Желтый ценник

– Брюками, – ответила за Алмазию Гуля.

– Зачем? Вам что, денег не хватает?

– При чем здесь деньги? Сама знаешь, семья у нас небольшая, сын и дочь. На хлеб, молоко хватает. Гуля зарабатывает себе на игрушки, – погладила Алмазия дочь по руке. Гуля громко рассмеялась.

– Шутите? – поняла Ася. И ей стало грустно.

Гуля смутилась, стала оправдываться:

– Мама игрушкой называет машину: «жигули» шестой модели.

– Что? На рынке можно заработать на машину? – В это Ася ни за что не поверит. Ни под какими пытками. Хлеб, молоко, в крайнем случае хлеб с колбасой. Но машина!

Алмазия и Гуля засмеялись одновременно и громко.

– Теть Ась, – промурлыкала Гуля, – вы прям как с другой планеты.

«Я из другой жизни, после распада которой остались душевные развалины, ослепившие глаза и разум. И надо привыкать жить так: решать рутинные вопросы, просыпаться по утрам, чистить зубы, будить детей в садик, искать работу. И все это делать по памяти и наощупь, потому что сам ты слеп».

В конце концов интерес все же нашелся. Алмазия упомянула еще нескольких общих знакомых: кто-то съездил в Турцию на отдых, кто-то в Саудовскую Аравию на хадж. Но были и печальные случаи банкротства, грабежа или попадалова. Поездка к Алмазии стоила того, чтобы потратить весь вечер. Первым делом надо было решить вопрос с деньгами.

Поговорить с Русланом не получилось. Ася намекала, что неплохо бы попросить денег у Саши, и никак не понимала, почему Руслан так категорически отказывается. По большому счету, бывшие партнеры – друзья. Почему Руслан периодически одергивает ее, когда она пытается заговорить о Саше? Хотя чего это она врет самой себе – отлично ведь понимает причину, просто пытается найти лазейку и помирить. Ее фальшь вычислялась в секунду, короткий бросок ответа, и ей, взрослой идиотке, остается только разжевать и проглотить эту новую реальность.

Разговор с Русланом о деньгах собирался из обрывков трех фраз: «отстань… не пойду… сама кашу заварила…» Ася на этой стороне проблемы, Руслан на другой, между ними красная черта, которая порой тянется к небу, чтобы превратиться в стену плача. И никакой слезой не перешибить этот рост. Жизнь после пожара на заводе до того изменилась, что, кажется, прошлого не было, а будущего не будет. Ася очень старается, чтобы все вернулось на круги своя. Но сейчас на любой вопрос появляется три ответа, и все три плохие. И все, кто пытаются ответить, не дадут соврать – вынуждены выбирать из всех зол меньшее.

Все-таки Асю смущало решение заняться своим делом: уж слишком откровенно она наивна в предпринимательстве, точно дитя малое. Но порой ей казалось, что она справится, тогда она, радостная, легко вбегала в дом, перепрыгивала через разбросанные игрушки. И ни с того ни с сего принималась целовать и обнимать то Руслана, то детей.

Особенно пугало Руслана, когда Ася начинала петь, не стесняясь отсутствия голоса и слуха. Все это, конечно, не вязалось с последними семейными неурядицами, но Руслан успокаивал себя тем, что со временем Ася остепенится, забудет о предпринимательстве. Вот он устроился на работу… да, пока не будет получать зарплату, но так живут практически все. Такова обстановка в городе, да и в стране в целом.

На следующий день Ася поехала к свекрови. В советское время та скопила предостаточно, но с резкими скачками цен ее сбережения очень быстро превращались в бумагу. Не факт, что даст, но попросить стоит.

Свекровь последние десять лет была на инвалидности по астме. Пенсии хватало только на коммунальные платежи. Спасала дача. Все, что росло, цвело, плодоносило, свекровь выносила на рынок. Самыми востребованными были овощи. Ей удавалось выращивать огромные помидоры со сладкой плотной сердцевиной, хрусткие огурцы, картошку, морковку. В один год она умудрилась вырастить баклажаны. Сама не зная с какого перепуга, вдруг посеяла в углу огорода. Лето было жаркое, и баклажаны чудным образом вызрели. Вынесла на рынок, под хохот старушек-болтушек выложила вдоль прилавка – ровно четыре штуки. Оказалось, что баклажанами торговать выгодно. Сразу появился человек, словно пришел на запах. Увидев баклажаны, взревел от удовольствия, рассказал про беременную жену, заплатил столько, сколько попросили. Свекровь, конечно, утаила подробности сделки: еще час назад она себя кляла последними словами и готова была отдать баклажаны хоть за пятьдесят копеек за штуку, лишь бы купили. Но, увидев охотного покупателя, взвинтила цену в пять раз и, узнав, что баклажаны для беременной, огорчилась и сделала хорошую скидку – по два рубля за каждый. Покупатель оказался хорошим, щедрым человеком, заплатил и вдобавок выкупил все баклажаны, которые еще только дозревали, на корню.

После столь удачной сделки свекровь в глазах старушек-болтушек выглядела деловым человеком. На следующий год уже все старушки высадили заморский овощ и даже научились его готовить. Предприимчивость старушек-болтушек сильно задела свекровь. Она пыжилась и смотрела на них с такой злостью, будто говорила своим видом: «Вы не больно тут гогочите, это я первая придумала сажать баклажаны. Вот научусь еще арбузы и дыни выращивать!»

Когда кто-то из покупателей приценивался к чужим баклажанам, она с нарочитой небрежностью, к месту и не к месту, встревала в разговор, пытаясь высмеять чужой товар. А когда ничего не получалось, теряла самообладание и, набычившись, сопела: «Уф, Аллакаем!» Если покупатель уходил с баклажанами, старушки-болтушки прыскали от смеха, в обратном случае разгорался скандал. И тут уж от свекрови бежал любой покупатель, потому что на него наваливались всем скопом и отговаривали от покупки.

Свекровь бухтела, пила успокоительное, потом грузила в тележку непроданные огурцы и помидоры и отправлялась домой. Такой уж был у нее характер. Привыкшая сызмальства к бедности и нужде, свекровь жила в строжайшей экономии. С утра до ночи работала за копейки. Не за рубль, хоть немного походивший на средство оплаты, а за копейку, которую уже и в банке не принимали. Копейка стала бесполезной кругляшкой и разочарованием покупателя, получавшего ее на сдачу, но, видимо, она приносила доход монетному двору, иначе как объяснить ее производство. Свекровь копейкой не брезговала, аккуратно собирала в стеклянную баночку из-под майонеза. И ничто не могло заставить ее пройти мимо кем-то оброненной монетки. Останавливалась, и удостоверившись, что никто не покушается на монету, начинала сложную процедуру ее поднятия. Самой, с ее большим весом и слабой астматической грудью, было очень трудно наклониться и поднять монету, так что она сначала пыталась найти помощников: то мальца попросит поднять, то какую другую добрую душу подсобить. Когда помощников не находилось, наклонялась сама, держась за тележку. И чем более клонилась, тем более взывала к Аллаху, чтобы не рухнуть на землю.

Выглядывая свекровь, Ася заметила отца, идущего впереди нее, шагах в двадцати. Остановила на нем внимание, как на обычном предмете в необычной обстановке. После смерти матери он старался на улицу не выходить, много раз случалось, что, совершенно не помня дороги, проходил мимо дома. В отце было что-то странное и с первого взгляда бросающееся в глаза. Во-первых, он выглядел явно моложе своих лет, шел уверенно, в белой шляпе, новом пиджаке с медальными планками на груди, шел, как-то смешно размахивая палкой, словно баловался ею, а не опирался. Поднимет, бултыхнет, поставит. Ася догнала отца у арки дома, мешая пройти, вышла навстречу. Отец, встретив препятствие, попытался сначала обойти, потом вскинул палку, явно намереваясь отодвинуть препятствие, а может, и ударить. Странно и дико было смотреть на такое. Ася сделала еще шаг навстречу. Вглядевшись в нее, отец ее узнал.

– Дочь? – удивился отец. – Ты чего здесь?

– К свекрови. А ты?

– За квартиру ходил платить, – как-то разом ссутулился и постарел отец.

– Почему один, где Валентина Ивановна?

Площадь перед магазином никогда не была пустынной, теперь же, в третьем часу и в середине недели, никого почти не было. И, однако ж, на другой стороне дороги, под вывеской «Магазин штор», остановилась женщина, которой, по всему было видно, очень хотелось догнать отца, но ей мешал поток машин. Она бросала на них злобные взгляды и с нетерпением ожидала, когда поток иссякнет. Дело было ясное. Отец сбежал от сиделки или решил с ней поиграть. Ася ужасно разозлилась: они с таким трудом нашли ее и с еще большим трудом уговорили переехать из Челнов в Елабугу Никто не хотел ухаживать за стариком круглосуточно.

– Что это значит? – строго спросила Ася, нахмурив брови.

– Я ж только заплатить, – язык у отца заплетался. Он взмахнул палкой, и в этот момент на него набросилась Валентина Ивановна.

– Куда же вы… – она схватила его за руку. – …Куда вы?

Ася посмотрела на нее внимательно. Седые ухоженные волосы, лицо с алыми щеками и губами и обеспокоенный взгляд. Ася еще не привыкла к ней.

– Вот, смотрите, совсем как ребенок, шли по улице, гуляли. Он гулять попросился. Я ему кашу с утра сварила, а он стал одеваться. Я отговаривала, – стала путано оправдываться Валентина Ивановна.

– Вас проводить?

– Мы сами. Сами, – хлопотала вокруг старика Валентина Ивановна. Оттряхивая мешковатые брюки, похлопала по заду, застегнула пиджак, сняла шляпу, сдула с нее невидимую пыль, потом подхватила старика под локоток и потащила через дорогу, нежно приговаривая, словно младенцу: – Щас кашки поедим и баюшки.

Отец через дорогу переходить не торопился. Он переступал через белую полосу перехода как через непреодолимое препятствие. На середине дороги он вовсе остановился.

Водитель «газели» надавил на клаксон.

– Да разве так можно? – сказала громко Валентина Ивановна и указала на него рукой.

Водитель услышал и хотел ответить что-то сердитое, но одумался и ограничился одним презрительным взглядом. Затем медленно объехал старика. За ним последовали другие. Машины тихо обтекали двух людей. Один, опершись обеими руками о палку, был безмолвен, вторая что-то бесконечно бормотала, оглядывалась по сторонам, словно просила прощения у всего белого света за доставленные неудобства.

– Пошли, миленький, пошли, – уговаривала Валентина Ивановна и даже подталкивала старика в спину.

Ася легкой пробежкой догнала стариков.

– Па-а-ап!

Он вдруг открыл глаза, посмотрел внимательно, как будто понял, что дела плохи, и пошел обратно, в ту сторону, откуда пришел.

– Па-а-а-п!

Несмотря на то что отец вроде послушался, Асе стало очень тяжело. Она взяла отца за руку. Мысли ее были рассеянны… Да и вообще тяжело было думать в эту минуту о чем бы то ни было. Она бы хотела совсем забыться, потом проснуться и начать все сызнова.

– Бедный! – причитала Валентина Ивановна, семеня следом. – Проснется, поплачет, жену вспомнит, поплачет.

Все горюет, что она раньше него ушла… А ведь никому не ведомо, у каждого свой срок…

«Куда ж я иду? – подумала Ася. – Странно. Ведь я шла к свекрови за деньгами. Как отца увидела, так и забыла… Не придумала, как просить… Может, и не надо просить. У меня есть замечательный повод не выходить на рынок, надо ухаживать за отцом, очень благородный повод. С такими выкрутасами отца Валентина Ивановна долго не выдержит. Даже если она и ангел и даже если она бесконечно терпелива – все равно не выдержит, сбежит и оставит ей повод отказаться от барыжничества. Отлично же?»

– Да что это я! – в глубоком изумлении останавливается Валентина Ивановна. – Ведь мы, наверное, вас задерживаем? Ведь вы, наверное, по делам в Елабугу? Чего ж я такая? Чего ж я до сих пор не догадалась? Вам, милая, по делам надо? По глазам вижу, торопитесь. Вы нас бросайте и бегите. У вас муж, дети малые. Бегите, милая, бегите. А мы уж сами как-нибудь по-стариковски. Правда ведь, Абдрахмашунька.

«Абдрахмашунька! Как она быстро превратила Абдрахмана в Абдрахмашуньку, и ведь ему нравится, жмурится хитрой котярой. Неужели у нее получится?»

Ася остановилась, в удивлении осмотрелась кругом, как бы дивясь тому как здесь оказалась, и пошла обратно к рынку. Она почувствовала, что сбросила с себя лишнее бремя, давившее ее так долго, и на душе стало вдруг легко и мирно. «О Аллах! – вдруг обратилась она к Всевышнему. – Спасибо за отца и покажи мне путь истины».

Переходя через дорогу, она тихо и спокойно смотрела на машины, на яркую вывеску магазина «Цветы». Несмотря на усталость последних дней, ощутила прилив тепла в сердце. Точно дверь в подвал, закрытая тяжелым засовом, вдруг открылась. В глаза брызнули свет, тепло, воздух. Она увидела голубое небо.

Пошла к рынку через арку девятиэтажки. Крюк был небольшой, но, очевидно, сейчас совершенно необходимый.

Если свекровь даст деньги на товар, отступать будет некуда. Обмануть и не вернуть деньги Ася не могла. А чтобы вернуть, надо пахать. Впоследствии, когда она припоминала то время и все, что случилось с ней за эти минуты, пункт за пунктом, сантиметр за сантиметром, более всего поражалась тому, что она полностью положилась на предопределение судьбы. Именно так.

Но зачем же, спрашивала она себя, зачем такое важное для себя решение она перекладывала на случайное настроение свекрови, на ее окончательное действие на всю Асину судьбу?

Свекровь сидела на деревянном ящике и словно специально поджидала Асю.

Было около четырех часов дня. Все торговцы на ящиках, в палатках, за столиками – в ожидании вечернего потока людей, возвращающихся с работы. Тихо переговаривались, прибирали свой товар, подходили новые торговцы, равно как и первые покупатели. У цветочного ларька громко торговались два паренька, белые розы называли ромашками, красные гвоздики – зеленью. Цветочница цену не сбавляла, но, раз пять ответив культурно, вдруг стала паренькам хамить, а потом и вовсе погнала от прилавка прочь. Пареньки с удовольствием сбежали, прихватив пару гвоздик.

Около свекрови на овощном ящике лежали пять пучков зеленого лука, прошлогодний чеснок, горка свежей картошки и самовязаные шерстяные носки. Сегодня не густо.

– Народ есть? – присела Ася на соседний ящик.

– Ниче, – вяло ответила свекровь, стала неторопливо заправлять волосы под белый платок.

Она любила носить белые платки, как на дачу, так и на рынок. Постоянно платок поправляла, перевязывала, утирала пот, отчего к вечеру он превращался в грязную тряпку. И чем больше забот, тем грязнее был платок.

– Как торговля? – Ася спрашивала, не надеясь на честный ответ. Свекровь свою прибыль никогда не выдавала.

Хоть один огурец продаст, хоть тележку помидоров – ответ один: «Ниче, Аллага шекер».

Подошла знакомая свекрови. Ася знала ее в лицо, но без имени.

«…Здрасьте… здрасьте… Аллага шекер… картошка? Две тысячи за кило, свежая… только утром выкопала… да, на той неделе было дешевле… на следующей будет дороже…»

Знакомая ушла, так и не купив. Остановилась около столика с обувью, долго приценивалась, мерила, разговаривала – ушла, не купив. Ася ее прекрасно понимала.

Свекровь достала из сумки банку с холодным чаем. На дне бултыхались ягоды малины, ставшие уже белесыми от многочисленного заваривания.

Ася от чая отказалась, а вот хлеб взяла. С утра ничего не ела. Хлеб был мятый и от песка хрустел на зубах.

– Как дела? – вернула свекровь банку в сумку.

– Хочу на рынок выйти, – сразу начала Ася тяжелый разговор.

– Молодец, – вздохнула свекровь.

– Вот приехала к тебе за деньгами.

– Уф! – всколыхнулась она всеми своими ста двадцатью килограммами. – Откуда у меня?

Ася улыбнулась.

– Значит, не дашь?

– Ну кто так деньги просит?

– Я! – вздохнула Ася. – По мне, так лучше бы ты не дала.

Свекровь уставилась Асе в глаза, словно ища в них искорки лжи. «Нет, кажется, не врет и не шутит».

– Руслан где?

– С детьми сидит дома.

– Че сам не приехал?

– Денег нет на автобус. Я на попутках.

– Дам! Только в долг, – резко вскинулась свекровь.

Ася обреченно вздохнула. Вот судьба и решилась. Отступать некуда.

Глава 7

Твое место…

На часах девять утра, рынок открывается в шесть. Непонятно, зачем так рано, все равно люди раньше девяти не приходят. Ася завернула на Ленинский проспект, идти до рынка примерно минут пятнадцать, на автобус не села, экономила деньги. Перед входом остановилась. Надо собраться с духом, чтобы вступить в тот, другой, непонятный мир предпринимательства. Честно говоря, она уже устала от целого месяца этого сосредоточенного и мрачного обдумывания.

Время шло. Ася сторонилась, пропускала людей в ворота, а сама никак не могла решиться переступить порог Ей казалось, что еще один шаг – и у нее на груди или спине появится желтый ценник распродажи. Если и это не сработает, дальше жизнь ее спишет на свалку. Она как тот увядший букет тюльпанов, который однажды свекровь пыталась вернуть к жизни. Восстанавливая тургор, бесконечно его поливала. Из всего букета поднялся только один цветок, чему свекровь была рада, остальные пришлось выбросить.

Тургор – это сложное слово отец Руслана вычитал в одной из книг и однажды, заболев, применил к себе: «Мой тургор жизни совсем иссяк». Ася это запомнила и очень часто примеряла на себя, на свою жизнь.

«Ну не на каторгу же тебя отправляют!» – разозлилась Ася на свою трусость и слабость. Очень захотелось есть. Сейчас бы горячего чая, хлеба с маслом. Ни того и ни другого давно не было. Ася потрясла кистями рук, ладонями крепко прижала уши к голове, потом сделала глубокий вдох-выдох, задержала дыхание, медленно и широко раскинула руки, словно сбросила с себя весь негатив. Этому их научил преподаватель философии в институте, теперь Ася часто его вспоминала, красную бархатную скатерть на его столе и такую же растяжку на весь кабинет с коротким словом «Думай».

Сквозь ворота проникал звук дрели. Грузчики тащили тележку, переполненную баулами и сумками. Рядом устало шла женщина в синем трико, желтой футболке с ярким павлином на груди. Павлин переливался на солнце яркими блестками и подмигивал стразными глазами.

Ася миновала ворота, залепленные всякими объявлениями, и пошла вдоль рядов. Напротив некоторых палаток были свалены сумки, во многих уже был порядок, аккуратно развешанные на цепочках блузки и футболки, пара мест пустовала черными беззубыми провалами. Этот ряд был самым козырным – хорошо просматривался еще от входа. Но сюда, скорее всего, не сунешься. Ася стала присматриваться к лицам продавцов, чего раньше никогда не делала. Для нее продавцы всегда были серой массой. Сначала выбиралась вещь, а только потом уже приходилось обращать внимание на продавца.

К звуку дрели добавились гортанные звуки двух женщин, видимо, соседок по палаткам. Они кричали что-то про «мое место… администрация…», что-то друг другу доказывали, пихали тележки, сумки, дергали цепочки с развешанными вещами. Увидев Асю, мгновенно затихли и расплылись в улыбке: «Пожалуйста, кофточку, новый, свежий привоз из Польши, босоножечки, большие скидки, шундый матур кульмэк…» Ася трусливо отшатнулась, женщины тут же потеряли к ней интерес. Одна вытащила из сумки термос, вторая вспомнила «о вкусных печеньках на сливочном масле».

Вчера приезжал Саша, привез бутылку водки, пачку сливочного масла. Руслан от спиртного отказался. Саша уговорил бутылку в гордом одиночестве, потом, расчувствовавшись, стал хвалиться, что купил гараж, холодильник. От каждого слова Руслан все больше мрачнел. Саша хлопал рюмку, закусывал сливочным маслом и упрекал Руслана в том, что он продал машину.

– Я, понимаешь, вынужден был тебя уволить, но ты можешь вернуться. Мне нужен водитель. Мне ж пьяному за руль нельзя. Дурить начинаю. Вчера со штрафстоянки машину забрал, за пять дней штраф отвалил – на полмашины хватит. Я тебе, друг, зарплату обещаю – деньги небольшие, но на хлеб хватит. Я смотрю, у тебя и хлеба даже нет, закусить нечем, – сочувствовал Саша, а сам хоп – рюмку, хоп – масло.

Руслан сдерживал себя, злился.

– Вот что ты сегодня собирался делать? – хлопал Саша Руслана по плечу. – Молчишь? А я с семьей в хамам записался. Представляешь, турки открыли у нас в Челнах хамам, говорят, там девицы танцуют танец живота. Поехали со мной. Хотя нет. Жена будет против. Опять хай-вай поднимет, будет упрекать, что ты меня спаиваешь. Ведь спаиваешь? – хитро улыбнулся Саша.

Руслан обнял проходившую мимо Асю за талию, ласково прижал.

– А мы с Асей в мечеть собирались.

Ася удивилась. Она, как и Руслан, была неверующей. Никогда не вникала в каноны молитв и обрядов. Свое неверие оправдывала современной гордыней, высшим образованием, душевной ленью. Но в противоречие с верующими не вступала. Справляла поминки, приглашала стариков читать молитву, давала хаер. Это могло выглядеть противоречиво, но не отказывалась от соблюдения мусульманских обычаев и праздников, назначение которых совсем не понимала. Когда надо, прятала волосы под платок, перекатывала пальцами тридцать три бусины четок, шептала бессвязные пожелания в раскрытые для молитвы ладони. Делала это скорее не для веры, а для желания не вызвать упрека со стороны старших и родителей.

– Зачем в мечеть? – вновь хохотнул Саша. – За милостыней?

Руслан вновь нахмурился.

– За благословением, – нашлась Ася. – Я собираюсь выйти на рынок.