Без ума от тебя

– Джон, – голос Харриет звучал глухо, мрачно и совсем не походил на ее обычный. – Какого черта ты это сделал?

Выражение его лица резко изменилось – тем не менее он не пошевелился, чуя опасность, как мышь-полевка чует хищника в подлеске.

– …Мне не следовало соглашаться на мамино предложение участвовать в примерке платья? Если ты считаешь, что это слишком, я ее попридержу, не переживай. Я знаю, ты не любишь шумиху.

– Нет! – вскрикнула она.

Ей не верилось, что до него все еще не дошло, что он натворил. Джон отпрянул. Она поняла, что нужно держать себя в руках – их могут услышать.

– Зачем ты сделал предложение? Да еще в присутствии всей семьи, черт возьми!

– Потому что я очень хочу на тебе жениться.

Он оперся локтем на каминную полку, лицо снова расплылось в улыбке. Он был пьян, и мысль о том, что перед ним стоит будущая миссис Барраклаф (младшая), настолько его воодушевляла, настолько грела ему сердце, что его счастья хватало на них обоих. Что такое ее досада по сравнению с его всепоглощающей радостью? Она не сможет устоять перед его экстатической убежденностью в их грядущем блаженстве. Как будто страстная влюбленность была заразной болезнью.

– Я всегда говорила, что не хочу свадьбу. Тебе об этом известно. Разве я объяснила недостаточно четко?

– Э-э-э… Тогда почему ты сказала «да»?

Харриет знала, что этот вопрос последует, и все-таки впилась ногтями в ладонь, чтобы не закричать.

– Ты серьезно? Ты что, оставил мне выбор? В присутствии твоих РОДИТЕЛЕЙ? Ты хоть представляешь, каково мне было?

Джон выпрямился, переваривая эту фразу. Но Харриет видела, что он мысленно прикидывает: похоже, она действительно огорчена, включаем режим работы мозга, урегулирование конфликтов, как правильно извиниться, если сделал предложение неподобающим образом, успокоить ее и дать понять, что ее услышали? Потом мы помиримся, будем спать в обнимку и, может, даже посмеемся над случившимся. Угораздило же меня!

– О боже, Хэтс, прости. Ты совершенно права. Я не подумал о том, каково это может быть. Я так обрадовался, что мама нашла кольцо и сказала, что отдаст его мне здесь. Конечно, я не мог ждать, и план возник сам собой. А мама, спасибо ей, заверила, что это не испортит их праздник.

Расточать похвалы матери, режиссировавшей этот дерьмовый спектакль, – как это было похоже на Джона. Но Джеки, в отличие от своего бесхитростного сынули, знала, что лезет куда не следует и превращает сугубо частное дело в семейное мероприятие. Она замыслила эту операцию, как только нашла кольцо, а подбить на нее сына не составило труда. Если в их фамильной «Игре престолов» Барти был Джоффри, то Джаклин была леди Оленна Тирелл. Скажи Харриет. Пусть знает, что это я.

– Получилось, как с неуправляемым поездом. Теперь я понимаю, что ты почувствовала себя в затруднительном положении.

– Я не «почувствовала себя», а оказалась в нем. Я не хочу выходить замуж! И тебе об этом известно. Мы ведь говорили на эту тему, разве нет?

– Да, но… – он недоуменно всплеснул руками. – Что мы только не говорим! Я каждое лето говорю, что брошу работу и стану инструктором по гребле. Я думал, ты это образно! Что у тебя случилось профессиональное выгорание. Я подумал, если у тебя будет возможность устроить свадьбу по-своему, то…

– По-своему? Ты имеешь в виду, если ты предложишь ее оплатить, то я ухвачусь за это двумя руками? То есть мои убеждения на пустом месте?

– Да нет же!

Но он имел в виду именно это – что вопрос в деньгах. Стоит ему развернуть красную дорожку, и дело в шляпе. Джон не был циником, но расчет явно усматривался.

– Ты решил, если мне позволить спланировать вечеринку, то все мои глупые феминистские возражения испарятся как по волшебству? Что это из разряда дамских закидонов, которые в нормальной жизни не имеют значения?

– Брось, Хэтс, я никогда бы не сказал, что твое мнение не имеет значения, и тебе это известно. Тут ты слегка лукавишь, – сказал Джон, и она едва не заорала. – Я подумал… Как ни нелепо это звучит, я подумал, что спрос не грех. Что ты можешь отказаться.

– Но не в том случае, когда вопрос задается перед публикой, да, Джон?

Перед враждебно настроенной публикой, если на то пошло.

Укол достиг цели – пузырь его самодовольства зашипел и стал сдуваться. Джон шагнул в ее сторону, вскинув руки в умоляющем жесте.

– Нет, нет. О черт. Я облажался.

Харриет ничего не сказала. Это не звучало и не выглядело как настоящее раскаяние. Да и верил ли он вообще ее словам? Она соорудила на его пути преграду, которую ему придется обойти, только и всего. Если на этом остановиться, то назавтра все вернется на круги своя, как бывает всегда. Он будет весело щебетать, а про себя размышлять о том, как половчее включить в свою речь скорректированную версию их сегодняшнего разговора. Угораздило же меня!

– Итак… Ты хочешь официально расторгнуть помолвку или перевести ее в режим ожидания, объявив долгой? Но, пожалуйста, оставь кольцо у себя. Оно тебе очень идет. Можем считать, что это символ верности или вроде того.

Кольцо. После всего, что она сказала, он беспокоился о кольце. Харриет почувствовала пробежавший по спине озноб, и второй раз за день к горлу подкатила тошнота. Как она в это вляпалась? Как ее угораздило? И вдруг с кристальной ясностью поняла. То, что уже не первый раз пытался сказать ее организм. Она его сообщения игнорировала, отправляя в кучу к нераспечатанным счетам, и теперь за дверью стоял судебный пристав.

Харриет сделала глубокий вдох.

– Я больше не хочу быть с тобой. Все кончено, Джон.

Глава 6

Он смотрел на нее, широко открыв глаза и меняясь в лице – из бледного стал белым как мел. Это в нем в реальном времени умирала душа.

Наконец, он проговорил:

– Ты же не серьезно, нет?.. Ты что, бросаешь меня?

– Да.

– Потому что я облажался с предложением?! Харриет, это абсурд. Ты имеешь полное право сердиться, но давай не превращать все в мелодраму. – Он помолчал. – Не нужно меня еще раз наказывать – я уже понял, что ты расстроена.

Она глотнула ртом воздух, чтобы не разрыдаться.

– Я бы не стала это говорить, чтобы тебя наказать. Это было бы жестоко.

– Тогда зачем это говорить?

– Сегодня вечером ты просто ускорил события, – хрипло сказала она.

– То есть до предложения ты была несчастна?

Глубокий вдох. Скажи это.

– Да.

– В самом деле? – убитым голосом спросил Джон, и у нее екнуло сердце.

– Да.

– И ты меня не любишь?

Харриет закрыла глаза.

– Не так, как нужно.

– Что, черт возьми, это значит?

– Лишь то… что я сказала.

Она открыла глаза. Джон как будто съежился внутри одежды. Она ненавидела себя.

– Как же ты в таком случае любишь меня? Как хомячка?

– …Просто наше время прошло.

– О, сегодня вечер банальных штампов! Какой следующий? Ты меня любишь, но не влюблена в меня?

Харриет ничего не сказала. Она на каком-то уровне понимала, что для нее этот разговор будет столь же травмирующим, и отчасти поэтому никогда не начинала его. Она не была сильна в антагонизме.

Но все обстояло еще хуже, чем она себе воображала. В представлявшейся ей версии атмосфера в комнате не была настолько тягостной и удушающей, точно уровень содержащегося в ней кислорода резко упал.

Джон пересек комнату и, сев на кровать, обхватил голову руками. Когда он снова поднял глаза, они были красные.

– Мгновение назад речь шла о свадьбе с любовью всей моей жизни. Этого просто не может быть.

– О свадьбе речи не было, – тихо сказала Харриет, потерев глаза. Плакать в присутствии страдающего Джона было бы манипуляцией, поэтому она изо всех сил старалась этого не допустить.

– Нет. Видимо, нет. Будь оно все неладно.

Он раздраженно всплеснул руками.

– Я не понимаю, мы были счастливы. Мне казалось, ты абсолютно счастлива. Какого хрена, Харриет?

– Я была счастлива. Очень счастлива. Я не жалею о времени, когда мы были вместе, – это было не совсем так, но утешительная ложь не повредит. – Но мы очень разные, Джон. И сегодняшний вечер – тому подтверждение.

– Что мне сделать, что сказать, чтобы ты передумала?

Глубокий вдох: скажи это.

– Ничего, – Харриет хотела произнести это мягко, но разве такое смягчишь? – Я соберу вещи и вызову такси, если найдется поблизости.

Джон вскинул голову.

– Ты что, в это время? Не глупи! Если хочешь, я могу поспать на полу.

Она не могла определить, что им двигало – благородство или мученичество, но в любом случае ей хотелось скрежетать зубами.

– Я не испытываю желания завтра встречаться с твоей семьей.

Джон помолчал. Очевидно, до него тоже дошло, что ему предстоит объясняться с ними, и, хотя им обоим было плохо, Харриет почувствовала удовлетворение: наконец-то он понял, какого дурака свалял, впутав родных в эту историю.

– Мы можем уехать завтра рано утром.

Харриет задумалась. Это было разумнее, чем посреди ночи мчаться куда глаза глядят. Но в предложении Джона был существенный изъян: в этом случае она еще много времени проведет в его компании. Он будет давить на нее в надежде, что она передумает, но даже если не будет, все равно много часов находиться в тесном пространстве после расставания – с тем, кому, возможно, разбила сердце – та еще перспектива. Но будет еще хуже, если такси не сыщется и придется с видом побитой собаки просить Джона об одолжении. Не говоря уже о том, что бегство с места действия – это иллюзия. Ей предстоит вернуться в его дом и спать в свободной комнате. Находиться какое-то время в обществе Джона – это неизбежная данность.

– Ладно, – наконец сказала она. – Но на полу буду спать я.

– Не дури, – ответил он, и она знала, что его галантность этого не допустит.

Осмотр кровати показал, что разобрать ее нет никакой возможности, но она была огромная, поэтому было решено лечь вместе. По ходу дела вскрылось досадное обстоятельство: простыня была усыпана лепестками роз – кто-то позаботился об этом по поручению Джона. Харриет молча стряхнула их, точно сор. Они по очереди переоделись в ванной, затем с чувством неловкости улеглись в темноте, положив между собой подушку и стараясь дышать как можно тише. Какофония их мыслей наполняла комнату.

Харриет проснулась на рассвете от звука воды в туалете. Серенький свет сочился через зазор между парчовыми шторами. Ей припомнились обстоятельства вчерашнего отвратительного разговора, его самые неприятные моменты, и по коже пробежал озноб. Когда из туалета вышел Джон, она приподнялась на локтях. Только теперь, в полумраке, она увидела на прикроватном столике шампанское – очевидно, его принесли во время ужина, и оно стояло неоткрытым в металлическом ведерке с растаявшим льдом, рядом с двумя девственно чистыми бокалами.

– Харриет, пожалуйста, не бросай меня.

Она вгляделась в лицо Джона – оно блестело от слез.

– Пожалуйста, умоляю тебя. Это разбивает мне сердце. Я не представляю жизнь без тебя, Харриет. Прошу тебя, останься.

– Не могу. Извини, – хрипло проговорила она.

– А если мы расстанемся на время, сделаем перерыв в отношениях?

– Это ничего не изменит.

– У тебя кто-то есть?

– Никого. Сто процентов.

Джон всхлипнул.

– Знаешь, мне почти что хочется, чтобы был. Потому что тогда была бы причина. Тот, с кем я мог бы соперничать…

– Джон, – как можно мягче сказала Харриет, чувствуя, как по щеке, обжигая, бежит слеза. – Ты все делал правильно. За минусом предложения.

– За минусом того, что я не тот, кто тебе нужен.

Он прикрыл лицо ладонью и зарыдал – горько, надрывно. Она не стала утешать, это было бы неправильно. И впервые с тех пор, как вчера вечером они остались вдвоем, дала волю слезам, поспешно вытирая их рукавом пижамы.

Причинять такие страдания другому человеку – ее это совершенно опустошало. Она говорила себе, что у нее нет выбора, но он был, потому что в ее власти было это прекратить. Она плакала тихо, сдерживая себя, не желая давать ему ложную надежду на то, что жалеет о своем решении и признает его ошибочность.

Решение страшило ее – она боялась лишиться того, кто так о ней заботился, боялась чувства одиночества, необходимости снова ходить на свидания, боялась быть одной в тридцать четыре года и всего, что это означает. Но даже снедаемая этими страхами, она знала, что назад хода нет. Единственный смысл пребывания в этом эмоциональном лимбе заключался в том, чтобы подтвердить правильность своего решения. Как бы ужасно ни было то, что она делала, сознавать и не делать то, что следует сделать, было еще ужаснее.

– И давно ты чувствуешь себя несчастной? – спросил Джон, когда они пришли в себя.

Харриет стыдилась признаться в том, когда прозвенел первый тревожный звоночек. Мы возвращались из Барселоны, где провели первый совместный отпуск. Ты пошутил, что лет через двадцать мы туда вернемся, и эта мысль меня смутила. «У тебя фобия серьезных отношений, – сказала она себе, – не будь такой жалкой. Счастье – это не константа, оно неуловимо, текуче, изменчиво. Оно плохо поддается измерению. Люди не расстаются в то же мгновение, когда ощущают противоречия или испытывают скуку. А расстаются только такие, как герои Уоррена Битти из фильмов 1970-х годов».

– Трудно сказать. Пожалуй, несколько месяцев.

– Несколько месяцев?! Почему ты не сказала раньше? О том, что у тебя сомнения?

– Сначала мне нужно было понять, что они не на пустом месте.