около Татьяны примерно часа два, практически до обеда. Таня тихо отвечала. Все это было смерть как скучно и уже пересмотрено много раз.

Подошла женщина. На голодный желудок Ася сразу уловила застарелый запах пирогов, настолько въевшийся в ее одежду и в каждую клетку ее тела, что выдавал человека с головой.

– Что сегодня? – встрепенулась Татьяна.

– Треугольники, пирожки с капустой и яйцом.

– Треугольники почем?

– Тридцать пять.

– Тридцать пять! – не сдержалась Ася от удивления. – Да за эти деньги можно купить две буханки хлеба.

Женщина с пирогами мельком глянула на Асю, затем на Татьяну.

– Будешь? – спросила Татьяна у Аси. – Угощаю.

– Вот еще! – фыркнула Ася. Она просто не могла позволить себе такое угощение.

Татьяна надкусывала горячий треугольник, а запах картошки, мяса, лука своим ароматом сшибал Асю с ног. Она крепилась, старалась не смотреть на Татьяну завистливым взглядом.

– Тань, – вдруг решилась Ася начать разговор. – Хочу тоже выйти на рынок.

– Выходи, – и вновь укусила пирог.

– А как здесь с местом?

– Никак, – честно призналась Татьяна и утерла с подбородка капельку масла, брызнувшего из треугольника. – Сама стою без места. Вот по блату договорилась с администрацией, чтобы сюда пустили.

Татьяна откусила побольше, чтобы быстрее съесть и не видеть этого голодного взгляда. «Откуда только эта Ася взялась на мою голову?»

– Тань, а можно я встану с тобой рядом?

Татьяна не смогла ответить, потому что подавилась, закашлялась. Ася постучала ее по спине. Татьяна прокашлялась, утерла слезу и спрятала недоеденный треугольник в сумку.

– Так я встану?

– Куда? Здесь и так места нет.

– А если боком? Вот твой стол боком, а сюда я.

Было видно, что Татьяна соображает, как Асе отказать: попросить уйти, наорать, послать безвозвратно. Пока Татьяна думала, появилась соседка. И, о Аллах, еще один подарок судьбы. Татьяниной соседкой оказалась Гуля, дочка Алмазии.

– Привет всем, – радостно кивнула Гуля. – Теть Ась, вы чего здесь?

– Вот решила выйти на рынок, место ищу.

– А давай здесь. Я чуть подвинусь, чтобы не мешать Татьяне. Продержимся. Скоро, говорят, будут распределять новые места, вот и сунемся. Уже и щебень завезли, неудобно, правда. Камни большие, неровные, того и гляди ногу подвернешь. Приходится быть внимательной, осторожно. Ничего. Все лучше, чем здесь, без места. Правда ведь? – непонятно у кого спросила Гуля.

Тут Гуля заметила женщину с пирогами.

– Теть Светочка, четыре треугольника, – позвала ее Гуля. – В два пакета. В один – три, в другой – один.

Гуля щебетала, раскладывала стол, складывала в ряд брюки. Сразу подошли муж с женой. Зайдя за спину Гули, мужчина стал мерить. Двое брюк подошли. Пока думали, какие купить, появился другой покупатель. Примерил, не торгуясь купил двое. Муж с женой, не определившись с выбором, тоже взяли двое брюк. А за ними еще и еще стали подходить люди. Примерно за полчаса Гуля продала восемь штук. Продала бы больше, если бы были размеры.

– Треугольники совсем остыли, – напомнила Ася Гуле.

Гуля всплеснула руками.

– Это вам. Совсем забыла… Какой вам размер?.. Ничего. Теть Ась, дома согреете… Мерить надо… Ешьте, кушайте, они и холодные вкусные… Больше есть… сейчас посмотрю… остальные детям и дяде Руслану, – одновременно со всеми разговаривала Гуля.

Через три часа Гуля свернула столик, упаковала остатки брюк в сумку. Торговля Гули кардинально отличалась от Татьяниной. Веселая Гуля щебетала, широко улыбалась, лично застегивала покупателям брюки, выправляла складки, подтягивала, одергивала. Мужчины на такое внимание реагировали по-разному: кто-то пугался, кто-то сотню раз перемеривал одни и те же брюки, кто-то жмурился, делая Гуле пошлые намеки. Она неизменно отшучивалась:

– Это я на работе такая бойкая, а дома я примерная жена и хожу в парандже.

– Мне бы такую жену, – удивлялись покупатели и добавляли, – только чтобы на работе была в парандже, а домой приходила развязной, доброй, веселой.

– Если такую найдете, мне покажите, – наигранно вздыхала Гуля и упаковывала купленные брюки в пакеты, отсчитывала сдачу. – Приходите, скоро будет новая зимняя коллекция.

– Да, да, – кивали мужики и тихо переругивались с женами, которые пытались поскорее увести их от словоохотливой торгашки.

– Надо ехать за товаром, – радостно сокрушалась Гуля, вновь вытаскивая остатки брюк из сумки.

Прибежал запыхавшийся мужчина, обрадовался, что Гуля оказалась на месте, слезно умолял показать все, что есть.

Остались только крайние размеры – большие и маленькие. Мужчина помялся, порасстраивался и купил брюки на два размера больше. «Ремнем затяну, а то завтра на свадьбу надеть совсем нечего».

Гуля улыбнулась.

– Я вам уступлю, на свадьбе хорошо покушаете, пополнеете, потолстеете, и брюки будут как раз. Вот телефон, звоните, через неделю привезу новую партию.

– Ох, спасибо, дорогая. Дай Аллах тебе мужа хорошего.

– Спасибо, – улыбалась Гуля в ответ.

Ася шла домой и все время вспоминала Гулину улыбку. Такая хорошая, добрая. Нет, надо, наверное, сказать: такая светлая, душевная улыбка. Словно улыбаются не губы, а человек светится всей своей внутренней энергетикой.

Глава 8

Автобус

Как грустна дорога за окном. Как таинственны туманы над степями. Кто-то сейчас спал в этих туманах, кто-то блуждал, кто-то умирал, а Ася ехала в автобусе, везя непосильный груз проблем. Она вышла на рынок больше полугода назад и уже устала на сто лет вперед. Конечно же, она знала, что выбрала совсем не райскую работу, но все равно ощущение беспросветности тумана, зыбкости светлого будущего угнетало.

Казалось, что не только люди, но и автобусы, и дороги утомились бесконечно выполнять свои челночные функции. Автобус медленно вез пассажиров, дорога медленно уплывала в даль ночи. Ночь начала закрывать черным покрывалом леса и поля, зажигала тусклые пятна звезд где-то далеко в небе. Ночь густела, медленно тащилась рядом, обдуваемая прохладным ветром и меняющая облик в зависимости от местности. То она проявлялась в короне макушек елей, то навстречу выходила тень, подсвеченная темно-багровой луной, а то и вовсе края леса обхватывали своими объятиями и долго не выпускали.

Чуя ночь всем телом, притихла даже неугомонная Гася Коноплева. Кое-как умостившись на сиденье и вцепившись в спинку переднего кресла, она тихо гундела, переговаривалась сама с собой. Если вдруг автобус резко тормозил, она ойкала и проваливалась в проем. Ася все время не понимала, как статная Гася это делает. Пространство между соседними сиденьями было настолько узко, что Ася упиралась коленями в спинку переднего сиденья. Потом из любопытства присмотрелась и поняла, что у Гаси промежуток между сиденьями гораздо больше, чем у всех. Видимо, договорилась с водителями и они персонально для нее переоборудовали дополнительное расстояние. Естественно, все это было сделано за счет удобства других пассажиров.

Тихо матерясь на водителя, Гася долго выковыривала и возвращала свое тело на место. Вряд ли кто из ее бывших учеников узнал бы в ней статную учительницу по кличке «Графиня». Из математички с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом она превратилась в челночницу в мешковатой одежде, со вторым подбородком на лице и подобострастной, заискивающей улыбкой.

Гасина соседка Хабилхак, упершись подбородком в грудь, а коленками в живот, лежала вдоль двойного сиденья и ничем не интересовалась, думала о чем-то своем.

Асе сегодня повезло, ее соседкой сбоку оказалась худенькая девочка – лучшая пассажирка, какие только существовали во всем мире. Богатые челноки выкупали сразу два сиденья. Если везло и соседка на параллельном тоже ехала на сдвоенном, то ночью спали валетом. Голова и тело – на своем, а ноги вытягивали на соседское. Соответственно такая же роскошь позволялась и соседу. После такого карточного путешествия был шанс, что ноги не отекут, и более или менее можно было выспаться.

Сзади ехала Жанна, обанкротившаяся парикмахерша. Странно, конечно, как это произошло. Ася сама пару раз у нее стриглась. Все прилично и добротно. Яркая вывеска «Успех», три уютных зала: два женских, один мужской. Нескончаемый поток клиентов сулил благополучие и процветание. И вдруг такой финт. Ко всеобщему удивлению, Жанна закрыла предприятие, изменила свой облик. Вместо длинных ногтей – бесцветный маникюр, роскошные барашки химзавивки превратились в короткие волосы, зачесанные назад под резинку. Говорили, что закрытию парикмахерской поспособствовала жена постоянного клиента Жанны. Налоговая, милиция и другие административные службы так зачастили со штрафами и постановлениями, что Жанна сдалась. Как это пелось в одной песенке? «Совершивши грех, забудьте про успех». На Жанне эта строка сработала. Хотя, глядя на нее, сложно сказать, что, лишившись своей парикмахерской, она лишилась благосклонности уважаемого клиента. Наоборот, она выглядела вполне успешной и счастливой.

Вообще, в автобусе, как правило, ехали от пятнадцати до тридцати человек. Здесь были более или менее постоянные пассажиры и совсем случайные. За полгода Ася с некоторыми уже познакомилась. Нельзя сказать, что сообщество челноков приняло ее с распростертыми объятиями, но лишний раз не цепляли и с расспросами не приставали. Закон таков: хочешь – рассказывай, не хочешь – не надо, без тебя проблем полно. У каждой пассажирки имелась своя сверхистория, по которой можно написать не одну книгу.

Автобус остановился. Женщины потянулись за кофтами, сумками, куртками. Ася поднялась, присела на сиденье и как зачарованная уставилась в окно. Ах, как красиво. Озеро, переполненное серебром луны, с разводами от ветра и плавающих уток. На другой стороне – дом. Вид у него неясный, таинственный.

– Бабоньки, – вскочил с водительского сиденья Володя, – можете притомиться под кустами. Особо не торопитесь, колесо менять будем.

Бабоньки забухтели, стали потихоньку вываливаться из салона и распределяться по округе.

Странное ощущение. Как будто была здесь.

– До Москвы сколько? – Жанна стояла около Володи и смотрела, как он помогает Генке вытащить запаску из багажника.

– Трис-та-та! – задыхаясь от тяжести, протянул Володя и стал придирчиво осматривать колесо. Не хватало еще поменять на лопнутое.