Носки

Тело было настолько вымотанным, что душа не могла пребывать в этом мире и была, по всей видимости, в другом, пока оно не отдохнёт. А оно было настолько уставшим, что его не будил ни жуткий холод, ни эта сырость и хлябь. По всей видимости, ночью пошёл снова дождь, и скорее всего, он шёл всю ночь напролёт. Он не давал нас обнаружить.

Мне снилось море. Как когда-то, уже теперь давным-давно, я поплыл впервые в открытое море. Это было где-то у Севастополя. Волны были для меня непривычны, как для человека, живущего на реке. Выплыть в море было не трудно, а вот вернуться оказалось сложней. Волна вновь и вновь забирала меня в море всякий раз, когда я пытался выплыть к берегу. А потом я ударил ногу о какой-то подводный камень и вовсе растерялся. И пока искал берег, волна накрыла меня сзади, и морские воды проникли в меня. И захлебнувшись, я очнулся. Оказалось, я проснулся от того, что дождевая вода залилась мне прямо в нос. Я лежал практически полностью в воде. Проснувшись, я почувствовал, что ужасно замёрз, и меня трясло так, что зубы стучали. Ребята, по самые шлемы в грязи, кашляли друг друга перекашливая. Их раны были в воде. Вскоре захлебнулся и Илья. И подавившись окопной грязью, проснулся и с каким-то детским возмущением глядел на меня, будто он хочет ещё поспать, а его разбудили в школу к восьми.

Ребята находились в каком-то полусидячем положении, и вода ещё не дошла до их ртов. Они постоянно кашляли, создавая круги по окопной воде.

— А где командир? — спросил охрипшим голосом Илья, указывая на место, где тот прилёг вчера.

— Не знаю. Я только что очнулся, — ответил я.

И Илья, перебравшись поближе к тому месту, стал шарить руками под водой, пытаясь нащупать командира.

— Ты чего там ищешь? — спросил тоже уже с хрипотцой и дрожью в голосе возникший над нами командир.

— Вас! — ответил он и даже улыбнулся.

Я поймал себя на мысли, что Илья за эти трое суток постарел, как, наверное, все мы.

— Не дождётесь, — буркнул командир. — Я вышел на разведку и понял, что мы пришли к разбору лаптей. Кругом двухсотые. Мы в потёмках вчера ничего не заметили, — добавилон, держась за поясницу. — Надо вытаскивать ребят, а то утонут, — сказал он уже более собранным голосом.

И мы с Ильёй начали вытаскивать Костю, который очнулся в полной неожиданности, и совсем ослабевшим, едва говорящим что-то невнятное.

Пока мы подняли наверх Костю, поднялись и остальные.

Перед нами предстала картина множества погибших солдат, в самых разных позах застывших в этой склизкой, липкой грязи. Сверху было понятно, что совсем недалеко от нас спали солдаты, но уже другим сном. Здесь были в большинстве своём чужие, но и наши повязки тоже виднелись сквозь грязь.

— Ну, что, товарищи водяные. Ихтиандры вы эдакие, не надоело вам на дне лежать? — спросил нас командир, этот обессиленный громила.

Он что-то еще хотел добавить, и даже еле живой Костя улыбнулся, лёжа на земле, но тут мы все, как один, услышали кашель где-то справа по окопу.

— Значит, ещё кто-то есть! — всколыхнулся командир.

— Да, похоже, и не один, — заметил Илья.

— Так, я сам проверю, — сказал командир и потихоньку пошёл на доносящийся кашель.

Как оказалось, это было не так далеко. Буквально в метрах пятнадцати он остановился. Потом подошёл вплотную к окопу и что-то сказал вниз.

Дрозд вытащил нож и потихоньку двинулся в ту же сторону.

Потом командир махнул нам призывно рукой, и мы двинулись к нему, таща за собой юзом и Костю. Костя был весьма нелёгок. Килограмм девяносто точно, а может, и больше.

От ослабленности тел мы с трудом волокли его по земле, отчего к нему липло много грязи, и он становился ещё тяжелее.

Добравшись до командира, мы увидели внизу таких же, как мы, измотанных людей, сидящих по самое горло в грязи.

Они смотрели на нас снизу вверх какими-то синими лицами с потрескавшимися губами.

— Ну, что братцы. Пора и выбираться, — сказал снисходительно командир.

— А, ну давай, — протянул он свои ручищи одному из них.

Тот принял руки помощи и стал выбираться из уже довольно загустевшей грязи. На рукавах виднелись синие остатки скотча. Это были не наши. Но только этот клочок синего скотча и мог дать нам понять, кто они. Ибо внешне отличить от своего было невозможно. Да, может быть, у них была другая форма, но в такой грязи она у всех становилась одинаковой.

Постепенно мы вытащили и других. Всего оказалось пять человек.

Поднявшись наверх, они смотрели на нас с Ильёй с особенным любопытством. Мы хоть и были такими же грязными и мокрыми, но всё-таки гражданская одежда легко обнаруживала, что мы люди не военные.

Я в брюках и полуботинках, а под свитером и вовсе можно было заметить воротник белой рубашки. Илья тоже выглядел больше, как турист, чем военный.

— Слушайте-ка, ребятки, нам надо бы всем согреться. Где блиндаж? — спросил командир.

В ответ все пятеросмотрели, как немые.

— Ну, вы чего? Отвоевались уже и вы, и мы. Что, так и будем стоять-трястись? — спросил он их снова.

И один из них вдруг сказал:

— Да, кто вас знает, кто вы такие. Мы чудом просто выжили и боялись выползти наверх. Слышали кто-то кашляет, так думали, свои. А вы…

— Да, мы с другой стороны, но это не мешает вам меня понимать, — ответил командир.

— Уцелевшие утекли, а нас бросили. Мы все трёхсотые. Ноги, — сказал он, показывая на свою грязную намотку на голени.

— Что, писатель, как ты думаешь, подействуют твои носки на них? — улыбнувшись, обратился ко мне командир.

Не наши ребята ничего не поняли и смотрели на нас растерянными глазами побеждённых.

— А моя-то рана как будто полегче, — сказал мне командир. — Ты был прав насчёт носков. Дивен Бог. Что за чудо-рукодельница такая, — произнёс он снова, приложив свой кулачище к переносице.

Растерянные не наши смотрели на нас, как на обезумевших, ибо не понимали, о чём мы.

Дрозд и Воробей тоже признались, что боль стала переноситься значительно легче, вот только лежание в грязи, по их мнению, вряд ли могло способствовать заживлению.

— Что Костя-то у нас так поплохел? — подумал вслух командир. — Вчера даже шёл на простреленных, — добавил он, недоумевая.

— Так у него повязка сползла с носком. Ёлы-лапы, — сказал Илья. — Некому посмотреть да поправить. Все в делах, — поправляя повязку и отжав вязанный волшебный носок от грязи, он снова подложил его на рану.

Не наши переглядывались и, казалось, до сих пор ничего не понимали.

Дрозд и Воробей нашли по магазину для своих АК. Присоединив магазины с патронами, они как-то даже взбодрились и повеселели, и даже казалось, кашлять перестали.

— Так, короче, где блиндаж? — спросил командир.

Крайний повернулся налево и пошёл, оглядываясь на своих.

— Ну, что стоим? Пойдёмте, поглядим, что осталось, — вытаращившись на остальных не наших, сказал командир.

И они пошли, а мы вслед за ними.

Их блиндаж оказался в лесочке и чуть выше относительно окопов, поэтому грязи такой здесь не было. Только был он взорван, и до сих пор что-то дымилось в нём. Вокруг всё так же были раскиданы тела, и я уже странным делом не шугался от них и не воротил головы. Застывшие лица людей встречали нас в этом гиблом лесу, словно души их ещё не отключились от тел и не перешли в другое измерение. А те стеклянные глаза убитого мною только сейчас стали тихонько растворяться, ибо было несчётное множество убитых вокруг. Всё это время я смотрел сквозь тот застывший взгляд. Видно, душа его всё же отключилась от тела, и он проснулся в другом месте, не помня обо мне. По крайней мере, я на это надеялся.

На Земле было всё, чтобы жить и процветать, но всё то драгоценное время земной жизни люди тратили на войны.

— Как глупо. Как глупо, — повторял я вновь и вновь, оглядываясь на погибших, изуродованных войной людей.

— Поэтому-то мы и здесь. Чтобы закончить войну, — сказал командир, хлопнув меня по плечу. — Проверьте блиндаж, — обратился он к нам с Ильёй, стоявшим рядом.

Мы спустились. Вход был завален, и мы стали его разбирать. Постепенно нам удалось разгрести проём, и Илья сунулся вперёд. Я проскользнул следом за ним. И нашему взору предстало полузасыпанное, полуразрушенное, земляное помещение, укреплённое брёвнами и досками.

— Дрозд, проверь, что там у них, — приказал командир.

— Да в принципе, годится, — сказал забравшийся внутрь Дрозд. — Надо только чуть прибраться, — добавил он сразу.

— О! Тут и провиант остался. А эти чудики лежали там без движения, — найдя коробку с консервами, пробормотал Дрозд и тут же вышел. — Всё нормально, командир. Надо чуть прибраться, и завалимся в гости всей компанией, — сказал он. — Ну, вы же не против? — улыбнувшись, обратился он к не нашим.

Они просто промолчали, корёчась от ран в ногах.

Мы начали вытаскивать обломки блиндажа наружу, чтобы хоть как-то расположиться. Хоть дождь и промочил всё, но он и затушил всё, поэтому и сгорело не всё.

— Связь есть? — спросил командир у не наших.

— У нас её и не было, — ответил один из них.

— Рация сломалась. Телефоны давно разрядились. Нас почти сразу бросили, — ответил другой.

— Ясно. Кто старший? — спросил командир.

— Да нет их уже с нами, — ответил один.

— Что? Все рядовые что ли? — повернулся он угрюмо к ним своей большой головой, торчащей прямо из могучих плеч, словно камнем, лежащим на горе.

— Мы здесь всего две недели, — ответил самый крайний слева.

— Ну, конечно. И никого вы убивать не хотели. Вас силой сюда притащили, — иронизировал командир. — Ладно. Поступаете в моё распоряжение. Вопросы есть? — спросил он твердо.

— Командир, твоя группа ещё больше стала, чем была. Во дела! — улыбнулся Дрозд.

Через некоторое время мы немного расчистили блиндаж, и пока я вытаскивал последнее ненужное из обломков, Илья обнаружил буржуйку и, затопив её, выскочил, как мальчишка, радостный и счастливый.

— Командир, печурку там затопил! Спускайтесь! — обратился он сначала к нему, а потом и ко всем остальным.

От крыши у блиндажа осталась только половина, но и это было хорошо. Посадив не наших под крышу, мы затащили Костю и расселись у печки. Мокрые доски блиндажа начали с появлением тепла постепенно парить, и мы сидели, как в какой-то коптильне. Дрозд достал каждому по банке тушёнки и вскрыл своим ножом, ивсякий раз, втыкая нож в очередную банку, глядел на не наших по очереди. А потом поел и успокоился, убрав свой довольно увесистый тесак.

В тепле как-то быстро в себя пришёл Костя. Словно оттаявшая рептилия, он приподнялся, уцепился за валяющуюся ложку и довольно быстро стал поглощать содержимое банки. В отсутствии дождя и в присутствии тепла от печки одежда хоть и не сохла на нас, но, по крайней мере, с неё стекла вся жидкая грязь, отчего стала она значительно легче. Наконец, навернув по банке тушёнки, мы перестали безудержно трястись и могли прийти в себя.

— Это что за чудо такое? — воскликнул Дрозд, решивший поменять повязку на ране.

— Что у тебя? — спросил командир.

— Да что-что?.. рана склеилась! А где пуля-то? — поражённый увиденным, воскликнул Дрозд.

— И у меня та же песня… — озадачено констатировал Воробей.

— Ну-ка, дай-ка гляну, — придвинувшись, поинтересовался командир. — Что здесь происходит вообще? — вопросительно подумал он вслух. — Ну-ка, подождите-ка, ребята. Сейчас я у себя гляну, — сказал он тут же, спешно разматывая свою рану. — Не может быть, — вытаращившись на не наших, с угрюмым лицом проговорил он. — Не может быть. Потому что не может… — повторил он несколько раз подряд, снова вглядываясь в каждого из не наших.

Потом отвернувшись, он снова вознёс свой кулак к переносице и что-то прошептал. Это был какой-то его отдельный, свой собственный ритуал, который знал только он.

— Дивен Бог во святых своих, — проговорил командир тихо и повернулся к Косте. — А ты чего же, Костик? Давай будем смотреть твои раны. У нас сегодня вечер обнажённых ран, — улыбнулся он.

— Ну ты, командир, как скажешь чего, так мне смеяться больно становится даже и без ран, — улыбнулся Костя и стал распутывать повязки.

— Знаете, я кое-что заметил! — ворвался в разговор Илья.

— Да? И чего? — спросила чуть ли не хором, насторожившись, группа прежнего состава.

— Да то, что подложенный на рану носок со стороны раны идеально чистый, и крови не видно, вот чтоб хоть капля её вышла! Вон, посмотрите у Дрозда. Или Воробья! — попытался объяснить Илья. — Мы спали по уши в грязи. Как носок мог остаться чистым именно в том месте, где рана? — добавил он тут же.

Распутав свои намотки, Костя на мгновенье потерял дар речи, увидев, как сквозные дыры в ногах срослись, хоть ещё и болели жутко, судя по его гримасе.

— А писатель был прав. Хотя поначалу казался просто мечтателем и выдумщиком, — сказал командир.

— Недаром он влюбился в неё, — тут же нашёлся Илья.

— Да, похоже, у него скоро появятся конкуренты, — пошутил Дрозд.

— Что там за женщинатакая чудная? — подумал вслух командир.

— А вдруг там бабка какая-нибудь престарелая? — предположил Дрозд.

— Да не, там знаете, какие духи были? Когда мы открыли в первый раз коробку, носки пахли женскими духами. Такими тонкими, какими-то весенними, — сказал я, глядя в пробоину в крыше.

— Ну всё, началось. Опять за своё, — засмеялся Илья. — Сейчас опять начнёт воображать, — сквозь смех тут же добавил он.

— Какая она, писатель? — спросил командир.

— Да, действительно. Как выглядит? — поинтересовался Костя.

— Да откуда ж я знаю? — сказал я. И в тот самый момент представил белокожую женщину с большими глазами и тёмными волосами. Эта внезапная картинка из ниоткуда появилась в моём воображении столь же быстро, как и растворилась.

— Похоже, у неё тёмные волосы и большие глаза, — сказал я.

— Ну, писатель, разве так можно? Нельзя ли поподробнее? Какого цвета глаза. Какая фигура. Во что одета? — сказал Дрозд, щёлкая невидимым клювом.

— Да мне привиделась какая-то мутная картина, как из зеркала в ванной. Плохо видно было, — сказал я.

— Ну, ты даёшь, писатель, уже к ней и ванную залез. Что ты за человек? Она даже наверняка не подозревает ничего. А ты пользуешься своим положением, как хочешь, — заявил Воробей.

— Ой, да кто бы говорил, — усмехнулся Дрозд.