МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15)

– Буду, – повторил Дидро. Странно: закрывай уши или не закрывай, но Мельяра он слышал прекрасно, будто тот говорил не вслух, а вкладывал слова прямо в голову.

– Дорнье пытался завершить декогеренцию, рассказывая нам о своих экспериментах. Он физик, и прав, когда говорит, что суперпозицию нарушает наблюдатель. В данном случае – он сам с его экспериментом по бесконтактному наблюдению. А я скорее философ и начну ab ovo, если не возражаете.

Дидро не возражал. Он вдруг вспомнил – как вспышкой сверкнуло, – где он раньше видел этого человека. Издалека, правда, и мельком, а потому не разглядел или не запомнил детали, но был сейчас уверен, что видел именно Мельяра, хотя тот и был тогда на полвека моложе.

Зеваки. Когда известие о том, что в пещере убили человека и полиция ведет расследование, распространилось по окрестным деревням, на плато стали приезжать люди. Глазели издали, наверняка строили фантастические предположения. Дидро обратил тогда внимание на молодого человека в спортивном костюме противного желтого цвета. Он будто специально выделялся из толпы. Переходил с места на место, вытягивал шею, пытаясь разглядеть хоть что-то внутри пещеры, а потом исчез – во всяком случае, Дидро больше его не видел и, естественно, забыл.

Это был Мельяр. Лицо молодого человека возникло в памяти так ясно, будто прошло не полвека, а несколько минут. Увидев странный взгляд комиссара, Мельяр замолчал на полуслове.

– Вы там были? – спросил Дидро.

– Там?

– На плато перед пещерой. Среди зевак.

– А… – протянул Мельяр. – Значит, вспомнили. Я ж говорил, что наедине лучше получится… Был, конечно. И в пещере был.

– Внутри?

– Да полно! Теперь-то вы, надеюсь, и это вспомните.

Комиссар не знал, что он мог еще вспомнить. Мельяр вздохнул.

– Ладно, всему свое время. После того, как я убил Понселя, мы с Дорнье менялись каждые несколько часов. В пещере хоть глаза выколи, суперпозиция была еще велика, и там нас было довольно много. Думаю, не меньше десятка… Не вспомнили?

Комиссар не знал, что еще он мог вспомнить. Мельяр вздохнул. Время, казалось, вернулось вспять на несколько секунд и продолжило бег, оставив в памяти обрывок настоящего.

– Все, – решительно сказал Мельяр. – Вспомните или нет, ничем не могу помочь. Что будет, то и будет.

Дидро неожиданно подумал, что в колледже Марк был лучшим по философии. Он объяснял мир словами и говорил, что мир лучше всего объяснять мыслями. Слова искажают смысл, а уравнения (о да, математика – язык Вселенной!) искажают смысл еще сильнее. Слова упрощают мысли, а математика упрощает слова, и потому…

– И потому, – услышал Дидро голос Мельяра, – добро и зло – такие же физические параметры, как тепло и холод. Электрон взаимодействует с протоном и после «удара» движется по множеству траекторий, которые получаются из решения уравнения Шредингера. Разумеется, все эти траектории существуют реально и одновременно, это называется суперпозицией. В суперпозиции находятся электрон с протоном, атомы, куда входят электрон с протоном, молекулы, состоящие из атомов, тела, состоящие из молекул, неживые и живые, и мы с вами в абсолютно всех возможных состояниях. В абсолютно всех, комиссар! В суперпозиции мы совершаем все поступки, какие соответствуют решениям шредингеровских уравнений. А решения эти зависят, в конечном счете, от того, куда и с какой скоростью полетел электрон после столкновения с протоном, и как отреагировал атом и что стало с молекулой… с триллионами молекул, каждая из которых находится в суперпозиции с огромным, но счетным, количеством атомов и частиц… Ну да, у физиков нет никакой возможности такие уравнения не то что решить, но и составить. Может, никогда такой возможности и не будет, но в природе все это существует, и все это неразделимо, и что бы физики ни говорили об усреднениях, уничтожающих квантовые эффекты, на самом деле, пока мироздание находится в состоянии суперпозиции, все эффекты существуют реально и одновременно. От того, куда полетит электрон, зависит – через множество этапов, множество взаимодействий – будете вы на завтрак есть яичницу с беконом или предпочтете круассан. Конечно, вы решаете сами, и, конечно, это решение в конечном счете определяется движением электрона… когда-то и где-то.

– Эффект бабочки, – пробормотал Дидро. Не то чтобы он начал что-то понимать в абракадабре, которую с энтузиазмом произносил Мельяр, но память подсказывала ему ассоциации независимо от желания и понимания.

Мельяр запнулся.

– Э-э… – протянул он. – Пожалуй. Эффект бабочки, да. Только в гораздо более глубоком физическом смысле. Вы выбираете, как поступить. Вы выбираете – сделать доброе дело или совершить зло.

– Не так все просто, – возразил Дидро, ощутив вдруг симпатию к этому человеку, недавно не вызывавшему никаких иных эмоций, кроме раздражения. И разговор стал интересен. О добре и зле Дидро много думал по долгу службы, и выводы представлялись неутешительными.

– Не просто, – немедленно согласился Мельяр.

– Я повидал немало убийц, со многими долго беседовал не только на допросах, но приватно. Хотел понять. И знаете, что я вам скажу? – оживился Дидро и даже дотронулся до плеча Мельяра, но тут же отдернул руку: плечо показалось ему неживым, как плечо статуи Командора. – Убийцы часто воображают, что убивают во имя добра. Воины света, да. А зло – это мы: полиция, суд, государство. Один… Дефуа его звали, негодяй, каких свет не видывал, он изнасиловал и убил падчерицу и не раскаивался. Я много говорил с ним до суда и после, когда он сидел в одиночке и ждал казни. Его, впрочем, не казнили, заменили на пожизненное. Он уверенно говорил: «Я очищаю землю от скверны». Так и говорил, да. «Эта девица была воплощением порока, дьяволом во плоти, и многим мужчинам пришлось бы худо, если бы…» Ну, вы представляете.

– Угу, – кивнул Мельяр и не пожелал слушать дальше. То, о чем говорил Дидро, он знал и сам, очень хорошо знал, даже слишком хорошо.

– Я о том и говорю, – продолжал Мельяр. – Добро симметрично злу, как электрон симметричен позитрону.

– Нет! – воскликнул Дидро, почувствовал жжение в груди и тише, жалея себя, повторил. – Нет. Не может убийство быть добром. У Дефуа просто разум помутился. Убийство даром для психики не проходит, будь человек даже последним негодяем.

Мельяр хмыкнул.

– Электрон может вылететь из атома в одном направлении, может – в другом или в третьем. Множество электронов… Множество миров… И все они – вся Вселенная! – находятся в состоянии суперпозиции. Существуют все варианты, все! Вместе. Одновременно. Существует мир, в котором явился Христос и спас людей, недостойных спасения. Существует – в той же суперпозиции – мир, где Христос возвестил в Нагорной проповеди, что люди должны ненавидеть друг друга, ибо в ненависти – развитие, а в любви – застой. А до него был Моисей с заповедями о том, что соперника нужно убить, что ложь необходима, а правда ведет к поражению и гибели.

– Нет! – вскричал Дидро, не обращая уже внимания на то, как в груди колотится и грозит вырваться наружу сердце. – Не может быть такого мира ни в какой суперпозиции! Он погибнет, потому что все перебьют друг друга!

– Ха! – Мельяр посмотрел на Дидро с сожалением. – Вы ошибаетесь. Во-первых, в суперпозиции такие миры есть. Их много, столько же, сколько миров, спасенных Христом. Во-вторых, ненависть – не меньший источник прогресса, чем любовь, это говорю вам я. Я живу… жил в таком мире. Я – тот же Дорнье, тот же Понсель, но в моей части суперпозиции электрон где-то когда-то полетел в другом направлении… фигурально выражаясь, конечно. Люди убивали друг друга во все времена. Можно подумать, что после Христа в вашем мире стали убивать меньше. Ха! В моем мире Христос – да, его тоже звали Христом – сказал: «Люди, убивайте во имя Господа и очистите землю от скверны. Если изменила жена – убей ее. Если предал друг – убей. Оставшиеся спасутся и войдут в царство Божие».

– Ужасно… – пробормотал Дидро, приложив ладонь к груди.

– Напротив! – голос Мельяра гремел так, что было наверняка слышно в кухне, но у Дорнье с Марго шла своя беседа. – В шестом веке после рождества Христова на земле наступила спокойная жизнь. Да, убивали, но система пришла в равновесие. Убивали столько, сколько нужно для сохранения и развития популяции. Зло? Конечно. С вашей точки зрения. С моей – зло, когда прощаешь подлость и оставляешь подлеца жить.

– Хаос…

– Никакого хаоса! А впрочем… Просто примите во внимание: я – тот же Дорнье. И поскольку мы все – бесконечное, по сути, число – существовали в суперпозиции, то и память у нас общая. И все так бы и продолжалось, но в конце двадцатого века Элицур и Вайдман придумали мысленный эксперимент, позволяющий увидеть невидимое. Зафиксировать другой вариант суперпозиции миров. Да и это ладно. Но Квят с командой сумели такой эксперимент поставить, а я… то есть Дорнье… то есть я… довели надежность эксперимента почти до ста процентов. И все. Суперпозиция распалась. В физике это называется декогеренцией и много раз наблюдалось на группах элементарных частиц. Но никто никогда не присутствовал при декогеренции целых миров, пребывавших в суперпозиции многие миллионы лет. Может, миллиарды – с самого Большого взрыва.

Мельяр говорил все тише и медленнее, будто засыпал и пытался сохранить ясность сознания, но удавалось это ему с трудом. Дидро физически ощущал, как Мельяр искал слова, будто камни ворочал в поисках нужного. Как он мог прийти из другого мира? Дидро не понимал этого, он вообще мало что понял из слов Мельяра. Эксперимент Дорнье что-то разрушил, и потому… Что? Убийство в пещере произошло полвека назад, когда Дорнье и не думал о своем эксперименте.

– Эй, – сказал Дидро, – вы заснули по своему обыкновению? Говорите!

– Да, я… – встрепенулся Мельяр, но взгляд его был по-прежнему устремлен в себя, а речь не отличалась четкостью. – Я говорю, да… Суперпозиция распалась… Миллиарды вероятных миров… миллиарды… что я говорю? Скорее всего, миров в суперпозиции было бесконечно много… Неважно. Все миры теперь существуют сами по себе. Это и есть декогеренция. Так получилось, и обратного хода нет. Вы должны понимать, комиссар: джинна в бутылку не загонишь. Разбитая чашка не станет целой.

Дидро помотал головой. Что-то ему не нравилось – то ли в комнате, то ли в квартире, то ли в городе, то ли в мире… Что?

– Христос, – сказал он. – Как возможно, чтобы…

– Ах, это… В суперпозиции миров существуют все варианты. Электрон в одну сторону… и в другую… В одном варианте рождается Иисус-Спаситель, в другом… Тоже вроде Спаситель, но спасает не так, не тех…

– И вы из той реальности, где Христос…

– Ну, конечно!

– А как… почему… ну, и «как» тоже… вы оказались здесь?

– Вот! Вы стали задавать правильные вопросы, комиссар.

Мельяр распластал руки по подлокотникам кресла и стал похож на мотылька, распятого энтомологом.

– Декогеренция, комиссар, не мгновенный процесс. Продолжительность зависит от числа членов суперпозиции, а оно огромно… Я только помню… у нас ведь общая память… во всяком случае, пока… Если декогерирует суперпозиция из нескольких частиц, то время очень невелико, микросекунды. А когда Вселенная…

– Пожалуйста! – взмолился Дидро. – Как, черт возьми, вы сюда попали?

– Я ж говорю… Пока процесс декогеренции не завершился, возможны склейки и перемещения. Не разных объектов, конечно, а одного и того же. Вот я…

– А пещера! – настаивал Дидро. – Это было полвека назад! Какая, к черту, деко…

Мельяр уставился на комиссара жутким, как тому показалось, пронизывающим неприятным взглядом.

– А это принцип неопределенности! Когда миры разделяются, невозможно одновременно знать точную энергию объекта и его время жизни.

– Убийство в пещере – тоже результат деко… этой вашей…

– Не результат. Скорее начало процесса. Переходы размыты во времени, вот и…

– Вы можете говорить нормально? – взъелся Дидро. – Кто кого как и почему убил в пещере?

– Я. Себя. Камнем. Потому, черт возьми, что убийство для меня – не зло, как в вашем нелепом мире, а благо, как в моем. Мотив? Уверяю вас – это прекрасный мотив, но вам его не понять. Хотите признание? Явку с повинной, как это у вас говорят. Я уже сто раз… Ладно. Дорнье в вашем мире звался Понсель и тоже занимался физикой, он был на последнем курсе Сорбонны. Проживи еще полвека, он бы и устроил декогеренцию миров своим экспериментом по квантовой магии.

Похоже, жизненная энергия накатывала на Мельяра волнами: от его апатии опять не осталось и следа, он возвышался над Дидро, он воздевал руки к потолку, он не кричал, но каждое его слово звучало, будто удар вбиваемого в мозг гвоздя. Дидро прикрыл лицо ладонями, но удары слов ощущал, как оплеухи.

– Память у нас общая, комиссар. Пока общая. Пока не завершился процесс декогеренции. Оказавшись в вашей реальности, да еще на полвека раньше времени эксперимента, я понял, что Понсель сделает то, что сделал Дорнье… Мог я его не убить, черт возьми? Не мог!

– Но Дорнье сказал… вспомнил, что он…

– У нас общая память! Конечно, он помнит все, что помню я, а я – все, что помнит он, и, если быть точным, мы оба убили Понселя, а потом по очереди провели в пещере две недели, то он, то я…

– Вы думали, что, если убьете Понселя…

– Себя!

– Понселя, – упрямо повторил Дидро, – то некому будет проводить эксперимент?

– Чушь! Что значит – некому? Дорнье уже провел…

– Зачем вы убили? Мотив!

– Комиссар! Я обязан был убить, это моя миссия. Я – из мира Церкви Христовой, я убийца, это мое призвание, это призвание всех лучших людей. Только убийства позволили человечеству развиваться! Иначе – застой. Уфф… я уже говорил это. Начал повторяться. Плохо.

«Он рехнулся!» Дидро не воспринимал больше ни слова, сказанного, выкрикнутого, прошептанного Мельяром. Каждое слово трансформировалось в одно и то же: «Он рехнулся!»

Мельяр – убийца. Не жестокий, не отвратительный, не маньяк. Он вовсе не рехнулся. То есть, рехнулся, конечно, по меркам нашего социума, но пришел из мира, где убийство – средство выживания, где убить – легко.

Будто в замедленной съемке, Дидро увидел, как приближается к его лицу кулак. Огромный, жесткий, стальной. Медленно и неотвратимо.

«Христос сказал, – подумал Дидро. – Не мир я принес вам, но меч!»

Значит, там: «Не меч я принес вам, но мир!»

И его не поняли. Как и здесь.

Дидро наклонил голову, увидел перед собой живот Мельяра, успел подумать «Куда мне с моим инфарктом против прирожденного убийцы?», успел даже удивиться тому, как медленно течет время, а потом влепился лбом в мягкое податливое тело и услышал вопль, который из-за растянутого времени был подобен низкому вою умирающего животного. Из глубины естества Дидро поднялась и заполонила весь мир боль, только боль, и ничего, кроме боли.

Вообще ничего. Боль исчезла тоже. И мир вокруг…

* * *

Мир вернулся. А боль – нет. Еще не открыв глаза, Дидро подумал, что давно не чувствовал такой легкости. Ему казалось, что он парит высоко над землей, хотя спиной ощущал упругость постели, головой – высокую подушку, а ладонями – приятную прохладу свежей простыни. «Я в больнице, – подумал он. – Где еще мне быть? Не на том же свете».

Кто-то чихнул, и Дидро открыл, наконец, глаза. Ожидал увидеть белый потолок и стоящую рядом с кроватью капельницу, но вместо этого встретил взгляд Марго, склонившейся над ним и протянувшей к его голове руку – то ли, чтобы пригладить волосы, то ли, чтобы просто коснуться щеки.

– Я ему все-таки врезал? – произнес Дидро, вспомнив последние секунды перед потерей сознания и ощутив удовлетворение, какого тоже давно не испытывал.

– Кому? – спросил мужской голос, и рядом с лицом Марго появилось лицо Дорнье: как двойной портрет на белом фоне.

– А! – сказал комиссар. – И вы здесь. Мельяр… его…

Он хотел спросить, надежно ли упрятан убийца, но замолчал, встретив недоуменные взгляды Марго и Дорнье.

– У тебя случился сердечный приступ, – сказала Марго, все-таки пригладив на макушке Дидро остатки волос. – Тебе сделали срочное шунтирование, все прошло хорошо, доктор Моррис сказал, что послезавтра тебя выпишут.

– А Мельяр? – не упускал своей мысли Дидро.

– Знакомое имя, – задумчиво произнес Дорнье.

– Еще бы… – пробормотал Дидро. – Это же вы сами… в каком-то смысле.

– Ах! – оживился Дорнье. – Мельяр! Конечно. Ты помнишь его, Марго?

Марго неуверенно кивнула. Ничего она не помнит, – понял Дидро.

– Убийца, – сказал он. – Из мира, где убийство – добро. Так у них проповедовал Христос, потому что электрон вылетел в другом направлении, получился эффект бабочки, и…

Дорнье и Марго переглянулись. «Они считают меня сумасшедшим?» – подумал Дидро.

– Мишель… – начала Марго.

– Комиссар, – перебил ее Дорнье, – ну и каша у вас в голове! Не надо сейчас напрягать память, хорошо? Отдыхайте. Мы навестим вас утром.

– Мельяра задержали? Он хотел меня убить.

– Наверняка, – кивнул Дорнье, – так и было в какой-то из реальностей, а память ваша сохранила…

– Он говорил, что должен был убить Понселя.

– Да-да, – быстро согласился Дидро.

– Мишель, – сказала Марго. – Когда мы услышали твой крик и прибежали, ты был в гостиной один.

Дидро хотел сказать, что они сами оставили его наедине с Мельярем, чтобы тот объяснил про декогеренцию, когда миры, находившиеся в суперпозиции, разделяются и начинают существовать самостоятельно. Дидро хотел крикнуть, но крик не получился, в груди возникло стеснение, не боль, а ее тень, но все равно неприятная, и он не стал спорить. Поднял руку, к локтю которой оказалась прикреплена канюля с иглой. Гибкая трубка тянулась куда-то, и Дидро было лень повернуть голову, чтобы посмотреть. Он дотронулся пальцем до щеки Марго, в глазах ее показались слезы, и только тогда Дидро понял, что живой, что все закончилось, и теперь все будет хорошо, а что значит «хорошо», он еще успеет понять, когда выйдет отсюда на своих ногах, вернется домой, где в прихожей…

– Марго, – сказал он. – Хорошо, не было никакого Мельяра. Но велосипед? Ты видела в прихожей велосипед с перекошенным рулем?

– Конечно, – кивнула сестра. – Он стоит там со вчерашнего утра. Я все забываю спросить, где ты его взял.

– Спроси у меня. – Дорнье поцеловал Марго в щеку и сказал: