МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15)

– Темнота, да… Я стоял в полной темноте, ждал, чтобы привыкли глаза, надеялся рассмотреть хоть что-нибудь, но мрак был таким плотным, что не имело значения: закрыты у меня глаза или открыты. Еще через пару секунд я ощутил в правой руке тяжелый камень, шероховатый, с песком, будто я только что вывернул его из земли. То есть почему «будто»? Именно так и было: я только что нагнулся, нащупал торчавший из сухой гальки с песком камень и теперь держал его в руке, готовый ударить. Не представлял – кого, почему. И услышал пение. Мужчина громко – видимо, чтобы отогнать собственный страх перед темнотой, – пел куплеты Тореадора. «Тореадор, смелее в бой…» Голос у него немного дрожал, эхо мешало определить направление. В этот момент я, стоявший в ванне и вспоминавший, как я стоял в пещере, вспомнил, как любил петь «И ждет тебя любовь…», стоя под струями воды, и тогда сразу узнал голос. Это был мой голос. Я крепче ухватил камень и пошел. Не уверен был, что шел правильно, ориентироваться мешало эхо, я то и дело спотыкался, и ко всем существовавшим в голове ужасам прибавился страх упасть. Удариться виском и умереть. Может, ощущения ужаса имеют знаки, как, скажем, электрон и позитрон? И два разнополярных ужаса уничтожают друг друга? Волны ужаса интерферируют, и если оказываются в противофазе… Мне пришла в голову такая мысль, и я успокоился. Я, тот, что в темноте, завопил: «Вперед, смелее! Вперед, смелей!», и я воспринял вопль как сигнал к действию. Бросился на голос, левой рукой нащупал плечо, представил, где может находиться затылок и изо всей силы… Он… То есть я… То есть он… Черт, я и сейчас представляю это в суперпозиции, хотя ее больше не существует, а процесс декогеренции начался раньше… В общем, я попал ему по темени, что-то глухо ухнуло – это он упал, видимо… Впрочем, почему «видимо»? Упал, конечно. Повалился, как мешок. И стало тихо. Сразу. Он даже не вздохнул, не всхлипнул, не… Просто умер.

А я вспомнил, как это неприятно – умирать от удара по затылку. Будто не в первый раз. И даже не в сотый. Будто я умирал бесконечное число раз, и это давно вошло в привычку. Удар – и одна темнота, темнота пещеры, сменяется совсем другой темнотой. Темнотой небытия. Я и сейчас, вспоминая, не понимаю, как можно представить себе то, чего не существует. Невозможно помнить небытие…

– Глупости, – не выдержал Мельяр, который постепенно пробуждался: открыл глаза, потянулся, встал, подошел ближе и навис над Дорнье, будто семафор. Дорнье сбился: его выбросило из памяти в реальность, как мяч за пределы игрового поля.

– Что… глупости? – переспросил Дорнье, но вместо Мельяра неожиданно ответил Дидро.

– Конечно, глупости, – буркнул он. – Вспомнили, значит? Тогда ответьте: как вы в пещере оказались? При заваленном входе? А мотив? За каким дьяволом вам понадобилось убивать Понселя?

– Себя, – поправил Дорнье.

– Понселя, – упрямо повторил Дидро. – Ничего тут не сходится.

– Вы-то сами! – удивился Дорнье. – Вы тоже вспомнили! Хотя… – Он на мгновение замялся. – Пожалуй, да. Для вас декогеренция произошла в другом состоянии, вы и не должны помнить.

– Какая, к чертям, декогеренция? – воскликнул Дидро. Голова у него разболелась так сильно, что воспоминания, если они и начали проявляться, скукожились и спрятались в подсознании. Боль проталкивала воспоминания вглубь, откуда их потом – когда-нибудь ведь боль закончится! – ни за что не достать.

Перед его глазами, которые, как ему казалось, существовали отдельно от тела, появилась таблетка, лежавшая на чьей-то ладони, а в правую руку кто-то вложил стакан.

– Какая, к чертям, декогеренция? – повторил Дидро, отстранив руку Марго, все еще державшую стакан, наполовину наполненный… или наполовину пустой… неважно. – Вы можете говорить без физических терминов?

– Может, – вместо Дорнье ответил Мельяр. – И я могу. И вы. И Марго. Достаточно говорить в терминах не физики, а морали.

– Ах, оставьте! – теперь уже вышел из себя Дорнье. – Послушайте!

– Нет, это вы послушайте! Вы со своим экспериментом закуклились в квантовой магии и не видите дальше собственного носа!

– Дальше вашего носа!

– Поль! – вскричала Марго и, обернувшись к Мельяру, вскричала еще раз: – Марк!

– Я говорил, что это плохо кончится, – буркнул Мельяр. – Мы в разных фазах! Воспоминания не синхронизованы! И ни у кого даже мысли о Христе! Вы, комиссар, – Мельяр ткнул пальцем в грудь Дидро, – спрашиваете о мотиве! Поймите, наконец: бессмысленно говорить о мотивах, поскольку убивать – нормально!

– Нормально? – только и смог выговорить Дидро, ощущавший, как палец Мельяра, коснувшись его груди, проделал в ней дыру до самого сердца, и оттуда толчками полилась кровь. Он с ужасом посмотрел вниз и увидел белую рубашку, которую надел сегодня утром, выходя из дома, и ни разу не поменял вопреки привычке после полудня менять рубашки, заботливо подготовленные Марго и сложенные стопкой на второй полке левого отделения его шкафа в спальной комнате.

– Вы позволите мне досказать? – с холодной вежливостью спросил Дорнье. – Иначе процесс…

– Ничего не будет с вашим процессом! – закричал Мельяр, окончательно выйдя из себя. Он теперь стоял, раскинув руки, будто действительно изображал сына Божия на кресте, но походил тем не менее на огородное пугало. – Декогеренция произошла по вашей вине! Ваш эксперимент разрушил суперпозицию! Обратного хода нет, и, если сейчас здесь не будет совершено убийство, я очень удивлюсь!

– Ах, оставьте! – отмахнулся Дорнье. – Своими пассами вы доведете комиссара до второго инфаркта, и это будет…

– Да! Будет!

– Замолчите, Мельяр! – Марго не сумела удержать Дорнье, а Дидро, прислушиваясь к своим ощущениям, упустил возможность подставить Дорнье подножку. Физик размахнулся, подумав в этот момент о том, что никогда прежде не бил человека по лицу, тем более – себя, тем более – во имя спасения того, что, как он был убежден, спасать было не нужно. Получив неловкий удар по скуле, Мельяр прекратил вопить и кулем упал в кресло.

Дорнье потер ладонью о ладонь, повернулся к Марго, поймал ее улыбку и обратился, наконец, к комиссару:

– Простите… Я продолжу, хорошо?

Дидро промолчал. Он вспомнил. Он много чего вспомнил. Странное. Но, наверно, совсем не то, о чем говорил физик.

– Декогеренция, – повторил он.

– Да, – кивнул Дорнье, – это так называется. Мир находился в суперпозиции, в запутанном квантовом состоянии, и продолжал бы в нем находиться, если бы не наши эксперименты по квантовой магии. Наблюдение ненаблюдаемого. По сути…

– Ладно… – прервал он себя, – давайте я закончу с пещерой, потом будет проще понять.

Дидро старался не замечать, как Марго висела на шее у физика, которого два часа назад и знать не знала, но с которым была, по ее словам, знакома много лет. Ему хотелось взять сестру за руку и выставить из комнаты, чтобы не мешала, но сил он в себе не ощущал никаких. Сердце успокоилось, боль в затылке спряталась – ну и хорошо.

И никакого мотива. Какой мотив у бреда?

– Я смотрел в зеркало, – сказал Дорнье, то ли продолжив рассказ с той точки, на которой остановился, то ли перескочив совсем к другому эпизоду, – и в памяти обрывки укладывались друг на друга, будто тяжелые тюки на складе. Я вспомнил, как обошел труп, вспомнил, в каком порядке лежали в пещере вещи, которые я же сам внес утром и разложил так, чтобы точно знать где что лежит. Я не собирался прикасаться к трупу, я не собирался оставаться в пещере на все двадцать суток, почему-то я знал, что меня сменит… то есть я же и сменю. Услышал снаружи глухие звуки и, подойдя к стене, нащупал звуковую щель, я прекрасно помнил, где она расположена. Я прокричал, подражая Тарзану. Орать можно было что угодно, лишь бы в нужной последовательности. А потом… Ужасно захотелось спать, будто попытки вспомнить забрали у меня все силы. Я готов был тут же, в ванной, разлечься за влажных плитках пола, но заставил себя добраться до постели. Так и не помылся, но подумал об этом, уже засыпая.

Во сне мысли и воспоминания пришли во взаимно однозначное соответствие, утром я сел за компьютер и написал план статьи о связи экспериментов по бесконтактным наблюдениям с декогеренцией сложных квантовых систем, находящихся в состоянии суперпозиции. Это было как озарение.

И еще я знал: в памяти у меня есть много такого, что я не могу и, может, никогда не смогу вспомнить. Я был уверен, что память хранит иную мою жизнь, иное состояние, такое же реальное, как мое сегодняшнее. Я понимал – интуиция, не больше! – что все выверты памяти связаны с моим участием в эксперименте. Я и раньше много думал о роли наблюдателя в квантовых процессах – покажите мне физика, занимающегося квантовой механикой, который об этом не думал бы. Впрочем, многим достаточно того, что формулы работают, а о глубинном смысле задумываться и времени нет, и желания…

В тот день я опоздал на работу. Вальтер Штольц, мой помощник в лаборатории, звонил мне на мобильный, они там решили, что я попал в аварию, голос у него был взволнованный и немного испуганный, он спрашивал, что делать: подождать или начать без меня. «Начинайте, – сказал я, – буду через полчаса». По дороге думал, сказать ли о случившемся. Что, если с кем-то из сотрудников произошло нечто подобное?

Когда я вошел в лабораторию, они уже протестировали интерферометр – мы вчера добавили две дополнительных секции и надеялись довести доверительную вероятность до девяноста девяти с половиной процентов. Я выслушал доклады сотрудников, но все больше ощущал себя не здесь, что-то опять происходило с памятью, и я испугался – попросил Вальтера начать, а мне, мол, нужно записать кое-какие мысли. Наблюдал со стороны… На обед мы пошли в кафетерий, и я… Вернувшись в лабораторию, абсолютно не помнил, что происходило в течение часа. Я даже не мог сказать, ел ли я хоть что-то, потому что даже ощущение голода было странным: я чувствовал, что сыт, а через секунду – что голоден и не ел с утра, и еще через секунду – ну, сыт же…

К вечеру мы добились нужной доверительной вероятности. Иными словами, с полной надежностью фиксировали группу атомов цезия, которых в реальности не существовало. То есть, они существовали, конечно, но не в нашей реальности, не в нашем мире, а в другом, и мы, по идее, могли – потом, конечно, когда построим более совершенный интерферометр – даже сказать, в какой точке иного мира эта группа атомов находится. А находиться она могла только в камере точно такого же интерферометра в точно такой же лаборатории в точно таком же Цюрихе… И кто-то, то есть, не кто-то, а именно мы, наблюдали там странный процесс исчезновения вполне материальной группы атомов цезия – у них датчики ничего не фиксировали, а у нас…

Когда интерферометр выключили и результаты занесли в компьютер, я осторожно расспросил сначала Вальтера, потом Дину, Корнеля и остальных. Ничего. То ли они решительно ничего не почувствовали, абсолютно ничего не вспомнили, то ли каждый решил помалкивать, не желая прослыть не вполне адекватным. На завтра и на весь последующий месяц мы не планировали ничего нового – нужно было еще много раз повторить тот же эксперимент, закрепить результат. Убедиться, что результат стабилен.

Как бы то ни было, домой я вернулся с ощущением ожидаемого ужаса. Наверно, нужно было развеяться, пригласить кого-нибудь в ресторан, знакомых женщин у меня… прости, Марго, тогда я еще не… Я никуда не пошел, не смог себя заставить. Когда был на людях, когда все внимание сосредоточилось на показаниях детекторов, я не думал о другом, и память притаилась, как снайпер в засаде. А вечером, оставшись один… Собственно, я ждал этого. До дрожи в коленях боялся, но ждал чего-то, что все равно наступит, как ни беги. Да и невозможно убежать от себя.

– Помнишь, как мы познакомились? – не удержалась Марго. Она торопила Дорнье, ждала подтверждения, и Дидро посмотрел на сестру с осуждением, но промолчал, ожидая, как и она, ответа.

– Я это и вспомнил, – кивнул Дорнье. – Осень семьдесят четвертого, набережная Орфевр, я вышел из здания полиции после трудного разговора с инспектором…

– Я тебя догнала и пошла рядом. Я приходила к брату…

– Ко мне? – воскликнул Дидро. – Когда ты ко мне приходила? На службу? О чем ты говоришь, не было такого, да тебя и не пропустили бы дальше приемной. Что за фантазии?

Марго коснулась ладони брата – указательным пальцем, будто нажала болевую точку, – и Дидро замолчал.

– К брату… – протянул Дорнье. – Не помню…

– Я тебе сказала!

– Да? Наверно. Ты пошла рядом, и я спросил… А, ну да, конечно, ты приходила к брату, иначе почему я спросил тебя: «Вы знакомы с инспектором?»

– Знакома! Можно сказать и так. Какой ты был в тот вечер милый!

– Милый! – вскричал Дидро, воздев руки к потолку.

– Я очень стеснялся, – сказал Дорнье. – Такая красивая девушка… Я очень стеснялся, – повторил он. – Пожалуй, это единственное, что я помню о том вечере. Мы пошли в кафе?

– В кафе, как же! Ты таскал меня по книжным развалам на набережной. Как я вытерпела? Тебе нужна была какая-то книга по физике, по атомной, кажется. Срочно.

– Не помню… – пробормотал Дорнье, потирая пальцами виски. – А в оперу я тебя повел? На «Самсона и Далилу».

– Н-нет, – нахмурилась Марго. – В оперу? Никогда. Терпеть не могу оперу.

– Вот как, значит… То есть… Да, это может быть. При декогеренции… Послушай, а может, ты вспомнишь…

Марго дернула плечом – жест был знакомым, и Дорнье не стал настаивать.

– Жаль, – сказала она.

– Очень жаль, – согласился Дорнье и добавил: – Но ведь еще есть время? В том смысле, что мы…

Дидро переводил взгляд с сестры на физика. Он понимал, о чем они говорят. Он представлял даже, что его ждет, когда Марго уйдет, и он на старости лет останется совсем одиноким. Как повернулась жизнь… С другой стороны, у него ведь была Этель, были восемнадцать лет любви, а Марго и этого не было дано, всю жизнь одна, и, если хотя бы сейчас ей улыбнулось возможное счастье…

«Господи, – подумал Дидро, – о чем я? Она же только два часа назад впервые увидела этого человека, ничего о нем не знает, а влюбилась, как кошка».

«А если, – подумал он, – они действительно вспомнили, как познакомились сорок лет назад, и все это время…»

Все это время Марго не оставляла брата. Сначала жила неподалеку, а когда умерла Этель, переехала к Мишелю, и они помогали друг другу избавляться от стрессов. Так было, что бы эти двое ни рассказывали сейчас. Марго не может уйти, когда…

Когда что?

К тому же Дорнье – убийца.

Дидро понял, что все смотрят на него: Дорнье – с интересом ученого, увидевшего странное показание прибора, Марго – с ласковой надеждой (никуда она не уйдет, это невозможно!), а Мельяр – с ироническим скептицизмом. Дидро понимал, чего они все хотят от него, но вспомнить больше того, что ему уже открыла память, не мог. Память никогда не показывает то, что хочешь вспомнить именно сейчас.

Да?

Может, три взгляда, столкнувшись в пространстве, усилили друг друга. Могло такое быть? Дидро был уверен, что – да. Взгляды, от которых он хотел отгородиться ладонями, вызвали в его мозгу движение мысли, памяти, вернули туда, где он…

Никогда не был. Или…

В тот вечер Марго вернулась домой поздно, и Этель нервничала – жена всегда нервничала больше самого Дидро, когда Марго где-то задерживалась. Он ворчал: «Она взрослая женщина, а ты присматриваешь за ней, как за ребенком». – «Марго всегда звонит, когда возвращается домой. Мишель, ты лучше меня знаешь, что творится сейчас в Париже, особенно по вечерам». – «Ничего не творится, – упирался он. – С беспорядками покончено…» Они спорили, пока не услышали телефонный звонок. «Мишель! – воскликнула Марго. – Я познакомилась с прекрасным молодым человеком! Мы гуляли и разговаривали! Он физик, он… Мишель, да ты его знаешь, ты его сегодня вызывал на допрос по делу, – она споткнулась на слове, – по делу…» – «А! – вспомнил он. – Физик! Учится в Сорбонне, пятый курс, задержали в июне, участвовал в беспорядках, три месяца условно, сегодня пришел отмечаться в последний раз и прочитал мне лекцию об… черт, все время забываю, надо будет посмотреть в протокол… а, вспомнил… уравнениях состояния!» – «Точно, он и мне рассказывал…»

Дидро тряхнул головой, будто это движение могло что-то изменить в его сознании. Не могло быть такого. В Париж он переехал в семьдесят втором. Марго сказала, что познакомилась с Дорнье в семьдесят четвертом. Студент? Сорбонна? Беспорядки?

– Что? – с участием спросил Дорнье. – Вспомнили?

– Наверняка, – встрял Мельяр, – месье Дидро вспомнил совсем не то, что вы, мой дорогой Дорнье. И не то, что который уж раз вспоминаю я.

– Могу себе представить, – тихо произнесла Марго, – что вы вспомнили.

– Вы! – вскричал Мельяр. – Да, верно. Я давно хотел перейти на «ты», но…

– Значит, – попытался резюмировать Дидро, – ты и… – он ткнул пальцем в Дорнье, – ты с ним уже… сколько… почти сорок лет? Когда вы все-таки познакомились, черт возьми?

– Комиссар, не пытайтесь связать воспоминания, – успокаивающе произнес Дорнье. –Это обрывки суперпозиции, они еще долго будут всплывать, скорее всего, хаотически. Берите пример с Марго. Она справилась, справитесь и вы.

Дидро смотрел в потолок.

– Как может быть, – спросил он, – чтобы один и тот же человек был одновременно убийцей и жертвой? Как можно убить себя, подойдя сзади и ударив по затылку камнем? Как можно потом прожить в одной пещере с собственным трупом, съесть все консервы, выпить всю воду, горланить песни, а потом исчезнуть? И при чем здесь ваша квантовая физика?

– Можно мне? – вмешался Мельяр, сбросив с себя вид усталого философа. – Пусть эти двое вспоминают, как любили друг друга, это приятные воспоминания. А я пока вам втолкую все с самого начала.

– Вы совсем запутаете комиссара своим Христом! – воскликнул Дорнье.

– Отнюдь! Это вы его запутали бесконтактными наблюдениями.

– Все началось с эксперимента…

– Все экспериментом закончилось!

Дорнье и Мельяр сцепились взглядами. Дидро показалось, что между ними, такими разными и такими похожими, произошла краткая дуэль на лазерных мечах. Он видел такое в «Звездных войнах», а сейчас в реальности: взгляды скрещивались, отскакивали друг от друга, сходились …

– Хорошо, – сказал Дорнье, отведя взгляд к вящему удовлетворению Мельяра. – Нам с Марго действительно есть что вспомнить. Разное. Дорогая…

– Пойдем на кухню, – Марго крепко держала Дорнье за локоть и не собиралась отпускать, – и выпьем коньяку.

– С лимонной корочкой, – подхватил Дорнье.

Когда за ними захлопнулась дверь, Мельяр перетащил кресло-качалку ближе к креслу Дидро и сел так, что колени их соприкасались, Дидро попытался отодвинуться, Мельяр был ему неприятен, но тот только усмехнулся и сказал:

– Никуда вы от меня не денетесь. И слушайте внимательно. Дорнье почему-то считает, что декогеренция происходит мгновенно, и воображает, что все уже закончилось. А на самом деле это довольно длительный процесс, частично мы все еще в состоянии суперпозиции, как бы странно это ни выглядело с точки зрения современной квантовой теории.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Дидро.

– Попросить Марго принести кофе, или вы сначала послушаете старого философа?

– Вы тоже… – У Дидро перехватило дыхание. – Вы тоже давно знакомы с…

– С вашей сестрой? Думаю, с Дорнье она познакомилась позже, – усмехнулся Мельяр, – хотя, как можно сравнивать? В суперпозиции мы и в детстве играли вместе, и вообще никогда не были знакомы, и… вы будете слушать?

– Буду, – согласился Дидро и закрыл ладонями уши.

– Нормальная реакция, – одобрил Мельяр, ехидно усмехнувшись. – Так вы будете лучше слышать, поскольку в плотных телах звук распространяется лучше, чем в воздухе. Это кажется вам странным, но…

Он прикрыл рот ладонью, что-то прошептал, и, к своему удивлению, Дидро прекрасно расслышал: «Медленно вы вспоминаете, комиссар, а времени осталось мало».

– Что? – переспросил Дидро. – Какого времени?

Он прислушался: из кухни донесся взрыв смеха, Марго что-то быстро и громко сказала, Дорнье ее перебил, и они опять начали смеяться.

– Обычного времени, какого еще? – занудным тоном сказал Мельяр.

– И что тогда?

– Кто знает! Совершенно неисследованное поле. Вы будете слушать?