МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15)

– Помолчи, Марго, – произнес Дорнье, а Мельяр что-то пробурчал под нос. – Он начал вспоминать, не мешай. Он должен сам сложить пазл.

– Сам, – пробормотал Дидро, все глубже погружаясь то ли в глаза Марго, то ли в себя, того, каким он был и каким не был. Ему показалось – это было неприятное ощущение, хотя и быстро прошедшее, – будто он одновременно жив и мертв, здесь и там, тогда и теперь. Мелькнуло воспоминание о когда-то где-то прочитанном – то ли в журнале, то ли в газете. «Кошка Шредингера существует одновременно во всех своих состояниях, она и жива, и мертва, и это физическая реальность, а не ожидание увидеть ее живой или мертвой. Это называется суперпозицией».

– Кошка Шредингера? – Дидро произнес эти слова вслух, хотя они не имели отношения ни к чему, происходившему в этой комнате и в этой пещере.

– Вот! – воскликнул Мельяр, и голос его будто толкнул Дидро в спину, он еще ниже наклонился к Марго и еще глубже заглянул в темную воронку ее взгляда. – Вот! Вы слышали? Дальше, Дидро, дальше, вы на верном пути!

Дидро наклонился слишком сильно и упал перед Марго на колени, но ощущение было таким, будто он поднялся и отступил на шаг.

– Иисус… – бормотал за его спиной Мельяр. – Это точка бифуркации. То есть, одна из множества, но самая важная для человечества. Иисус – как кошка Шредингера, да. Состояние суперпозиции. Добро и зло всегда существовали в суперпозиции, как иначе?

Дидро заставил себя подняться и упасть в кресло, но не мог покинуть пещеру, и не потому, что там был труп и там был живой Дорнье… то есть Понсель… Заныло в затылке. Поднялось давление – признаки были ему знакомы, но он почему-то не был уверен, что болит именно его затылок и именно сейчас.

– Выбор между добром и злом – фундаментальный закон мироздания, а физики – подавно, – растягивая звуки, продолжал Мельяр.

– Нравственный, – поправил Дидро. Добро и зло. Выбор. Нравственный выбор, доверенный Богом человеку.

– Нравственным этот закон стал, потому что в те времена человек не имел представления не только о физике мироздания, но даже о том, что все состоит из атомов.

Звуки рождались в голове Дидро, но быстро умирали, рассеивались, не удерживались в сознании. Он смертельно устал от этого морока, и усталость сделала то, чего не смогло сделать сознание: морок отступил, и пещера, которую он только что видел так же ясно, как обои на стене комнаты, растворилась, как растворяется мир в тумане. Память осталась, куда ж ей было деться, но стала именно памятью, а не реальностью, какой была еще минуту назад.

– Я устал, – сказал Дидро.

– Да-да, – немедленно согласился Мельяр, прервав какую-то длинную фразу. – Все мы устали. Но главное произошло, так что можно расслабиться. Боюсь, впрочем, что ненадолго.

– Кофе остыл, и пить его невозможно. Я приготовлю тосты, – сказала Марго и, не глядя на брата, встала и пошла из комнаты.

– Когда электрон выбирает один результат взаимодействия из множества возможных, это чисто физический выбор реальности, верно? – бормотал Мельяр, неизвестно к кому обращаясь. – Нравственность тут ни при чем. А между тем именно это есть первичный, не замутненный привходящими идеями, онтологический выбор…

– Ах, оставьте! – дернул плечом Дорнье. – Редукционизм, доведенный до абсурда, вот что это! Ну, полетит электрон влево или вправо. И что? Вправо – это добро, это хорошо, а влево – дурно? А если под углом в тридцать два градуса? Тогда как? Частично хорошо, а частично плохо?

– Частично хорошо, частично плохо, – повторил Мельяр. – В том-то и дело. Помните… Впрочем, может, и не помните. Ваши коллеги драли глотки, обсуждая, где заканчивается квантовый мир и начинается классический. Два атома – это, конечно, мир квантовых законов. Десять или сто пятьдесят – тоже. А десять миллиардов? Сколько нужно атомов собрать вместе, чтобы система стала вести себя не как квантовый объект, а как классический? Когда камень становится камнем, а не набором атомов?

– Не разводите демагогию, – отрезал Дорнье. – Господин дивизионный комиссар и без ваших рассуждений не может вспомнить, на каком он свете.

– Без этих рассуждений, господин дивизионный комиссар, – Мельяр обращался к Дидро, но это никак не отражалось ни на его мимике, ни на движениях, – вы вспомните только то, что уже вспомнили. Может, вытащите из памяти забытые детали. Скажем, как поспорили в тот первый вечер на плато с доктором Леру. Он утверждал, что яркая звезда над западным горизонтом – Венера, а вы были уверены, что Юпитер.

Дидро вспомнил. Да, поспорили, и довольно яростно – видимо, обоим нужно было выплеснуть накопившуюся за день внутреннюю энергию. Он давно об этом эпизоде забыл, а сейчас будто оказался на плато, метрах в ста от входа в пещеру. Небо после заката еще не потеряло своих цветов – от пылающего оранжевого над горами до густо фиолетового в вышине, – и между небом и землей сверкала ослепительно белая жемчужина. Венера, конечно.

– Венера, конечно, – сказал Дидро.

– Да? – Мельяр широко раскрыл глаза, уставился на комиссара и даже наклонился к нему, заглядывая в лицо. – Венера, говорите? Точно?

– Точ… – начал Дидро. Леру действовал ему на нервы: все время вытирал пальцем только ему видимое пятнышко на правом рукаве около локтя. В конце концов, Дидро не выдержал: «Да хватит вам, сколько можно тереть? Дырку протрете!» Леру отреагировал излишне эмоционально, оба они в тот день были взвинчены, но… черт возьми, в небе действительно сверкала Венера, какой еще Юпитер, инспектор и не знал такой планеты, вечером для него на небе не могло быть ничего, кроме Венеры, потому он и злился, когда доктор, в пику ему приплел какой-то Юпитер.

Но…

Может, действительно…

Скорее даже точно. Почему он вспомнил Венеру? Юпитер это был, никаких сомнений, потому что Венера незадолго до того зашла, покатилась по склону далекой горы и канула в пропасть.

– Ага, – с удовлетворением произнес Мельяр. – Вот и славно.

– Но почему? – сам у себя спросил Дидро. – Я вспомнил тот вечер. Будто это было вчера… Нет, прямо сейчас. Венера. И вдруг, будто сменился кадр: Юпитер. В небе не изменилось ничего, а эмоции, ощущения… Странно: я помню абсолютно точно и то, и другое.

– И третье, и четвертое, и сотое, – подал голос Дорнье. – Вы воображаете, что каждую минуту выбираете будущее – съесть тост, что приготовит Марго, или попросить ее достать бутылку «Наполеона»… Но, кроме того, вы каждое мгновение выбираете, какой вариант из хранящихся в вашей памяти извлечь и вспомнить.

– Да ну? – Дидро не скрывал сарказма. – Я помню, сейчас вспомнил: допрашивал я как-то Плуэна, был в восьмидесятые годы известный в определенных кругах мерзавец, рэкетом занимался, взяли его на жареном, все доказательства у меня, я его спрашиваю, будет он и дальше отпираться или подпишет, а он, это меня тогда поразило, взял бумагу, посмотрел на свет и…

Дидро запнулся, удивленно хмыкнул, бросил на Дорнье взгляд, полный недоумения, губы его шевелились, будто он то ли что-то проговаривал про себя, то ли в буквальном смысле пережевывал пришедшую в голову мысль. Прожевал, проглотил и посмотрел на Мельяра, ожидая от того поддержки. Напрасно, конечно.

– Ну! – Дорнье нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Спокойно, – пробормотал Мельяр, все прекрасно слышавший. – Пусть он сам…

– Странно, – упавшим голосом проговорил Дидро. – Я помню, как Плуэн бумагу разорвал и стал запихивать в рот – изображал психоз. Помню, помню! И вспомнил сейчас, тоже вижу ясно, будто только что было… Он аккуратно кладет лист на стол, тянется к ручке, берет двумя пальцами, будто червяка, кривится, не хочет, но подписывает. И говорит: «Ваша взяла, инспектор». Но… нет… а все-таки…

– Больше трех параллельных воспоминаний память не выдерживает, – деловито заявил Дорнье. – Точнее, не так: память-то выдерживает все, сколько их существует, варианты реальности.

– Ну уж… – пробормотал Мельяр.

– А вот каналы воспроизведения ограничены. Пропускная способность невелика, это все-таки химия, а не квантовая электродинамика. Поэтому два варианта вы вспомнили, а больше вряд ли получится, нужна тренировка. Юпитер или Венера. Съел или подписал. Добро или зло. Правда или ложь.

– Христос, – сказал Мельяр, – или Антихрист.

Дорнье не стал перечить. Смотрел на Дидро и ждал. Смотрел и ждал. Будто врач, сделавший больному инъекцию новокаина и дожидавшийся, когда лекарство начнет действовать.

Дождался.

Открылась дверь, Марго, обвела мужчин взглядом, который Дидро успел перехватить лишь на мгновение и не сумел удержать, привлечь внимание.

– Что тут у вас? – спросила Марго. – А… Понятно.

Что такого она сказала? Раздумывать над ее словами Дидро стал значительно позже, а в тот момент он захлебнулся. Дыхание прервалось, воздух застрял в трахее, и все бессмысленно поменялось местами: пол оказался сверху, люстра торчала из паркетных плиток, изумленная собственным положением, диван, журнальный столик, шкафы и все, что в них было, завертелось, закружилось и… «И помчалось колесом», – пришла на ум странная фраза. Дидро никогда прежде ее не слышал, но был уверен, что знал фразу с детства, и это была строчка из русского стихотворения. Он не знал русского. Как-то допрашивал задержанного за драку в кафе эмигранта, и пришлось вызывать переводчика, потому что тот ничего не понимал по-французски, хотя жил в Париже, как выяснилось из документов, уже три месяца.

Дышать было невозможно, и Дидро перестал. Видеть окружавший хаос было невозможно, и Дидро перестал видеть. В ушах звенело, и он закрыл уши воображаемыми ладонями, отчего звенеть перестало, но возник шепот. Шептали сотни голосов на разных языках, понять было невозможно, и, когда шепот слился в белый шум, Дидро различил на этом фоне свое имя, произнесенное голосом Марго.

Если с появлением Марго начался хаос, то ее голос хаос и прекратил.

В ушах звенело, но теперь это был тихий звон тишины. Сердце бешено стучало, и Дидро подумал, что нужно срочно проглотить таблетку, иначе инфаркт, больница, смерть…

Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним сестру. В глазах Марго стояли слезы, губы дрожали, она вложила ему в рот таблетку, и он рефлекторно проглотил, а потом запил водой из стакана, возникшего неизвестно откуда. Вдохнул и выдохнул всей грудью, будто впервые в жизни.

– Страшное дело – суперпозиция, – услышал он голос Дорнье. – Белый шум сознания.

Дидро нащупал под головой подушку, увидел над собой потолок, люстра висела там же, где всегда, и мебель стояла на своих местах. Марго сидела на краешке дивана и смотрела на брата с любовью и надеждой, он легко прочитал это в ее взгляде и успокоено проговорил, будто всегда знал:

– Он хороший человек, Марго, ты будешь с ним счастлива.

С кем? Он знал, но не хотел вспоминать: понимал, что память вскрывать нельзя, все равно что сдирать повязку с только что обработанной раны.

Марго расплакалась, и он видел, что это слезы радости. Странно: никогда прежде не видел, как женщины плачут от счастья. Столько лет прожил…

– Ну, все, – проговорил Дорнье. – Вам, Дидро, будет проще: мы рядом, а я-то был один и ничего не понимал. И Марго была одна, но она хотя бы чувствовала, что мы неподалеку. А этот… ему и понимать не надо, он с этим родился.

Марго промокнула глаза бумажной салфеткой из пачки, лежавшей на столике. Старалась не повредить тушь, но, конечно, растерла, и по щеке потекла краска, будто у паяца в опере Леонкавалло, единственной, которую Дидро видел в театре, а не по телевизору.

Он приподнялся на локте, прислушался к ощущениям – нигде не болело, дышалось свободно – и сел, протянул к Марго руку и хотел, как в детстве, провести ладонью по щеке. Но Дорнье его опередил: опустился на колени, взял щеки Марго в ладони и медленно, с удовольствием слизал потеки туши, протер губы все той же салфеткой и поцеловал Марго сначала в оба глаза, потом в покрасневший от слез нос, и наконец – в губы, которые она с готовностью подставила. Дидро послышалась музыка, его любимый Дассен. Музыка звучала не сейчас, это он понял сразу. Музыка звучала из прошлого, из шестьдесят девятого года, когда он с Этель и Марго были на концерте в «Олимпии» и отбили все ладони, а Этель охрипла.

«Я вспомнил», – с удовлетворением подумал он. Значит, рана в памяти зажила и можно снять повязку.

– Осторожно, – пробурчал Мельяр и погрозил пальцем.

Дидро и сам понимал, что с памятью лучше не шутить. Но знал он еще, что пазл сложился, и больше всего сейчас хотел понять – как. Как выглядит картина.

– Осторожно, – повторил Мельяр. – Суперпозиция распалась.

Дидро не первый раз сегодня слышал это слово. Не знал, что оно означает, но почему-то воспринимал как очень личное, имевшее прямое отношение к нему, к Марго, к этой паре психов – Дорнье и Мельяру, – но главное: слово было связано с убийством в пещере и полностью его объясняло.

И еще объясняло, почему зло отличается от добра, почему с самого начала он терпеть не мог засушенного, вялого, терпеливого Мельяра…

Что он говорил о Христе?

При чем здесь Христос?

Дидро поплелся к бару и налил себе полный стакан «Наполеона». Бутылка стояла там лет уже пять. Врачи запретили Дидро пить, и он выполнял предписание, разве что раз в году, в день, когда умерла Этель, позволял себе пригубить рюмку, граммов тридцать, чисто символически, только чтобы ощутить на губах знакомый вкус и вспомнить…

«Я умру от целого стакана!»

Он выпил залпом под недоуменным взглядом Марго и внимательным – Дорнье. Мельяр никак не отреагировал, занятый своими мыслями. Горячая волна прошла по пищеводу, дыхание на секунду прервалось. Дидро прислушался к себе. Ничего. Сердце не сбилось с ритма, глаза не заслезились, как это бывало в молодости, и только на краю сознания, будто боковым зрением он разглядел вопрос, который тут же, не думая, задал взявшему стакан из его руки Дорнье:

– Давно это вы с Марго?..

Дорнье одной рукой обнимал Марго, глядевшую на него с немым восхищением, в другой руке у него был стакан, и Дидро показалось, будто у физика возникла третья, невидимая рука, которой он хлопнул комиссара по плечу, как друга, задавшего нескромный, но уместный в данных обстоятельствах вопрос. Хлопок был силен, комиссар, плохо державшийся на ногах после выпитого, пошатнулся и, нащупав позади себя кресло, опустился в него, а точнее – грохнулся.

В разверзшейся на секунду памяти Дидро увидел себя и Марго в компании Дорнье, они втроем шли по Елисейским полям в сторону Триумфальной арки и обсуждали, какое платье купить в магазине Брежье. Марго говорила, что платье должно быть единственным, Дорнье настаивал на том, что платье должно быть дорогим, а Дидро утверждал, что все это чепуха, и платье просто должно быть к лицу его любимой сестре.

– Семьдесят второй! – воскликнул он. – Меня в том году перевели, наконец, в Париж, хорошее было время!

Дорнье отлепился от Марго и сел перед комиссаром на пол, скрестив ноги. «Он еще способен на такие подвиги, – с уважением подумал Дидро. – Мне бы ни за что так не сесть, давно нет прежней гибкости».

– Прекрасно! – улыбнулся Дорнье. – Именно семьдесят второй. Не везде, правда, но в большинстве случаев. Теперь я могу разложить пазл на элементы, мы вместе их соберем, и все станет ясно.

– И настанет конец света, – подал голос Мельяр.

– Закончится процесс декогеренция, вот и все, – отмахнулся Дорнье. – Для кого-то действительно конец света. Надеюсь, не для нас.

Мельяр пожал плечами. Марго встала за спиной Дорнье, положила ладони ему на плечи, и он, склонив голову, поцеловал ей большой палец – единственный, до которого мог дотянуться губами.

– Первый элемент пазла, – начал он, – наши эксперименты по бесконтактным измерениям. Мы довели надежность обнаружения необнаружимых объектов до девяноста восьми процентов, это и привело к качественному скачку.

Эти слова, утром показавшиеся Дидро китайской речью, были ему сейчас понятны. Каждое слово стояло на своем месте. Дидро воспринимал слова Дорнье как поэтический текст, понятный не разуму и даже не чувству, а чему-то в душе, воспринимающему мир непосредственно, без подпорок и подсказок в виде эмоций, текстов и даже сознания.

– Поль, – тихо сказала Марго. – Рассказывай для меня, хорошо? Про твой эксперимент.

Дорнье улыбнулся и приподнялся, чтобы поцеловать Марго в губы.

– Хорошо, милая, – сказал он. – Устройство интерферометра довольно сложное, но есть приборы и посложнее. Принцип же такой. Как можно обнаружить черную кошку в черной комнате? В классической физике есть только один способ: нужно направить на кошку луч света или хотя бы один-единственный фотон. Он отразится от кошки, попадет в детектор, так вы и узнаете, что кошка в комнате имеется. А если фотон не попал в кошку? Вы никогда не сможете сказать: есть ли черная кошка в черной комнате. Это верно, но только в классической интерпретации. В квантовой физике все не так. Вы ставите в черной комнате излучатель света. Фотоны могут попасть в кошку, могут не попасть, могут вернуться к регистрирующему прибору, могут не вернуться. Но вы в любом случае можете с определенной вероятностью сказать, есть кошка в комнате или нет. Даже если ни один фотон от кошки не отразился и в детектор не попал. Вы можете сказать, есть ли в комнате кошка, ничего об этом не зная. Это выглядит как магия, хотя ничего сверхъестественного, конечно, нет. Только квантовая механика. Такие опыты проводили и до нас, а нам удалось довести вероятность обнаружения невидимых объектов до девяноста восьми процентов. Мы понимали, как могут использовать прибор, с помощью которого можно увидеть невидимое, даже, кстати, если оно находится в другой части планеты или в туманности Андромеды.

Все результаты опубликованы в ведущих физических журналах. Никто не обнаружил ошибок, но и поверить было трудно. Точнее, не поверить – в физике ничего не решается верой или неверием, – а интерпретировать, создать теорию явления. Пытались объяснить результат с помощью стандартной квантовой механики, но только все запутали. Тогда привлекли многомировую теорию Эверетта, к которой большинство физиков в то время относилось как к экстравагантной и недоказуемой. А оказалось: доказательство перед нами. Мы наблюдали то, чего наблюдать не могли, и получалось это только потому, что существует множество миров, в каждом из которых некто Дорнье со своей группой проводит такой же опыт. И наблюдаем мы объект, который находится не в нашей, а в другой реальности.

На семинарах мы рассуждали о том, что изменится, когда «квантовые визоры» станут продавать в компьютерных салонах, и квантовая магия войдет в быт. Мне казалось, что это произойдет быстро: сегодня у нас единственный прибор, способный обнаружить то, что обнаружить невозможно, но ведь ничего принципиально сложного в нашем интерферометре нет. Иная идеология, никто раньше так не делал, ну и что?

Ревнивая жена теперь будет точно знать, где находится ее незадачливый муж. Правда, знать она будет о том, что происходит с ее мужем в одной из бесконечного числа реальностей, а муж, вернувшись под утро со следами помады на щеке, когда супруга предъявит ему видеозапись с «квантового визора», всегда сможет сказать, что так нехорошо повел себя его двойник в иной реальности, а сам-то он ни сном, ни духом… Помада?.. Начальница отдела сбыта поцеловала, услышав, что фирма в последнем квартале заработала втрое больше, чем рассчитывала. Служебный поцелуй, всего лишь!

Так мы рассуждали, не принимая во внимание другой аспект проблемы квантового видения. Другое объяснение наших результатов.

И даже когда у меня появились воспоминания о событиях, которых не было в моей жизни, я не сразу понял, откуда что идет. Может, если бы мы прекратили опыты… Хотя, нет, это уже ничего не могло изменить. Когда меняется мир, он меняется необратимо.

В тот день я отправился в библиотеку почитать газеты – собирал материал для научно-популярной статьи. В файлах трехлетней давности увидел фотографию и, как мне показалось, узнал человека. На пенсию уходил дивизионный комиссар Дидро. Я его помнил. Откуда? Почему?

На следующее утро, бреясь в ванной перед зеркалом, я вспомнил, как много лет назад в моей жизни произошло страшное. Воспоминание было эмоциональным, я вспомнил ужас, охвативший меня, когда я… Что? Я уронил бритву и стоял, глядя на себя в зеркало и не узнавая.

Весь день я думал об этом. Пытался вспомнить, что это могло быть. Что пряталось в памяти и, попытавшись вырваться, потерпело – слава Богу – неудачу?

Я еще не связывал свой утренний ужас с нашими экспериментами. Да и почему должен был связывать?

Вернулся домой с работы за полночь, уставший, но очень довольный: нам удалось подтвердить результат, надежность эксперимента увеличилась до девяноста девяти процентов.

Пошел под душ и, раздевшись, случайно бросил взгляд в зеркало…

Боже… Я вспомнил! Сначала – свой утренний ужас. Мгновение спустя – ощущение решимости и необходимости. Так оно и вспоминалось, в такой последовательности. Сначала эмоция, потом ощущение, и только потом картинка, в которой я сначала ничего не понял, потому что вспомнил ощущение темноты…

– О, Господи! – пробормотала Марго.

– С тобой, – сказал Дорнье, – происходило так же?

Марго кивнула.

– Но ты не ставила опытов по квантовой магии.

– Я вспомнила, потому что…

Ответа она не знала и беспомощно заглянула в глаза Дорнье.

– Потому что, – сказал он, – произошла декогеренция, суперпозиция распалась…

– Эй! – вскричал Дидро. – Что вы там говорили о темноте?