МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15)

– А сейчас, – закончил Дидро, – мы перейдем улицу и поговорим у меня дома. Кофе не обещаю, оно у меня из ушей вытекает, ужин тоже, вряд ли Марго успела его приготовить, тем более, на троих – сама-то она не ужинает, сохраняет фигуру. Маргарита – моя сестра, – пояснил он, хотя никто не спрашивал у него пояснений. – Итак?

– Велосипед, – сказал Мельяр. – Я искал его.

– Ваш велосипед стоит у меня в прихожей.

– О! Тогда я в вашем распоряжении.

– Хотел бы я посмотреть… – начал Дорнье и перебил себя. – Хорошо, я тоже согласен.

* * *

Велосипед стоял, прислоненный к стене, только не слева от лестницы, а справа, под окном. Видимо, Марго переставила. Дидро думал, что при виде собственности Мельяр взволнуется. Огорчится, что руль свернут, и придется тащить велосипед в мастерскую, но Мельяр бросил на машину равнодушный взгляд, зафиксировав ее присутствие, и спросил:

– Куда?

– Направо, – показал Дидро на дверь, которая вела в гостиную. Там, конечно, было набросано всякого хлама, но, с точки зрения комиссара, проводившего в гостиной большую часть дня, и Марго, время от времени ставившей на место забытые братом предметы, все здесь было в порядке и готово к приему гостей. Дорнье сел на короткий, двое едва поместятся, диван, смахнув на пол десяток дисков с яркими обложками, и принялся, не скрывая интереса, осматриваться. Мельяр остановился, переступив порог, и оглянулся, будто хотел запомнить путь к отступлению.

– У окна вам будет удобнее, – предложил Дидро, показав на кресло-качалку, куда сам не садился лет десять, но всегда усаживал гостей, на которых хотел смотреть сверху вниз, сидя в своем любимом компьютерном кресле с просиженным сиденьем и высокой спинкой.

Мельяр прошел через комнату с таким видом, будто опасался, что из-под стола или из-за стеклянного шкафа с красивым, но основательно побитым, севрским фарфором на него выпрыгнет зверь или наемный убийца. Сел в кресло осторожно, придержав его руками, чтобы оно не начало раскачиваться, и застыл в неудобной позе.

– Я вас оставлю на пару минут, – сказал Дидро. – Переговорю с Марго насчет ужина. А вы пока…

Не договорив фразы, он вышел и тихо прикрыл дверь. Рядом было окно, скрытое со стороны гостиной непомерно разросшимся фикусом. Отсюда был прекрасно слышен любой звук, и комиссар замер. Не то чтобы он рассчитывал услышать признания (хотя не исключал и этого), но хотел знать, как связаны друг с другом его гости, и станут ли они выяснять отношения, оставшись вдвоем. Дорнье, видимо, искал в Париже именно Мельяра, а тот, в свою очередь, вряд ли случайно оказался перед домом комиссара в этот день и час.

Ничего, однако, в гостиной не происходило – во всяком случае, на слух. Кто-то – скорее всего, Дорнье – перелистывал книгу, судя по шелесту страниц. Постояв минуту, Дидро собрался было тихо отойти, но в это время кто-то кашлянул, и голос Дорнье произнес:

– Зря вы свою статью опубликовали в «Записках Аристо». Только понизили градус обсуждения и тем самым умножили зло.

Мельяр ничего не ответил, и в гостиной опять стало тихо. Постояв еще минуту и не услышав больше ни звука (даже страницы шелестеть перестали), Дидро поднялся в комнату сестры. Спустившись минут через пять, он первым делом проверил замок – почему-то ему пришло в голову, что он забыл запереть входную дверь, и гости тихо смылись. С дверью все оказалось в порядке, да и дверь в гостиную была прикрыта так, как Дидро ее оставил – никто и не подумал выйти. Ну и славно, продолжим разговор. Дидро, впрочем, впервые в своей полицейской практике, понятия не имел, как именно начатый разговор продолжить, особенно, если учесть слова о каких-то «Записках Аристо» и умножении зла. Газеты или журнала с таким названием Дидро не знал, хотя и считал себя знатоком печатного мира. Он познакомился с множеством парижских и региональных изданий, когда незадолго до выхода на пенсию занимался делом карикатуристов из «Седьмого округа» – паршивой газетенки, кичившейся своим правом, пользуясь свободой слова, печатать гадкие, но, в принципе, неподсудные статейки.

– Ужин будет через полчаса, – сказал Дидро, войдя в гостиную и застав обоих «задержанных» в тех же позах, в каких оставил. – А пока, если не возражаете, я хотел бы задать вопрос, который просится, достаточно на вас посмотреть.

– Конечно, – усмехнулся Дорнье, а Мельяр дернулся, будто получив пощечину. – Вы имеете в виду проблему пяти сигма?

Брови Мельяра поползли вверх.

– И об этом тоже, – кивнул Дидро. – Кстати, вы сказали, что теперь пазл сложился и вы точно знаете, что произошло тем летом в пещере.

– Я помню, что сказал, – вздохнул Дорнье, – но вам-то, господин дивизионный комиссар, элементы пазла неизвестны, и картинку нужно складывать с самого начала, иначе вы не поймете.

– Поэтому начать придется с определения добра и зла, – прикрывая зевок, тихо произнес Мельяр.

– А если без демагогии? – вздохнул Дидро.

– Это не демагогия! – вскинулся Мельяр.

– Каково быть одновременно жертвой и убийцей? – Дидро повернулся к Дорнье. – Ведь это вас убили в пещере?

– Да, – буркнул Дорнье и закашлялся.

– И вас тоже? – Вопрос к Мельяру.

Реакции не последовало.

– Рассказывайте, – вздохнул Дидро, – только, пожалуйста, кто-нибудь один. Как это получилось и, главное, зачем.

Мельяр опять скуклился и закрыл глаза.

– Он знает – почему, – произнес Дорнье. – Но, думаю, понятия не имеет, зачем. Потому он меня и искал…

– Не вы его?

Дорнье пропустил вопрос мимо ушей.

– Прошу вас, больше не перебивайте, комиссар, – продолжал он. – Я сам только сегодня, увидев его, – кивок в сторону Мельяра, – и его велосипед, правильно – как мне кажется – сложил все элементы этого ужасного пазла.

Мельяр приподнял брови, сумев это сделать, не открывая глаз.

– Видите ли, господин дивизионный комиссар…

– Я в отставке, Дорнье, и просил вас…

– Да, хорошо. Видите ли, Дидро, ключами к этому делу служат две вроде бы никак не связанные друг с другом вещи: наши недавние эксперименты по бесконтактным наблюдениям, так называемой квантовой магии, и принципиальное отличие добра от зла. На самом деле это очень даже взаимосвязано, поскольку и то, и другое является следствием одних и тех же квантовых законов.

Дидро ограничился поднятием бровей, и ему удалось это сделать более выразительно, чем Мельяру.

– Два месяца назад, – продолжал Дорнье, – я увидел в газете вашу фотографию, она показалась мне знакомой. Сначала я подумал, что видел вас раньше в какой-то газете, но в памяти что-то зашевелилось. Вы наверняка представляете, как такое бывает. Я заставлял себя об этом не думать, нашел статью, которую искал, вернулся к мыслям о квантовых запутанностях и наблюдениям ненаблюдаемых явлений, но то и дело вспоминал о фотографии: где и когда я вас видел? Более того, я постепенно, хотя и сопротивлялся этой мысли, начал понимать, что вы сыграли в моей жизни очень важную роль. Когнитивный диссонанс, как сейчас говорят, заключался в том, что я не мог вспомнить, какую именно роль вы в моей жизни сыграли, когда и где. Это раздражало, это противоречило здравому смыслу, я продолжал об этом думать, лежа в постели, и в переходном состоянии, когда плохо воспринимаешь реальность и не отличаешь ее от начавшегося уже сна, кое-что вспомнил. Мгновенно проснулся и вспомнил еще больше. Видимо, в памяти существовал триггер, спусковой механизм, нужно было мысленно до него добраться, и остальные воспоминания обрушились лавиной. Я вспомнил лето шестьдесят седьмого, и как мы, студенты, отправились путешествовать в Альпы, собираясь провести эксперимент по выживанию в темноте. Вспомнил лица сокурсников, но прекрасно помнил, да и как мог забыть, ведь это был очень важный год в моей жизни, что все лето шестьдесят седьмого провел в библиотеке Сорбонны и в своем закутке в кабинете профессора Семильяна, моего научного руководителя! Он поставил мне стол напротив своего и разрешил пользоваться доской, хотел, чтобы я все время был у него на виду. Мы обсуждали каждую приходившую кому-то из нас в голову идею, сразу записывали формулы или пытались обосновать гипотезу уже известными уравнениями. Пытались дополнить стандартную теорию элементарных частиц, если вам что-то говорит это название. Осенью мы отправили в «Журнал теоретической физики» совместную статью, которая, впрочем, прошла почти незамеченной, хотя несколько ссылок на нее все же было в серьезных журналах, даже в «Nature». Я никак не мог в то лето находиться в Альпах, но к утру следующего дня вспомнил, чем наш поход закончился. Тогда я впал в ступор и решил, что у меня галлюцинации, хотя прекрасно понимал, что галлюцинации – это то, что психически больной человек будто бы видит прямо сейчас, а вовсе не что-то, о чем вспоминаешь, будто о когда-то случившемся. Я прочитал все, что нашел о галлюцинациях, ложной памяти, памяти вообще. Прочел, что ложная память может возникнуть под влиянием гипноза, электрического воздействия или, наконец, при механическом поражении участка мозга. Но я не подвергался гипнозу, не участвовал в медицинских экспериментах, с головой все у меня было в порядке, но воспоминания всплывали, и я узнавал их.

Дидро нетерпеливо зашевелился, и Дорнье сказал:

– Да, я подхожу… Понимаете, в пещеру на три недели пошел я. Пещеру, как договаривались, завалили камнем, несколько часов я там бродил, привыкая к обстановке, заново запоминая где что лежит. Одно дело – запоминать при свете и совсем другое – искать в полной темноте. В общем, к вечеру (мне казалось, что к вечеру, а на самом деле могла быть и глубокая ночь) я вымотался и лег спать. Тогда это и случилось.

– Это?

– Я почувствовал чье-то присутствие. Дыхание. Шаги. Приподнялся на локте… ужасный удар по голове… очень больно… будто развалился череп… и все. Следующее, что помню: надо мной склонился мужчина. Я вспомнил: это же комиссар, которого я видел на фотографии! Только моложе лет на тридцать. На лице выражение, будто вас заставляют смотреть на что-то очень противное. Не хочется, но вы должны… Слышу, вы у кого-то спрашиваете: «Он ведь давно умер?» И кто-то отвечает: «Не меньше двух недель».

– Леру, – пробормотал Дидро.

– Черт возьми! – взорвался он. – Вы не можете этого помнить! Чушь! Понселя похоронили, точно вам говорю, я был на похоронах. Приезжала женщина из Лиона, не мать точно, родственница…

– Тетя Жанна, – вставил Дорнье, – она давно умерла, в восьмидесятом.

– Послушайте, Дорнье! Что вы мне хотите доказать? Вы зомби? Восставший из могилы мертвец с зашитым животом и без внутренностей?

Мельяр хихикнул в своем кресле, но глаз не раскрыл, сидел, слушал.

– Кто вы, Дорнье? – задал Дидро глупый, но единственно правильный в сложившейся ситуации вопрос.

– Чтобы это понять, я и приехал в Париж, – спокойно отозвался Дорнье.

– Ну-ну. И поняли?

– Я же вам сказал: последний элемент пазла встал на место, когда этот… мм… господин, – Дорнье кивнул в сторону мирно дремавшего Мельяра, – влепился в столб перед вашим домом.

Дидро глянул на часы – через пять минут появится Марго и объявит, что ужин на столе.

– Говорите, – потребовал он, – только быстрее.

– Вы меня все время перебиваете! – возмутился Дорнье. – Черт возьми, разве я сказал, что все происходило со мной? Вы меня внимательно слушаете? Я сказал, что в памяти начали проявляться воспоминания о том, чего, как я точно знал, со мной происходить не могло просто потому, что в то лето я никуда из Парижа не отлучался, да и в следующее тоже: сдавал экзамены, защищал дипломную работу по уточнениям стандартной модели, это был расчет взаимодействия лептонов с нарушением СР-симметрии, и, бога ради, не делайте вид, будто понимаете, что это такое! Не был я в Альпах, и это легко проверить по документам в Сорбонне: числа, когда я сдавал зачеты, библиотечные записи выдачи книг, там все отмечено.

– И похороны свои вы тоже вспомнили? – поинтересовался Дидро, стараясь скрыть иронию.

– Нет. Вспомнил полицейского – вас, смотревшего на меня, вспомнил слова… я уже сказал… Потом не то чтобы провал в памяти: время от времени всплывает обрывок воспоминания, держится секунду и пропадает. Бесполезно хвататься за карандаш или бежать к компьютеру. Забыл, только ощущение осталось. Как сон – просыпаясь, все помнишь, а через минуту знаешь только, что снилось что-то…

Дверь приоткрылась, входить Марго не стала, сказала с порога:

– Мишель, ужин на столе. Скажи гостям, что…

Она не договорила, взгляд ее остановился на Дорнье, поднявшемся с места и тоже рассматривавшем Марго во все глаза.

– Господи… – пробормотала она.

– Маргарита, – прошептал Дорнье, комиссар только по движению губ и «расслышал» имя.

– Сколько лет…

– Тридцать шесть. И еще четыре месяца, восемь дней и шестнадцать часов.

– Ты всегда хорошо считал.

– Черт возьми! – Дидро поднялся слишком резко, правую ногу свела судорога, и он рухнул в кресло, едва не закричав от боли. – Что это значит, Марго? Ты с ним знакома?

– Это же Поль! Мы с ним… Господи, я имею в виду…

– Ты вспомнила, – участливо произнес Дорнье. – Ты только что вспомнила.

– Да, но…

– Этого с тобой не было, – усмехнулся физик.

– Нет, но…

Мельяр, о котором все забыли, встал, потянулся, поморщился – колено, видимо, все же давало о себе знать – и сказал, поставив жирную запятую в недоговоренных фразах и недопонятых воспоминаниях:

– Поужинаем? Вы как хотите, а я проголодался. И давайте не будем за едой говорить о делах. Ни о физике, ни о криминалистике. Марго, ты ведь и меня вспомнила?

Марго перевела на него взгляд, покачала головой, но через секунду в ее взгляде появилось узнавание, она поджала губы, в глазах промелькнул испуг.

– Только тебя здесь не хватало, – сказала она.

Мельяр хмыкнул:

– Это верно. Ты не представляешь, насколько твоя фраза адекватно отражает ситуацию.

– Ты знаешь их обоих? – Дидро не мог найти иных слов и повторял одно и то же: – Ты их знаешь, Марго? Откуда? Ты с ними знакома?

– Помолчи, Мишель, – сказала Марго, и брат замолчал. Дома он привык подчиняться, и даже сейчас ему показалось естественным: Марго знает что говорит, хотя то, что она произносит, не лезет ни в какие ворота, противоречит здравому смыслу и законам природы.

– К столу! – призвала Марго, и трое мужчин двинулись за ней гуськом: Дорнье, Мельяр, и замыкал шествие Дидро, находившийся если не в полном ступоре от услышанного, то в состоянии, когда он не способен был задавать вопросы, потому что понятия не имел – впервые за десятки лет полицейской практики, – какие вопросы можно задать человеку, утверждавшему, что видел комиссара… тогда новоиспеченного курсант-лейтенанта… будучи в состоянии… э-э… трупа. Которого через пару дней закопали и надпись написали. Господи, боже мой…

– Времени у меня было мало, – объявила Марго, войдя в столовую, где стол был накрыт на четверых. – Поэтому не обессудьте, почти все – из полуфабрикатов.

Сели – Марго между Дорнье (справа) и Мельярем (слева), брат – напротив. Дидро старался по взгляду сестры понять, что с ней происходит, но Марго ни разу на него не посмотрела, даже когда он нарочно опрокинул солонку и принялся пальцем соскребать соль со скатерти.

Дидро подумал, что еда (куриный шницель, запеченный картофель в пряном соусе и салат из помидоров и огурцов) не полезет в рот, но, к собственному удивлению, съел все, что Марго положила на тарелку. Ел, не поднимая взгляда, хотя и знал, что «эти трое» сейчас, когда он не смотрит, взглядами, жестами, иными легкими движениями обмениваются какой-то информацией, может, даже закодированной, что было – Дидро понимал и это – полнейшей чушью. Марго не могла знать ни Дорнье, ни Мельяра. То лето она провела в Монпелье у подруги детства. Звали ее… Ах, неважно. Весной она родила, муж от нее сбежал с какой-то вертихвосткой из местного варьете, и Марго отправилась к подруге, иначе та пропала бы без помощи. Не могла она быть в Альпах, у нее алиби. Какое алиби, о чем он вообще думает?

– Мишель, – услышал он голос сестры, – помоги, пожалуйста, отнести посуду. А вы, господа, спуститесь в гостиную, кофе будем пить там.

Дорнье и Мельяр церемонно передали ему свои тарелки, будто официанту, и Дидро стопкой понес посуду на кухню, выложил в мойку, едва не разбив, удостоился гневного взгляда Марго, хотел спросить ее… Но не спросил, и они молча спустились в гостиную. Дорнье с Мельяром, похоже, за время их отсутствия тоже ни словом не перемолвились, будто соблюдали неписанную договоренность. Мельяр сидел, как и прежде, в кресле-качалке, Дорнье – на диванчике. Дидро развернул компьютерное кресло, чтобы видеть обоих, а Марго придвинула к журнальному столику стоявший в углу пуфик.

Сели, и Марго с братом обменялись взглядами. Дидро – недоуменным и вопросительным. Марго – успокаивающим и требовавшим доверия. Ладно.

– Когда я вспомнила, – тихо произнесла Марго, – то подумала, что вспомнишь и ты. А ты не…

– Это и меня поразило, – вставил Дорнье. – Для меня пазл сложился, а для господина дивизионного комиссара – нет.

– Так, – сказал Дидро. – Говорить будете по очереди. Сначала вы, Дорнье. Потом вы, – он ткнул пальцем в сторону погруженного в себя Мельяра. – Марго последняя, с тобой особый разговор.

Давно он не разговаривал с сестрой таким тоном. Может, вообще никогда. Но сейчас она была ему не сестрой, а… Подозреваемой? В чем? Неважно. Марго стала другой, и говорить с ней он должен иначе.

Марго поднялась и, демонстративно поставив пуфик на место в углу, вышла из комнаты. Дорнье тоже встал и отошел к окну. Стоял, смотрел на улицу – должно быть, не хотел встречаться с комиссаром взглядами. Мельяр сидел в прежней расслабленной позе, закрыв глаза, будто что-то внутри себя рассматривал – внимательно и сосредоточенно.

– Память – штука плохо изученная, – заговорил Дорнье, уткнувшись лбом в оконное стекло, и звук его голоса странным образом не столько отражался, сколько рассеивался. Дидро казалось, что он слышит эхо из разных углов комнаты, это раздражало, но он так и не решился попросить физика вернуться, сесть и говорить, как на допросе: глядя в глаза следователю. – В мозгу, говорят, память распределена по различным участкам, поэтому обычно вспоминаешь не то, что хочешь. А то, что хочешь вспомнить, ускользает, не поддается. Но тут другое. Я прекрасно помнил все, что со мной происходило летом шестьдесят седьмого и потом, когда я начал работать сначала в лаборатории у Лимайера, а потом в ЦЕРНе. Прекрасно помнил (как это можно забыть?), как в семьдесят первом женился на Орлине Бар. Через год у нас родился сын. А еще через два года мы развелись, Орлина ревновала меня к работе, типично женская глупость… В общем, она уехала из Франции, и с тех пор я ничего не слышал ни о ней, ни о сыне. Когда я начал вспоминать то, чего со мной быть не могло, то решил – кто бы не решил на моем месте? – что схожу с ума. Мозг будто сам с собой разговаривает и рассказывает самому себе истории, никогда не происходившие. Всплывают воспоминания, думаешь: такого со мной не было, хотя и могло. Тогда я и решил найти вас, господин дивизионный комиссар. Мне хотелось встречи неформальной. Я хотел, чтобы вы сами заговорили о той истории. Надеялся, что, начав вспоминать, вы поможете мне разобраться, а я смогу понять, что происходит.

– Какая чушь, – пробормотал Дидро, а Мельяр хихикнул, поперхнулся и отчаянно закашлялся.

– Извините, – пробубнил он, откашлявшись. – Чушь, говорите? Слушайте, слушайте дальше! Поль еще ничего не сказал о декогеренции, о добре и зле. И о Христе скажите, Поль, не забудьте!

Он сложил руки на груди, закрыл глаза и опять погрузился в сон – даже начал тихо, но явственно храпеть. Нарочно, – подумал Дидро. Ну и ладно, дойдет и до тебя очередь. Он с холодом в груди вспомнил, что потом очередь дойдет до Марго, и тогда…

– Почему вторая память появилась именно у меня? – сказал Дорнье, обернувшись. – Почему после двух не связанных событий: эксперимента по квантовой магии и вашей фотографии в газете? Наш интерферометр позволил…

– Оставьте физику в покое! – прикрикнул Дидро. – Вы утверждаете, что вас убили? И его тоже? Кто убил?

– Я, конечно, – поморщился Дорнье.