Без ума от тебя

– И у него не было ни малейшего шанса пройти мой тест «Гластонбери: день третий». Я считаю, он безошибочный.

– И о чем он?

– О третьем дне фестиваля. Дождь, грязь, в ассенизаторской машине, очищающей туалетные кабины, случайно нажимают не ту кнопку, и все дерьмо выливается на палатку, которая накрывает вас обоих. А вы в этот момент хаваете бич-пакет с лучком, и похмелье от сидра такое, что легче умереть. А хедлайнер воскресного концерта – Toploader. И как, по-твоему, есть повод для смеха?

– Это очень тяжелый тест, Лорна.

– Проверен на собственном опыте. Если все правильно, то гадости каким-то чудом делают так, что химия усиливается. Тогда понимаешь, какие чувства вас связывают. Либо в худшие моменты вам хорошо, либо выясняется, что ваши отношения – это внешняя лабуда и полный звездец.

– Вряд ли кому-нибудь под силу убедить меня в том, что не перемазаться фекалиями – это полный звездец.

Они переглянулись и покатились со смеху. Харриет ощутила легкое чувство вины при мысли о том, как противно было бы Джону, стань он свидетелем подобной сцены.

– Я так рада, что у тебя открылись глаза. И еще, – быстро проговорила она, – тебе хотелось доброты, и я знаю почему. Уверена, все именно так ощущалось.

Их взгляды встретились, и Харриет почувствовала, как к горлу подступает комок. Они редко говорили о времени до Джона, но оно никуда не исчезло, всегда присутствовало, как демон сонного паралича, притаившийся в полумраке комнаты.

– Я уже всерьез забеспокоилась, – Лорна снова переключилась на легкий тон. – Я давала вам полтора года максимум. Так что если бы ты дала согласие, мне пришлось бы поставить нашу дружбу под удар, сказав ну ты, мать, облажалась. Глупые мужчины не заслуживают хороших женщин.

– Это не поставило бы нашу дружбу под удар, – возразила Харриет.

– Но подружкой невесты мне бы не бывать, верно? И как тебе живется в свободной комнате у Джона? Наверное, устала, выбирая, в какой остановиться?

– Плохо живется. Но только из-за того, что я чувствую себя ужасно. Джон ведет себя очень мило и не стесняет. Но места, как ты заметила, у него много.

– Ясно. Но нужно тебя оттуда вызволять. Рокс найдет куда.

Их подруга Роксанна была агентом по недвижимости в компании, занимавшейся как продажей, так и арендой жилья. Она была третьим звеном их, по выражению Лорны, «темной триады», но тем вечером была занята на работе, если, конечно, пить теплое белое винцо в компании коллег, вопящих «гип-гип ура!», можно считать занятием.

– Еще меня радует, что ты опомнилась сейчас, а не после того, как вышла за него замуж, обзавелась хозяйством и детьми. Он очень заботливый партнер, но выпутаться из отношений с ним было бы сущим адом – он из числа мстительных бывших.

– Джон? Нет, – Харриет рассмеялась. В чем-чем, а в этом она была абсолютно уверена. – Такого внимательного и корректного человека, как он, еще поискать. Когда он ругнулся на меня при объяснении, я даже удивилась.

– Харриет, ты знала Джона бойфренда, а не Джона топ-менеджера. Сомневаюсь, что Капитан Подлива получил свою должность, потому что был со всеми милягой.

Харриет снова рассмеялась и помотала головой.

– Он сейчас вводит в ассортимент блюдо из макарон, сыра и кудрявой капусты. Он не Тони Сопрано.

– Как я уже сказала, хорошо, что у него нет на тебя крючков и мы никогда этого не узнаем.

Полтора часа спустя Харриет, окрыленная как никогда поддержкой Лорны, вернулась в дом Джона и обнаружила на холодильнике записку:

Х, (только если хочешь!) в контейнерах с наклейками 1, 2 и 3 – баба гануш, который мы пробуем, дай знать, какой тебе по вкусу. № 2 наверняка как траншейная щебенка, но это не влияет на результат. Дж.

Лорна во многом была права, но насчет Джона ошибалась.

Глава 9

Свидание с Джоном было последним в череде из десятка фиаско, устроенных через приложение в надежде найти родственную душу. Разработчики уверяли, что оно «создано, чтобы быть удаленным». Харриет все больше утверждалась в мысли, что разработчики не наврали.

В тридцать два ей следовало бы игнорировать совершенно надуманную опасность «перешагнуть тридцатилетний рубеж одинокой».

Еще до встречи с Джоном Харриет знала, что он – конец этой конкретной дороги. В тот день она пребывала в сомнениях, де, «еще одного такого вечера я не перенесу». Она складывала карты и покидала казино и, соответственно, пыталась отменить свидание.

Логика была хитроумной: «это не ты, а я (а как это можешь быть ты, раз мы с тобой даже не встречались)» – перестановка требовала проявить уважение, объясниться по телефону, пусть это будет неловко. Но когда она позвонила, автоматический голос проинформировал о том, что аппарат отключен, а сообщение на WhatsApp осталось непрочитанным.

Потом она узнала, что Джон находился в цехе – тестировал заварное тесто на кипятке для пирога с сыром и ананасами. («Не та концепция», – позже объяснил он.) Харриет так и не сказала, с какой целью звонила. Возможно, звезды с самого начала им не благоприятствовали. Это они были пирогом с сыром и ананасами.

Совесть не позволяла ей забить на свидание, поэтому она надела серое шерстяное платье, которое было «на выход», и подкрасила губы красной помадой, а потом, уже в такси, стерла ее, опасаясь, что помада смотрелась слишком призывно. Потом приготовилась ломать себе голову над вопросом, сколько бокалов может выпить – чтобы, с одной стороны, было вежливо, с другой – без ложных намеков, – и заняла позицию в своем любимом баре «У Альфреда».

В плане интернет-знакомств Харриет была безнадежна. Просто катастрофа. Она не умела себя подавать, не умела выбирать. В отличие от нее Лорна и Рокси были профессионалами экстра-класса, крутили романы направо и налево и выстраивали поклонников в очередь, как треки в плейлисте. Поначалу Харриет велась на их слова о том, что ей просто не хватает уверенности в себе. Как только поймает волну, ей не будет равных! Ни фига.

В итоге она всегда думала, насколько неуверенной выглядит и в каком отчаянии, должно быть, кажется, если ее последующие вежливые отказы вызывают такую бурю возмущения. Она близко не была готова к всплескам пассивной агрессии в ответ на «осуществление личного права выбирать интимного партнера».

Да ладно, Харриет! Ты не дала нам шанса. Давай попробуем на следующей неделе.

Да, знаю, я сказала, что хочу второе свидание, но подумала и поняла, что мне не хочется. В общем, всего тебе хорошего.

Что вообще такое «искра» и как ты надеешься ее найти за полтора часа?

Что за дела? Я думал, мы классно провели время. Честно говоря, меня достало, женщины говорят, что ищут хорошего парня, а потом кидают непонятно почему.

Дейв печатает…

Дейв печатает…

Дейв печатает…

Дейв печатает…

Дейв печатает…

Ладно проехали.

– Проблема ясна, – сказала Лорна. – Ты заморачиваешься. Ты придаешь значение тому, чем закончилось свидание. А я через долю наносекунды забуду о том, что обо мне думает Дейв, Который Печатает. Тебе всегда есть дело до того, что о тебе думают, – это замечательно, но порой осложняет жизнь.

Более прагматичная Рокси вторила:

– Блокируй их, и дело с концом.

Лорна нарисовала довольно точный психологический портрет Харриет, правда, той хотелось не прорывной терапии, а найти бойфренда.

Приложение посеяло сомнения в том, действительно ли ей того хотелось.

В одиночестве было много плюсов, пусть даже арендная плата била по карману. Она была на мели, а в целом у нее все было. Спасибо, приложение. Харриет долго прижимала палец к экрану, так что иконки задрожали, и щелкнула по «Х», избавляясь от него. Оставалась последняя формальность – «Джонатан Барраклаф», чей телефон был недоступен. Еще один рывок, и она свободна.

Харриет сидела в баре, с потолка которого свисали разномастные светильники, – ждала возможности поставить точку в истории с приложением, болтала ногами и пила красное вино. Он опаздывал на двадцать минут, и хотя они не были знакомы, его безукоризненно вежливые и грамматически правильные фразы наводили на мысль, что опаздывать ему несвойственно.

Парень, чей вид напоминал того теннисиста перед историческим плевком, ворвался в бар с криком: «СРОЧНО ВЕДЕРКО, ЛЮБУЮ ТАРУ СРОЧНО!» Персонал перепугался, парню кинули тазик, и он под изумленные взгляды посетителей эффектно блеванул в него.

Бармен протянул ему салфетку, парень вытер рот.

– Пищевое отравление, – пояснил он присутствующим, как только обрел способность говорить. – Профессиональные риски. Прощу прощения. Никогда не ешьте яйца по-шотландски, приготовленные фанатом «Челси»!

В баре произошло оживление, послышались аплодисменты. Парень галантно поклонился, после чего рванул в мужской туалет с намерением ополоснуть тазик. «Ни в коем случае, – настаивал он, – это не входит в ваши обязанности, вам за это не платят!»

Харриет прикидывала, что могло случиться. По крайней мере, это свидание будет самым коротким из всех. Она допила вино и собралась уходить. Как предписывает этикет поступать в подобных случаях? Предпочтительнее, чтобы она просто исчезла и как бы не видела, что он блевал?

Она решила задержаться, попрощаться как полагается и пожелать скорейшего выздоровления. Хотя приди ему желание затаиться в туалете до ее ухода, она не стала бы его винить.

И удивилась, когда он с самым невозмутимым видом возник у ее стола.

– Пожалуй, нужно сказать, что худшего впечатления при первой встрече произвести невозможно. Я как Тони Блэр в 1997 году, но готов выразить надежду на лучший исход.

Они оба засмеялись, Харриет – от приятной неожиданности.

– Я имею дело с тестированием рецептов, поэтому у меня всегда с собой зубная щетка, паста и ополаскиватель, – он достал из кармана футляр и продемонстрировал его содержимое, точно Крокодил Данди – комплект охотничьих ножей. – Ну что, готов составить вам компанию, если вы не против.

– Но вам же нездоровится, – удивленно проговорила Харриет.

– Это ерунда. С моей работой к такому привыкаешь, раз и все, – он замолчал, очевидно, сообразив, что похваляться умением блевать не слишком сексуально. – Не сказать, чтобы это происходило очень часто. Но даже при отменном здоровье и всех предосторожностях, при том количестве цехов, которые я посещаю, рано или поздно сталкиваешься с чем-то неудобоваримом. Трагедия в том, что в данном случае это было офисное мероприятие, на которое сотрудники приносят домашние блюда, а собранные средства идут на собак-поводырей для слепых. Что вы пили?

Джонатан отправился за выпивкой – теперь, когда он стал знаменитостью в баре, ему налили за счет заведения, – и Харриет восхитилась его самообладанием.

Несмотря на то что свидание изначально было безнадежным – еще до того, как новый знакомец срыгнул обед, – обнаружился неожиданный плюс: надежды утратили значимость. Уже стало неважно, как все пойдет. Харриет развеселилась – это было то особое веселье, которое возникает неожиданно, на пустом месте.

Джон был ей симпатичен. Такие люди ей попадались нечасто, и это само по себе было привлекательно.

Он без стеснения признался в том, что у него чувствительная натура, внимательно слушал ее, от души и к месту смеялся ее попыткам шутить. Обычно мужчины снисходительно улыбались в ответ, как бы говоря: «Вижу-вижу, куда ты клонишь, будь у меня время, я бы показал тебе, как это нужно делать».

Джонатана так сильно буллили в закрытых частных школах, что он попросил перевести его в обычную, там он обрел популярность и стал счастлив.

– В каком-то смысле я создал себя заново. Приобрел жизненные навыки, уйму механизмов приспособления, которые отлично служат мне с тех пор. Возможно, из-за этого я более стеснителен в отношениях с противоположным полом, чем мог бы.

Она понимала, как сформировалась его личность: безупречные манеры, не по возрасту доброжелательная манера поведения, стремление угодить. Харриет даже захотелось чуточку его защитить.

И естественно, Джон задал неизбежный вопрос про ее родителей.

– Они оба умерли.

– О, простите. Я могу узнать почему?

– Они в течение года скончались от рака, когда мне исполнилось шесть.

– О господи!

– Само собой, я почти ничего не помню. Меня воспитали бабушка и дедушка. Мамины родители. В Хаддерсфилде.

– О, это так грустно. Мне очень жаль.

– О, Хаддерсфилд совсем не плохое место, – сказала Харриет, но лицо Джона оставалось безрадостным.

– А ваши бабушка и дедушка еще живы?

– Нет. Они умерли, когда мне было двадцать с небольшим.

– О боже.

– Как ни печально, но этого следовало ожидать – они были в преклонном возрасте.

– И вы совсем-совсем одна?

– У меня есть подруги. Еще тети, дяди, двоюродные братья и сестры – в Ирландии у меня куча родни с папиной стороны. Мне не одиноко.

– Бедняжка, – пробормотал Джон, качая головой.

– Спасибо, но я не бедняжка, – ответила Харриет в несвойственной ей решительной манере. Она выпила слишком много вина на пустой желудок. – Не надо на меня смотреть с таким скорбным видом, точно я – героиня Томаса Харди. У меня было другое детство, но оно не было грустным. Оно было очень даже хорошим. А в жалости есть что-то оценочное, хотя я знаю, что это было непреднамеренно.

– Верно замечено, – Джон выглядел слегка пораженным: – Жалость – точно не то, что я чувствую сегодня. – После долгой паузы он сказал: – А не навернуть ли нам карри, вы как?

– Я – за, – улыбнулась Харриет.

Они пошли ужинать, и под конец этого вечера Джон, не выказывавший никаких поползновений для дальнейшего сближения, сказал, сажая ее в такси:

– Я был бы рад увидеться с вами еще раз, если вы не против.

И Харриет не раздумывая согласилась.

Последующие вечера с Джоном проходили столь же непринужденно. Отвергнутые поклонники Харриет, вероятно, вознегодовали бы, узнав, что критерий «искра» утратил свою актуальность. Джон добрых тридцать пять минут распинался о том, почему его самый любимый альбом – «Белая лестница» Дэвида Грея, и фыркнул, узнав, что Харриет нравятся «трендовые малоизвестные группы». (Вообще-то Tindersticks не настолько малоизвестные.) Искры не было. Но от искр случается пожар.

У них было четыре свидания, а потом Джон предложил поужинать у него.

Прежде он не упоминал о том, что живет на широкую ногу. На Харриет это произвело впечатление. Дом выходил окнами на теннисные корты, ворота были автоматические, имелся специальный винный шкаф, и в этой своей огромной кровати с беспружинным матрасом с эффектом памяти он то и дело спрашивал, что еще для нее сделать. («Может, перестать все время спрашивать об этом», – был ее невысказанный ответ.)

Он ощущал себя экскурсоводом по неведомой жизни, готовым из кожи вон лезть ради благожелательного отзыва пятизвездочного клиента. И, о боже, казалось, он влюбился в Харриет. Порой она ловила на себе его умильные взгляды – его восхищал сам факт ее существования.

Харриет не подмечала в себе нарциссизма, но в то первое время, когда все было внове, трудно было оставаться безучастной к тому, насколько он был опьянен ею. Ей хватало здравого смысла понимать, что так боготворить ее больше никогда не будут.