Без ума от тебя

– А не сделай я вчера предложение, когда бы ты поделилась ими со мной?

Она отвела глаза.

– Не знаю.

– Ты знала, что собираешься поставить точку, разбить мне сердце, и все же ездила на такие уик-энды?

– Я не знала, что и когда сказать. Когда лучше всего разбивать чужое сердце?

Он потрясенно мотнул головой и дал ответ, который отражал самую суть Джона-управленца, и, как она со страхом понимала, был бесконечно мудрым:

– Как можно скорее.

Глава 7

За что платишь, то и получаешь, и в отеле, за который платил Джонатан, внезапный отъезд только что (не)обручившейся пары был воспринят сдержанно, без явного интереса – Харриет не сомневалась, что персонал узнал их, учитывая объем приготовлений, сделанных Джоном.

Возможно, отъезд объяснялся внезапным романтическим порывом, скажем, бегством в Гретна-Грин, но это плохо вязалось с нервозностью пары при выписке – они скорее напоминали грабителей банка, ожидавших, пока кассир выгребет наличность из кассы.

«Что, черт возьми, происходит?» – недоумевали бы служащие, когда «Мерседес» Джона рванул с места, расшвыривая во все стороны гравий.

Харриет и Джон шли с чемоданами мимо обеденного зала, и тут Джон сказал:

– Раз уж все включено, мы могли бы заскочить на секунду…

– Ты серьезно предлагаешь позавтракать? – прошипела Харриет. – Уже семь!

Все время, пока он находился в душе, ей казалось, что он издевается. Его обещание выехать «очень рано», представленное графически в виде диаграммы Венна, сейчас в значительной степени накладывалось на круг, обозначавший «час, когда шестьдесят с лишним процентов населения продирают глаза, пьют кофе без кофеина и читают «Телеграф».

При мысли о том, что в любой момент из-за угла появится Джаклин, окутанная запахами груши, фрезии и облаком злорадства, Харриет становилось тошно.

– Я должен что-нибудь перехватить, иначе спровоцирую мигрень, – прошипел Джонатан. – Заверну круассан в салфетку.

Харриет подавила ярость.

– Как хочешь.

Под «мигренью» понималась «несильная головная боль», которая являлась неизменным ответом на любой раздражавший его внешний фактор. То, как он носился со своим здоровьем, всегда вызывало у нее легкое содрогание. Однажды в «Вулзли» он объяснял официанту:

– Спасибо, апельсинового фреша не нужно, а то у меня через час разыграется гастрит. Срабатывает разом, как римская свеча. Должно быть, из-за кислотности.

Харриет не хотела идти к шведскому столу вместе с Джоном, но стоять одной, рискуя нарваться на сородичей, ей тоже не улыбалось, поэтому она двинулась следом.

В дверях обеденного зала их ждал сюрприз: за столом в полном одиночестве сидел Барти и с сосредоточенным видом поглощал полный английский завтрак. На тарелке лежала гора еды, в том числе три толстенных колбаски, тосты и фруктовый салат.

– Ты как здесь? – выпалил Джон, и Харриет впервые за время знакомства с отпрыском была вынуждена признать, что его ответное «А вы как здесь?» было оправдано.

Даже находясь в малоприятном состоянии шока, она на долю секунды восхитилась дерзостью Барти. Обвинения по трем пунктам статьи «Сговор с целью мошенничества» с формулировкой «Выдавал себя за шейха Аравии» ему точно не избежать в будущем.

В суматохе минувшего вечера и в агонии наступившего утра ни Джон, ни Харриет не учли вероятности столкновения с сородичами и расспросов о том, куда и зачем направляются.

– Я проснулся и понял, что хочу есть, – лениво пояснил мальчик, поглядывая на булочки с шоколадом на шведском столе.

Последовала короткая напряженная пауза.

– Так и мы проголодались и побежали на завтрак!

Джон наклонился и потрепал отпрыска по волосам, а тот мотнул головой и со скептическим видом поинтересовался:

– С багажом?

– Э-э-э… а это так, для порядка.

И они уставились друг на друга, как в мексиканской разборке, только вместо стволов у них была откровенная ложь.

– Мне одиннадцать, я не идиот, – лаконично заметил Барти, и Харриет запоздало поняла, что отпрыск, пристававший с вопросами к родителям по любому поводу, на самом деле был тем еще фруктом.

– Даете деру от моих родителей и бабушки с дедушкой? – добавил он, эффектным жестом срывая маску и открывая свое истинное лицо, – Проницательного Барти. Барти Пуаро.

Харриет, которой не терпелось отправиться в дорогу, сказала:

– Да, мы делаем ноги.

– Почему?

– Мы с Джоном расстались, потому что я не хочу выходить замуж.

– Ты говорила, что не любишь свадьбы, – небрежно констатировал Барти и вернулся к поеданию хашбраунов. Наконец кто-то из Барраклафов ее услышал!

– Именно так. Тогда пока, – сказала Харриет.

У Джона был такой вид, точно его вот-вот хватит удар. Она подтолкнула его локтем, указав на круассаны.

Как только дверь машины захлопнулась, Джон повернулся к ней:

– Тебе не приходило в голову, что я вправе поставить родителей в известность прежде этого малолетнего олуха?

Вероятно, он был действительно на взводе, если так припечатал собственного племянника.

– Согласна, только нас поймали с поличным.

– Мы могли бы отбрехаться!

– Каким образом? Я не знаю ни одной правдоподобной причины, в силу которой мы спозаранку даем деру, а ты?

– А ты не дала мне шанса, с ходу заявив: «А я его послала, пинком под зад послала, добавлю, если мало, ла-ла-ла…»

Харриет ничего не сказала. Она позабыла, что попытки Джона изъясняться языком «улицы» оставляют еще более тягостное впечатление, чем откровения с официантами насчет дисфункции кишечника.

– Извини. Я предупреждала, что не следует соваться в обеденный зал.

– Десять минут, и они начнут обрывать мне телефон! Требовать объяснений! И что, как ты думаешь, я скажу? Оказывается, Харриет меня не любит, брак со мной ей СТРАШНЕЕ СМЕРТИ!

– Хочешь, я с ними поговорю?

– НЕТ, МАТЬ ТВОЮ, НЕ ХОЧУ! ЭТО БУДЕТ ВООБЩЕ ЗВЕЗДЕЦ!

Он был пунцовый, на грани истерики, и Харриет понимала, что у нее есть только один вариант – сохранять спокойствие. Сесть за руль она не могла – не была вписана в страховку. Любой ценой нужно было заставить Джона сдержать обещание, иначе придется ждать такси, таясь в придорожной канаве.

Наконец, Джон, тяжело дыша, с надутым видом повернул ключ в зажигании и рванул с места, точно стартовал на «Гран-при». Харриет мысленно выдохнула.

Машина мчалась по проселочным дорогам, поросшим лесным купырем, и Харриет думала, жалеет ли он сейчас, что согласился на это (отчасти) успешное бегство. Ведь в гостинице остались сородичи – Проницательного Барти, любителя сосисок, можно не брать в расчет, – которые ужаснутся такому обхождению с ним, ее немыслимому высокомерию и глупости. Джон всегда хотел защитить ее и подать в выгодном свете перед родными, а теперь ее время истекло, как страховое покрытие? Она прекратила платить взносы, и полис стал недействительным.

Они возвращались в Лидс в тягостном молчании. Сначала Харриет казалось, что она должна что-то сказать, но потом решила, что самое правильное – смириться с его нежеланием поддерживать разговор.

– Ты можешь оставаться сколько нужно, пока не найдешь жилье, – наконец произнес он с уязвленной гордостью, когда машина, миновав автоматические ворота, подъехала к дому. Казалось, Джон снова стал собой. – Если ты твердо намерена это сделать.

– Спасибо, – сказала она, никак не реагируя на последнюю фразу.

Выходя из машины, Харриет заметила в кармане на водительской двери несъеденный помятый круассан.

В холле Джон проверил телефон, нахмурился и, ничего не говоря, отправился в сад перезванивать.

Глава 8

В атмосферном полумраке пустого ресторана в Хедингли подруга Харриет Лорна сорвалась со стула, отодвинув его с резким скрипом, и театральным жестом сложила руки на груди.

– ДА, МАТЬ ТВОЮ! Я думала, ты скажешь, что ВЫХОДИШЬ ЗАМУЖ ЗА ЭТОГО КЛОУНА. О. ГОСПОДИ, КАМЕНЬ С ДУШИ! Меня всю трясет, смотри, всю трясет!

В качестве доказательства Лорна вытянула руки, и Харриет удивленно похлопала глазами, не находя слов.

Она сказала Лорне, что у нее есть новости, а та с опаской ответила: хорошо, мол, тогда, как обычно, в четверг вечером у меня. Они частенько встречались на неделе в ресторанчике Лорны, потому что по пятницам и субботам Харриет, как правило, работала.

Войдя в ресторан, она заметила, что подруга не в себе и явно напряглась, когда речь зашла о новостях. Однако на фразе «Я ушла от Джона» Лорна заликовала, как на национальном параде. Клоун?

– Тебе… не нравился Джон?

Харриет задумалась, мысленно анализируя, как она относится к этому факту. Нет, особых иллюзий она не питала, но оценивала отношение подруги к Джону где-то в диапазоне от добродушного до чуточку презрительного, поэтому столь бурная радость стала для нее сюрпризом.

Она решила, что на три четверти заинтригована такой реакцией, а в остатке идут добрые слова в адрес Джона, и то в основном из чувства вины.

Лорна снова уселась на место.

– Я имею в виду, жаль и все такое, что обычно говорят в подобных случаях, – при этих словах подруги Харриет утробно хохотнула, – но это было на сто процентов правильное решение, верно?

Харриет печально кивнула.

– Но я чувствую себя ужасно из-за того, что сделала ему так больно. Давно следовало прекратить это, а я затянула, и он вообразил, что мы поженимся.

И само собой, лелеял смутные ожидания насчет потомства. Харриет была не против детей – в отличие от брака, – хотя они никогда не говорили на эту тему. Она подозревала, что семейство Джона не одобрит беременность вне брачных уз, а значит, он планировал разобраться с пунктом А и плавно перейти к пункту Б. Порой размеры айсберга, обоюдно выпускаемые из поля зрения, действительно изумляют.

– Я бы не сказала, что Джон был мне активно неприятен, – продолжала Лорна, – но… он оказывал на тебя пагубное действие и совершенно тебе не подходил. Чем дольше продолжались ваши отношения, тем меньше мне хотелось с ним общаться. Да, можно сказать, что он мне не нравился. В количественном отношении моей антипатии хватило бы на мини-юбку.

– А скажи я, что выхожу за него, то так бы жила до конца дней, не зная, что моя лучшая подруга на дух не выносит моего мужа?

– О нет, – хохотнула Лорна. – Я бы сказала. Я бы рискнула. Вообще-то собиралась сделать это сегодня и потому откладывала кирпичи.

Ясно. Выброс адреналина объяснялся бурной радостью в связи с тем, что драматический разрыв отменялся.

– По такому случаю хорошего вина и музыку повеселее, – объявила Лорна, снова срываясь с места и первым делом включая на телефоне Джорджа Майкла через голубую блютуз-колонку «Робертс Бикон» (в этом месте царил высокотехнологичный хипстерский китч), а затем принимаясь обыскивать холодильник с подсветкой за барной стойкой.

В прежней жизни Лорна трудилась в телефонной компании и ненавидела работу всей душой. Когда ей было под тридцать, она упала в открытый дорожный люк, сломала ногу и получила солидную компенсацию. («О том, что я выпила упаковку пива «Десперадос» и на пару с Гетином-айтишником отплясывала танец из «Криминального чтива», им было знать не обязательно. У меня на Гетина были виды, но трах обломился, потому что пришлось лежать на растяжке, а он даже не позвонил».)

Период восстановления и денежные средства Лорна использовала на то, чтобы начать жизнь заново в качестве хозяйки «Дивертисмента» – бистро-бара со средиземноморской кухней. «Диверс» был ее детищем, причиной стрессов и головняков, но она, как истинная мать, любила его от этого не меньше.

Лорна поставила на стол бутылку апельсинового вина и пока открывала его, Харриет поведала ей байку про «колечко на тарелочке».

У Лорны отвалилась челюсть.

– Неправильно понял, говоришь? Знаешь, как я это называю, – тотальный эгоизм! Такое дерьмо можно замутить, только если совсем нет дела до того, что чувствует другой. Он относился к тебе как к премиальному поросенку. Кормил желудями и возил на выставки.

– Он не настолько плох! Он не бездушный. Он так не думал.

– Если он бессознательно относился к тебе как к трофею, Хэтли, если делал это неумышленно… разве это что-то меняет в конечном счете? Он по-прежнему это делает.

– Хм.

Прежде она никогда не думала о Джоне в таком философском ключе. Если считать, что все должно быть по-твоему, сильно ли это отличается от того, чтобы подстраивать в свою пользу? Не посчитаться с чувствами и относиться к ним наплевательски – а велика ли разница?

С тех пор она размышляла над тем, в какой мере ее желания учитывались в его жизненной бухгалтерии. Судя по всему, ход рассуждений был такой: Я люблю Харриет → Я люблю свою семью → Я хочу на ней жениться = бинго, сплошная любовь и позитив. За минусом того, что во всех случаях на первом месте стояло «Я».

– Еще я обратила внимание на денежную проблему, – сказала Лорна, сделав большой глоток вина. – Я ничего не говорила, потому что ты далека от материальных вопросов. Он тебя покупал, более того, он прекрасно понимал, чем занимается.

Она два года сдерживала себя и теперь, получив возможность скинуть корсет, вздохнула полной грудью и почувствовала себя комфортно. (Возможно, сегодня корсет был на ней в буквальном смысле: иначе она бы не втиснулась в бананово-желтое шифоновое платье, в котором была на выпускном. Образ дополняли кислотно-розовые «биркенштоки». Белокурая хозяйка «Дивертисмента» была известна своей необузданностью в моде. Джон как-то заметил, что Лорна выглядит так, точно «проигралась на ставках». Тон был неодобрительный, но суть схвачена точно. С той лишь разницей, что Лорна, по мнению Харриет, всегда делала беспроигрышные ставки.)

– Иными словами… я продавалась и это моя вина?

– Нет, все обстояло хитрее. Всякий раз, когда возникала опасность, что ты задумаешься и придешь в чувство, возникала идея: «А не махнуть ли нам на уик-энд в Рейкьявик?», или «Давай рванем в Йорк, в тамошнем ресторанчике кормят так, что ум отъешь!», или «Приглашай подруг на ужин, а я спущусь в винный погребок».

Харриет совсем забыла о том случае. Джон достал бутылку стоимостью в тысячу фунтов, когда все уже были подшофе. Жест был эффектный, но всех напряг: с беззаботной полупьяной болтовни пришлось переключаться на изъявления признательности, поскольку он напыщенно толковал им про «вишнево-смородиновый букет с гармоничным продолжительным послевкусием». Потом у них случилось неприятное объяснение – Джон недоумевал, как это щедрость может быть воспринята превратно.

– Если бы он работал в салоне оптики, манипулятивный механизм вскрылся бы гораздо раньше.

– Не понимаю, каким образом это освобождает от ответственности меня, если, по твоим словам, я бы не осталась с ним, будь он на мели?

– Я не говорю, что ты побуждала его к тратам… Он взращивал в тебе чувство благодарности. Постоянно. Ты чувствовала благодарность, потому что он носился с тобой и в подтверждение этого совершал безумные траты, а ты из благодарности считала, что обязана состоять в этих отношениях. Он швырялся деньгами, чтобы ты чувствовала себя обязанной, и держал ситуацию под контролем. Это была не щедрость, а способ удержания власти.

Харриет поморщилась. Об этом нужно будет подумать, но каким образом это оправдывало ее, она не понимала. Потом ей снова припомнились собственные попытки установить платежное равенство, которые Джон решительно пресекал, и она смирялась. Как она сейчас запоздало понимала, это был способ лишить ее самостоятельности.