Носки

Нас снова прощупывали одиночные выстрелы откуда-то издалека. В этой суматохе мы совсем забыли про вражеский БМП, который мчался к нам на всех парах до того, как мы решили идти на прорыв, ну, точнее сказать, командир решил.

Было удивительно, что БМП так и не появился, пропав из вида.

— Я, кажется, вижу их. «Вон там слева две фигуры на карачках тащатся», — сказал, прищурившись, Илья. — Похоже, они тоже ранены, — добавил он.

— Я сейчас, — сказал Илья и, взяв в коробке две пары носков, направился к ним.

— Куда? Отставить! Отставить, я сказал! На исходную! — кричал командир, выдавив жилы на шее и огромную вену на лбу.

Но Илья уже ничего не слышал. Он, как сайгак, поскакал к ним.

— Что ты будешь делать? Бежит, как лось, ещё и в полный рост. Твою ж налево, — ругался командир.

Отвлёкшись на разворачивающиеся события, я и не заметил, что руки почти перестали трястись, но внутри в теле что-то ещё продолжало сжиматься и то и дело сотрясаться непроизвольными подрагиваниями. Но я уже мог хоть как-то оценивать обстановку.

Илья, несмотря на выстрелы, проскочил, как бешеный, и уже был на месте.

— Под суд у меня пойдёте, волонтёры недоделанные, — психанул командир.

Я достал носки и передал ему и бойцу.

— Вот, приложите и забинтуйте, — сказал я.

— Не сходи с ума. Как вязаный носок поможет от кровопотери? — спросил раненный боец. — У меня в обеих ногах по дырке. Не видишь что ли? — добавил он.

— Да плевать, — я наложил носок на его пропитанный кровью бинт. — Теперь замотать и всё!

— Пора тебе домой, писатель. Ты уже навоевался, — ответил тот.

А командир при всей своей суровости, как ни странно, взял носок и намотал молчком себе на рану. Японял, что для него на войне все средства хороши. На его шлеме виднелись маленькие руны, на шее болтался какой-то кулон, а в аптечке вообще лежала икона.

Закончив со своей раной, он принялся наматывать носки на раненного бойца.

— Командир, ты-то чего? Ладно, этот мечтатель, но ты-то куда? — запротивился солдат.

— Я тебе дам сейчас! А ну, отставить пререкания со старшим по званию! Сказали носки, значит, носки, — отрезал командир.

— А если бы меня в голову ранили, что, и на голову бы примотали вязаный носок? — недоумевал боец.

— Примотал бы, — сурово подтвердил командир.

Был он лет, казалось, чуть меньше пятидесяти, не самого высокого роста, но очень коренастый и широкоплечий, такчто казалось, будто бы у него не было шеи совсем. Голова, и сразу туловище. Довольно большая лысая голова, мудрые карие глаза, широкие растопыренные ноздри…А густая с небольшой проседью борода делала его похожим и на священника, и на байкера одновременно.

— Надо уходить! — сказал он, надев свой исписанный рунами шлем, и, приложив кулак к переносице, ещё что-то прошептал. — Где там наш Лось? — спросил он, поглядев на меня. — Всё нормально, писатель. Так уж бывает. Здесь либо ты, либо тебя, — попытался он меня оправдать. — Я сразу понял, что ты неполностью здесь. Взгляд у тебя какой-то околоземный. Вроде, всё чувствуешь, понимаешь, но душа твоя где-то далеко отсюда. На войне таким не место. Здесь нужно твёрдо стоять на земле, а не по небу плавать, — спокойно проговорил он, словно не замечая, как в метре от него вонзилась пуля. — Хотя этого ты добре изрешетил, — указывая на убитого мной, произнес он.

Молодой парень лет на десять меня младше замер в неестественной для живого человека позе с открытыми остекленевшими глазами, смотрящими на меня.

Его глаза, как ослепившая лампочка, продолжали смотреть на меня, даже когда я закрыл глаза. Они отпечатались в моём сознании и сохранились.

— Похоже, командир, он с ума сходит всё-таки потихоньку, — сказал раненный штурмовик, указывая на меня.

А я поймал себя на том, что мотаю головой из стороны в сторону, словно отрицая всё, что сделал. Пока я боролся сам с собой, прогремел взрыв, причём недалеко от того места, куда ускакал Лось. Там, где оставались Дрозд и Воробей.

А после взрыва показалась и наша троица. Ноги их были целы, и поэтому они довольно неплохо передвигались в клубах, по всей видимости, загоревшегося БМП. Один был ранен в правое плечо, другой в левую руку, а Лось хоть бы хны.

Ну, вот наша команда и воссоединилась.

— Командир, БМП больше нет. Но нужно срочно уходить. Мы видели несколько пикапов с той стороны, — сказал Дрозд, указывая рукой.

— Мы окружены теперь полностью, — подвел итог командир. — Здесь нам не продержаться, имея по полмагазина, — добавил он.

— Уходим через мины! — уверено сказал я.

Что-то во мне говорило, что именно там, где мы с Ильёй прошли ночью, мы сможем пройти и сейчас.

— Всё! Точно с катушек съехал, — выплюнув куда-то по ветру медузу, отделившуюся от кома в горле, который образовался там сначала войны, сказал штурмовик.

— Мы прошли там ночью абы как, на ощупь. У нас нет другого выхода, — ответил я их выпученным глазам.

— Да давайте уже быстрей. Писатель прав. Мы прошли там ночью. А днём тем более, — поддержал меня Илья.

— Ты видал этих сибиряков? Два дня на фронте, а уже командуют, — улыбнулся Дрозд.

— Я пойду первым, если боитесь. Идите след в след просто, и всё. Всё дело в носках. Вы что, ещё не поняли? — сказал я.

— Это ты нам-то про страх рассказывать будешь? — возмутился Воробей.

— Короче. Решено. Слушай мой приказ. Идём на мины, — сказал твёрдо командир и хлопнул своей огромной дланью по моему плечу.

— Я не знаю, как у вас, парни, но мне кажется, в этих носках и правда, что-то есть. Две дырки, а я шевелю ногами. И думаю, что встану сейчас, — сказал штурмовик и попытался встать. Он приподнялся на колено и застонал.

— Слыхал я про разные чудеса на этой войне. Кого сама Богородица закрыла от взрыва, кому являлся в трудную минуту Архангел Михаил, кому всесилен был Аллах, кого лесные духи невидимыми делали в лесу, кого и вовсе ветер предупреждал о скорой атаке, но чтоб носки заживляли раны, не слыхивал ещё ни разу. Но, как ни странно, похоже, это чудо в единственном своём проявлении обрушилось именно на нас. Так пойдёмте же на мины, — подержав кулак у переносицы, произнёс командир и приподнялся на колено. — Готовы? — спросил он, оглядевгруппу.

— Наденьте ещё носки, как положено, в берцы. По минам пойдём, — порекомендовал я всей группе.

— Да я там и без этих волшебных прошёл ночью. Я их позже надел, когда на гвоздь напоролся, — воскликнул Илья.

— Да, ребят, давайте-ка накинем по носку. Сколько там осталось? — обратился ко мне командир.

— Было, вроде, десять пар, — ответил я.

Ребята молча расшнуровались и заменили носки.

Пока мы думали да гадали, по наши души прилетел дрон-камикадзе.

Его заметил первым Дрозд.

— Уходим! — крикнул он, махнув рукой и подскочив с места.

— Разойдись! — заорал командир.

И мы, кто как мог, кинулись в разные стороны.

А дрон пошёл в крутое пике. Оператор направил его почему-то именно в меня. Я понял это за мгновенье, когда на бегу оглянулся. Но в тот же самый момент споткнулся и упал в какую-то яму. А дрон взорвался буквально в двух метрах впереди меня. Я оглох, и земля перестала быть твердью. Законы всемирного тяготения надо мной теперь были не властны. Я попал в невесомость и вращался, казалось, как глобус, в воздухе. Не мог встать и зацепиться за землю, даже когда подбежал Илья и ещё кто-то. Меня приподняли, но удержаться на поверхности не получалось. Меня несло то влево, то вправо, то назад, то вперёд. Упав на ладони, я понял, что на четырёх конечностях мне удаётся устоять. Я ничего не слышал и, не оглядываясь на группу, как-то по-собачьи двинулся на минное поле, потеряв свой автомат.

Группа была где-то рядом. Казалось, они идут также по-собачьи, как я. Как-то быстро потеплело, и без того грязный снегна глазах превращался в липкое месиво. Ястал скользить практически на одном месте, опасаясь лишь одного, что кто-нибудь выстрелит мне в спину. Наконец, остановившись и откинувшись на бок, я оглянулся и увидел, как группа вместе с Ильёй пытается отстреливаться одиночными выстрелами, прикрывая мои потуги.

Но вскоре патроны закончились, и ребята двинулись ко мне.

Илья помог мне встать. Похоже, пока я карабкался, ощущение поверхности ко мне вернулось, и я хоть и шатался, как пьяный, но уже смог идти дальше. Потихоньку кандыляла за мной и группа. Местность была немного на подъём, с частыми маленькими островками деревьев средь виднеющейся впереди открытой равнины.

— Где-то здесь начинаются мины, — крикнул кто-то сзади, и я понял, что слух постепенно возвращается ко мне.

Группа догнала меня, несмотря на ранения ног.

— А где твой автомат, писатель? — спросил Дрозд.

— Да он не то, что автомат потерял. «Он себя потерял там», — сказал командир, прихрамывая и обгоняя Дрозда и Воробья, которые тащили штурмовика с перебитыми ногами.

— Ну что, писатель, как дальше пойдём? Как тебе подсказывает твоё воображение? — подойдя ко мне очень близко и вглядываясь в мои глаза, спросил командир. — Глаза твои всё те же. Ты до сих пор не здесь. Так посмотри же оттуда, куда нам идти дальше, — тихо произнес он.

— Носки не дадут нам подорваться, — ответил я.

— Да мы все видели, как на тебя пикировал дрон, — проговорил командир.

— Идёмте, — сказал я и пошёл по минному полю. — Честно говоря, вообще сомневаюсь, что здесь есть мины, — продолжил я, прибавляя шаг.

— Да нет здесь ничего, — сказал Илья и пошёл правее моих следов.

Пока группа не ступила на минную дорогу и колебалась, из-за поворота показался пикап.

— Всё уходим! — сказал командир.

И группа двинулась по открытому заминированному участку. Мы были, как на сцене. Казалось, что ещё немного, и нас просто изрешетят. Мы с Ильёй заменили ребят и, придерживая с двух сторон раненного в обе ноги штурмовика, торопились, насколько это было возможно. Я оглянулся и увидел, как на подъезде к заминированному участку стояло уже три пикапа, из которых высыпали боевики. Нас разделяло не больше двадцати метров. И было слышно, как они кричали:

— Здесь мины! Они сейчас взорвутся сами!

Они держали нас в прицел, и ждали, когда мы подорвёмся.

Но мы продолжали идти дальше. Кто-то крикнул:

— И где же мины? Они спокойно уходят.

— Я возьму их живьём. У них патронов не осталось, — послышалось за спиной.

Я оглянулся и увидел, как с автоматом к нам побежал один из них, а другие просто держали нас в прицеле.

Мы стали торопиться. Но вскоре прозвучал взрыв, и догонявший нас подорвался на мине.

Остальные стали стрелять по нам. Но к тому времени равнина уже перешла в какую-то низменность. И мы, упав в раскисшее поле, были уже недосягаемы для пуль.

На этом небольшом уклоне ихне быловидно.

— Если мы их не видим, значит, и они не видят нас, — подумал я вслух.

— Почему они не расстреляли нас сразу? — спросил Илья.

— Да хотели изловить, да поиздеваться. Много ребят калеками вернулись из плена. Но больше тех, кто не вернулся, — ответил командир. — У кого «БК» остался? — спросил он.

— Я пустой, — ответил Дрозд.

— Я тоже, — кивнул Воробей.

— Ну, писатель — понятно. У тебя и автомата нет, — проговорил командир.

— У меня давно пусто, — сказал Илья, подложив ладони под голову и приняв позу спящего на боку человека.

— А у тебя, Костя, как? — командир взглянул в сторону штурмовика.

— Да, хорошо, что не в кости. А патронов тоже нет, — ответил тот.

— Ладно. Повоевали немного, пора и передохнуть. Скоро беспилотник за нами отправят. Вот и передохнём на ходу, — сказал командир. — Придётся пропахать немного это поле брюхом, — добавил он.

Но к счастью, среди таявшей на глазах зимы пошёл дождь. Сначала небольшой, а потом и прибавил. Он хоть и замедлил наше движение по грязи, но удивительным образом спас нам жизни. Видимость снизилась, беспилотник в такую погоду никто не отправил, и мы прошли довольно много, несмотря на голод, ранения членов группы и полностью мокрую одежду.

С наступлением сумеречного времени дождь прекратился, а мы продолжали идти.

Оглядываясь на ребят, я вдруг заметил, что штурмовика Костю никто не держит, и идётон сам по себе, ещё и курит. Остальные тоже идут, почти не хромая. И никто ничего не говорит уже, казалось, больше двух часов. А Илья и вовсе словно спал на ходу. Я и сам какой-то участок путисловно проспал на марше. А сейчас будто проснулся и иду, оглядываюсь и удивляюсь, как это они так идут, не хромая и не останавливаясь. Я не знаю, куда мы шли и как. Мы просто шли за командиром. А он ничего не говорил. Просто шёл вперёд, и всё.

Мокрые насквозь, нацепив на подошвы ботинок огромные куски грязи, мы медленно продолжали свой путь. И когда вдруг совсем стемнело, мы наткнулись на чей-то окоп. Мы просто спустились в него молча, без каких-либо раздумий, за командиром. Он снял рюкзак и, завалившись спиной на стенку окопа, достал сухпаёк и стал его разворачивать. Такое ощущение было, что всем было просто без разницы, чей это окоп. Ребята тоже распаковывали остатки сухпайков. А мы с Ильёй, вторые сутки ничего неевшие, смотрели, как собаки, что бросят нам эти люди.

Съев пару ложек из консервы, командир передал банку мне.

— На, писатель, а то кто про всё это чудо ещё сможет написать, — сказал он мне.

Я, городской житель, как и все городские, страдающий гастритом и панкреатитом, моющий по несколько раз руки и ложку перед едой, привыкший к молоку без лактозы, к мясу без жира, к варёной или в духовке, или вовсе на пару приготовленной еде, взял переданную мне какую-то заляпанную ложку и зачерпнул, что было в банке. И жадно жевал попавшийся и ещё не оттаявший жир вместе с лавровым листом. Следом вторую полную ложку, и прикусив несколько раз язык, передал банку Илье. Илья стучал по банке ложкой, словно она была глубже, чем на самом деле, выскребывая всё подчистую.

Ребята чуть поодаль лежавшие, как и мы, в грязи, скребли в своих банках, и только так можно было понять, что они тоже с нами в окопе.

Темнота протянула мне громадную дланькомандира, в которой были кубики сахара.

— Вот, молодёжь. Для мозгов надо. Привести разум в чувство, — сказал командир.

Я передал часть Илье, и стал грызть их.

— Запьёте, и сразу всё пройдёт, — сказал командир, передавая свою фляжку.

Я сгрыз сразу три кубика и запил. Нёбо было ранено ещё теми галетами, что нашёл в домике Илья, а теперь добавился ещё и искусанный с голодухи язык. Всё щипало и болело. Но я догрыз ещё пару кубиков и, запив, улёгся в ямку в самой стенке окопа. И через несколько минут ощутил жар, приливший ко лбу, а в глазах так сильно затокало, что невольно они стали слезиться и туманиться, словно бы от хмеля. А ещё через несколько минут я словно куда-то упал, и тело, чувствуя паденье, невольно дёрнулось, и я заехал ботинком куда-то Илье поддых, пока он грыз сахар. Но я не успел запечатлеть его реакцию. Я просто отключился.