МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15)

Мельяр хмыкнул и пробормотал что-то неразборчивое.

– Что вы сказали? – переспросил Дидро.

Мельяр открыл один глаз, буркнул «Я, кто еще?» и смежил веки.

Дидро демонстративно положил телефон на подлокотник кресла. Чтобы позвонить дежурному в комиссариат, нужно нажать и удерживать кнопку 4, на ней Дидро и держал палец. Будет ли у него возможность говорить – вот вопрос. Крикнуть «помогите!», впрочем, он успеет, а дежурный сообразит отправить наряд незамедлительно.

– Тут все – физика и только физика, – сказал Дорнье, проследив за манипуляциями Дидро с телефоном. – Декогеренция суперпозиции. Шредингеровские коты, постучавшие в стенку ящика.

«Если позвонить дежурному, – подумал Дидро, – и попытаться задержать Дорнье до приезда патруля, будет ли Мельяр, что бы он собой ни представлял, на моей стороне? Кому поможет – мне или Дорнье?»

Дидро досчитал до двенадцати и произнес:

– Физика, значит? И никакой логики? Вернемся, в таком случае, к обычному порядку. Я задаю вопрос, вы отвечаете – именно на тот вопрос, который я задаю, как бы вам ни хотелось поговорить о другом. Понятно?

– Так я вроде… Хорошо. Понятно. Спрашивайте.

– Меня интересует только убийство Понселя. Мотив, способ, подозреваемый, доказательства. Никаких абстрактных рассуждений. И если на вопрос можно ответить «да» или «нет», так и отвечайте: «да» или «нет».

Дорнье кивнул.

– Вы были знакомы с убитым?

Дорнье дернулся и ошарашено посмотрел на комиссара, но тут же отвел взгляд.

– Да.

– Когда вы с ним познакомились?

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– Какого… Повторите!

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– Дорнье, у меня хорошая память, и я к тому же освежил кое-какие даты, пролистав дело в архиве. Дата, которую вы назвали, – день рождения покойного.

– Естественно.

– А вы еще спросите, – подал неожиданно голос Мельяр, – когда родился…

– Помолчите! Вы знали Понселя со дня его рождения? Когда вы родились?

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– В один день? Любопытно. – Комиссар махнул рукой на Мельяра, подававшего какие-то знаки. Вопрос вертелся у Дидро на губах, но задать его мешало ощущение ожидаемого краха всего, на чем строилось его мировоззрение. Вопрос был единственно возможным и полностью бессмысленным.

– Хорошо. – Дидро облизал пересохшие губы. – Учитывая те пять сигма… Такие совпадения… Вы были братьями-близнецами?

Мельяр хмыкнул и всплеснул руками, давая понять, что поражен тупостью полицейского. Ему весь пазл сложили, а он…

– Мы не братья, – коротко отозвался Дорнье.

– Вы знакомы с общего дня рождения. У вас одни и те же отличительные признаки. Я повторяю вопрос: он был вашим братом?

– Я же сказал: нет! Он…

– Отвечайте только на вопросы! Вы знаете, кто его убил?

– Теперь знаю.

– Кто?

– Я вам уже сказал.

– О, Христос! – пробормотал Мельяр.

– Вы не могли этого сделать. У вас алиби.

– Да, ну и что?

– Вы умеете раздваиваться? – Вопрос вырвался непроизвольно, Дидро не собирался ни шутить с физиком, ни иронизировать, он знал, что ответ не будет соответствовать истине, много раз встречался с приемом, когда подозреваемый запутывал следствие. Дидро давно научился отделять мух от котлет, ложь от правды. Он хотел задать другой вопрос, но вырвался этот. Вырвался из подсознания, у которого нет логических путей, а чистая интуиция.

– Нет, – сказал Дорнье. – Раздваиваться я не умею, я не Дэвид Копперфильд.

– Вы утверждаете, что убили Понселя. И вы утверждаете, что в то лето не покидали Париж. В каком случае вы лжете?

– Я говорю правду.

– И утверждаете, что не умеете раздваиваться? – Дидро полагал, что в его вопросе звучит ирония или сарказм, но сам расслышал одну лишь великую усталость и желание выставить обоих из дома и никогда их больше не видеть. Но он боялся. Сейчас Дидро полностью отдавал себе в этом отчет. Он боялся остаться наедине с Марго, собственной сестрой, давно ставшей его вторым «я». Прежде, чем говорить с ней, он должен был сложить пазл.

– Нет, конечно, не умею. Я не…

– Я уже слышал, вы не Копперфильд.

– И даже не Гудини.

– Вы использовали какую-то аппаратуру? Изобретение, помогающее вам убить на расстоянии?

– Господин дивизионный комиссар, вы задаете не те вопросы!

– А вы, хоть и физик, не можете ответить.

– Чтобы правильно ответить, – подал голос Мельяр, – нужно сначала объяснить разницу между добром и злом в физическом, а не в этическом смысле.

– Мы не на философском диспуте! Кто убил Понселя?

– Я, – пожал плечами Мельяр.

– Я, – отрезал Дорнье.

– Я, – услышал Дидро, обернулся, и сердце его ухнуло: в двери стояла Марго. В руках она держала поднос, на котором стояли четыре чашки с дымившимся кофе, и комиссар подумал, что никто, лучше нее, кофе готовить не умеет. Почему он подумал об этом, а не о том, что три человека, в том числе его любимая сестра, несут совершеннейшую чушь? Марго-то уж точно.

– Марго, – устало произнес комиссар. – Ты слышала наш разговор? Вопрос точно слышала, я только не понимаю, почему ты выгораживаешь кого-то из них. Они все запутали донельзя, ты-то зачем в это встреваешь?

Марго поставила поднос на журнальный столик, отошла к окну и встала рядом с Дорнье. Физик обернулся и взял Марго за руку. «Нет! – подумал Дидро. – Только я могу держать тебя за руку, только я!»

– Мишель, – сказала Марго, – пока я готовила кофе, все вспомнила.

– Сложила пазл? – саркастически заметил Дидро. Он достаточно знал сестру, чтобы понять: она говорит правду. И Мельяр говорит правду. И Дорнье говорит чистую правду.

– В общем, да, сложила, – произнесла Марго, глядя не на брата, а на Дорнье, который в ответ улыбнулся, кивнул и пожал плечами.

Господи, и она туда же.

– Дорнье убил Понселя. Мельяр убил Понселя. Ты… Ах! Понсель наверняка тоже кого-то убил.

Сейчас он услышит сказку. Только в сказке трое волшебников (двое злых и одна, безусловно, добрая) могли, находясь в разных городах, убить четвертого, который убил сам себя.

– Естественно, – тягучим голосом произнес Мельяр, будто прочитав мысли Дидро.

– Время идет, – добавил он, – и все может плохо кончиться. Очень плохо.

– О чем вы?

– Кто-то здесь умрет. Сегодня. Скоро. Впрочем, ладно. Молчу.

– Это угроза? – спросил Дидро.

Мельяр покачал головой и погрузился в привычное раздумье.

С Дидро происходило странное. Слова Мельяра произвели на него гипнотическое действие. Голова стала тяжелой, глаза захотели закрыться, Дидро подумал, что придется поддерживать веки пальцами, и эта мысль ввергла его в никогда не испытанное состояние.

Он прекрасно понимал, что сидит в кресле, ладони на подлокотниках, палец на кнопке мобильника, голова опирается на подголовник. В то же время он находился на плато перед пещерой, был прохладный, но ясный летний день.

Он смотрел в глубину пещеры. Еще не вошел, но знал, что должен войти первым и никого не впускать, пока все не осмотрит, хотя студенты уже входили и натоптали, и что-то наверняка трогали. Он не вспомнил эти свои мысли – он снова их подумал. Не воспоминание это было, а реальность, в которую он вернулся, странным образом ощущая и тепло подлокотников, и прохладу утреннего воздуха. Он увидел движение внутри пещеры – и это точно была не воспоминание, потому что ТОГДА ничто в темноте не двигалось. В пещере находилось что-то, к чему он не хотел прикасаться, но к чему его тянуло. Пугало и притягивало, зазывало и отталкивало.

Дидро шагнул. Это оказалось не так-то просто, сидя в кресле: возникло неприятное ощущение, которое он не мог ни определить, ни отогнать. Он крепче ухватился за подлокотники и сделал еще шаг. Пещера звала его, и он шел на зов, зная: то, что он увидит, станет для него не просто шоком, но чем-то более страшным, чем шок, более невероятным, чем призрак отца, явившийся ему однажды в детстве, когда он проснулся ночью от непонятного возбуждения и увидел на фоне светлевшего окна еще более светлый силуэт, в котором не мог не узнать мужчину, у которого он год назад сидел на коленях и слушал страшную и веселую сказку. Призрак исчез спустя пару секунд, а ощущение осталось на всю жизнь и сейчас повторялось.

Там двигалась смерть. Призрак смерти? Или она сама?

Чушь. Но кто-то двигался там, в темноте.

Дидро еще крепче вцепился в подлокотники и включил фонарик, отобравший у темноты лишь мелкие камни у входа. Но движение в глубине прекратилось, а может, из-за светового контраста стало невидимо, затаилось, ждало.

Помедлив, Дидро уперся ногами в пол комнаты, ощущая его неподвижную уверенность, и быстрым шагом (пусть студенты не подумают, что он колеблется) вошел в разверстый зев, будто в пасть левиафана.

Ощущение, которое Дидро так и не смог определить, отпустило его мгновенно. Просто пещера, каких сотни в этих горах. Он подался вперед, обхватил руками колени, отпустив, наконец, подлокотники, которые, как ему показалось, облегченно вздохнули (или это был вздох Дорнье?). Повел лучом фонарика вдоль стен (сухо, хотя в воздухе стояла едва ощутимая сырость), осветил пол (несколько рюкзаков, разложенная салфетка с остатками еды, раскрытый спальник), а чуть дальше… Как и сказали студенты. Тело их товарища лежало на левом боку, рана в затылке хорошо была видна в ярком луче фонарика. Крепкий удар, и камень, которым кто-то нанес рану, должен быть где-то здесь.

Дидро обошел труп, чтобы посмотреть мертвецу в лицо.

Дорнье, да.

Как, сказали студенты, звали их товарища? Понсель?

В движении воздуха, принесшего тление, Дидро ощутил что-то еще. Живое. Человеческое. Знакомое.

Запах парфюма, мужской одеколон, который он терпеть не мог и которым пропах, как ему порой казалось, весь полицейский участок.

Кто-то дышал ему в затылок.

Дидро медленно обернулся, подняв фонарик. Глаза были знакомые. Такие же, только живые. Как у Дорнье, лежавшего на камнях. То есть Понселя. То есть… Да бог с ним, как его зовут, как звали… Он стоял, загородив дорогу к выходу, и спокойно смотрел, как полицейский хватает ртом затхлый, напоенный мертвечиной, воздух.

Камень, которым была нанесена рана, Дорнье держал в правой руке, а левую поднял и прикрыл глаза – то ли от света, то ли от взгляда Дидро.

– Ну вот, – произнес он, почему-то не открывая рта. Голос доносился то ли от стены слева, то ли от нее только отражался, а источник находился справа. Голос будто бродил по пещере и возникал то тут, то там. – Ну вот, пазл у вас сложился, наконец, господин дивизионный комиссар?

«Курсант-лейтенант», – хотел поправить Дидро, но Дорнье, стоявший перед ним, молчал, а тот, что говорил, был прав. Дивизионный комиссар, конечно. Бывший.

– Нет, – буркнул Дидро. – Наоборот. Если я что-то понимал раньше, то теперь…

Правая нога в колене затекла, и он вытянул ноги, туфли шаркнули по паркету, звук был очень тихим, но, отразившись от всех стен – в комнате и в пещере – втек Дидро в уши и застыл.

– Сколько вас, Дорнье? – спросил Дидро, не позволяя голосу звучать напряженно. – Один здесь, второй мертвый в пещере, третий в пещере живой, и я могу его…

Ладони он опять положил на подлокотники, кожа кресла давно потерлась, он ощущал пальцами ее шероховатость, и в то же время (в том же ли месте?) протянул правую руку (фонарик переложил в левую) и коснулся одежды… выше… теплой шеи, подбородка, щеки… Дорнье хмыкнул и отступил назад, сразу пропав из виду, но луч фонарика легко нашел цель, и физик отвел взгляд.

– Потрогали? – насмешливо спросил Дорнье. – Вы решили, что я призрак? Вспоминайте, друг мой.

– Камень! – потребовал Дидро и протянул руку. Или ему показалось, что протянул? Или вспомнил, как протягивал руку за камнем?

– Где можно спрятать лист? – задумчиво произнес Дорнье. – Естественно, в лесу. Я не люблю английскую литературу, но патер Браун был прав. Где можно спрятать камень? Среди других камней.

– Вы не прятали камень среди других камней. Мы здесь все перевернули.

– Когда успели? – удивился Дорнье. – Вы только что вошли. Доктор Леру ждет снаружи вашего разрешения осмотреть тело.

Дидро оглянулся. Дорнье сидел на диванчике, приложив к щекам ладони, пальцы чуть заметно вздрагивали. В обычном состоянии Дидро этого и не заметил бы, он не был мастером отмечать мелкую моторику у подследственных, больше ощущал их состояние, но сейчас пальцы Дорнье его раздражали, мешали сосредоточиться, а еще Мельяр подался вперед и смотрел на комиссара так пристально, будто у него было несколько глаз, и взгляд давил на сознание. Дидро отвернулся, но встретился взглядом с сестрой и подумал, что Марго может… должна… обязана ему помочь. Она понимала что-то, чего не мог понять он. Она поняла, а теперь сидит и смотрит, как в детстве, когда они вдвоем что-то ломали. Марго начинала пялиться на него, взглядом уговаривая взять вину на себя: ты же мальчик, ты старший брат, ты должен…

– Не надо так смотреть, – пробормотал Дидро.

– Мишель, – сказала Марго, – это действительно он.

Дидро поднялся, ощущая неуверенность в движениях. Его заносило, он не мог отделить себя здесь, в комнате, от себя здесь, в пещере, но нужно было сделать всего два шага, и он их сделал, сумев не упасть, хотя нога налетела на камень, и он споткнулся на ровном месте. Дидро склонился над сестрой, она смотрела на него снизу вверх, и его поразило ее спокойствие.

– Ты не можешь знать этого… этих…

Марго подняла правую руку и коснулась указательным пальцем его щеки. Как когда-то. Давно. И не здесь. Он твердо знал, что не здесь, хотя и помнил, как в детстве сестра прикасалась к его щеке, когда хотела чего-то добиться: нежно, осторожно, но в то же время властно. Это было, но он знал, что Марго никогда так не делала – если хотела чего-то, то брала его за руку.