История Византийских императоров. От Федора I Ласкариса до Константина XI Палеолога

Смерть Урбана VI и начало понтификата Бонифация IX (1389–1404) не принесли облегчения. Наконец, история приготовила приятный сюрприз в виде двух противоборствующих пап, которые, тем не менее, как казалось, сумели встать над личными интересами и заявили о необходимости преодоления «Великого раскола», — Григория XII (1406–1415), преемника Бонифация IX, и Бенедикта XIII (1394–1423), антипапу. Оба лица принесли торжественную клятву, что для преодоления схизмы готовы оставить свои престолы, но и они в конце концов разругались, не найдя компромиссного решения. Помимо всего прочего, этот период характеризовался таким расцветом симонии и непотизма (раздачи должностей близким родственникам), что современники были просто поражены. Симония сделалась постоянным финансовым источником папства, и само оно превратилось в специфическую биржу, на которой продавались безграничные права преемника апостола Петра. Широко распространилась практика продажи индульгенций, причем для этого вовсе не обязательно было отправляться в Рим, а можно было купить ее на месте, сэкономив на путешествии. Все епископы были обложены аннатами, т.е. обязывались при вступлении в должность уплачивать папе свой годичный доход[430].

В качестве смягчающего обстоятельства нужно сказать, что подобная финансовая политика была в значительной степени обусловлена внешними обстоятельствами. Не добившись от папы Бонифация IX отказа от понтификата, Французский король Карл VI (1380–1422) с не очень лестным прозвищем Безумный, инициировал Собор галльских епископов, принявших решение не подчиняться «Римскому» понтифику. Примеру Франции последовала Наварра и Кастилия, вследствие чего Римская курия лишилась громадных доходов, ранее поступавших ей из этих стран. Пришлось идти на «непопулярные» меры. И тогда авторитетный Парижский университет по своей инициативе разработал план преодоления раскола, который предусматривал обязательный созыв Вселенского Собора, должного решить судьбу Апостольского престола[431].

Это был далеко не рядовой прецедент — достаточно сказать, что, по каноническим уложениям Римской церкви, раз избранный папа не мог быть освобожден от занимаемой должности ни при каких обстоятельствах. Однако и сохранять раскол было уже невозможно. Противоречивое с канонической точки зрения решение — назначить Собор без папы для того, чтобы низложить действующих понтификов и избрать нового, — являлось малопопулярным, но неизбежным. Эту мысль хорошо выражают слова Конрада Гельнгаузена, настоятеля храма в Вормсе: «Невозможно, чтобы всеобщий Собор созывался или проходил помимо власти папы. Однако в данном случае для созыва подобного Собора власти папы недостаточно, поскольку отсутствует общепризнанный папа, и нет такого человека, которому бы все подчинялись как папе. И если соберется Собор под началом того или другого сомнительного человека, тот уже в силу этого будет признан папой; отсюда следует, что оба они не могут санкционировать созыв Собора, поскольку верховный понтифик может быть лишь один»[432].

Хотя оба папы выступили категорически против этого предложения, 25 марта 1409 г. в главном храме города Пиза открылся Собор, на котором присутствовали кардиналы от обеих партий. Он был очень представительным: 25 кардиналов, более 100 епископов, несколько сотен аббатов и клириков. Совместными усилиями Собор низложил обоих пап (!) и избрал Александра V (1409–1410) — компромиссную фигуру, устраивавшую всех. Это был великий прецедент: Собор не только осмелился низложить понтифика, но сместил сразу обоих, на деле показав всему западному миру, кому принадлежит высшая власть в Римской церкви. Но через несколько месяцев новый папа умер, а его преемником стал Иоанн XXIII (1410–1415), авантюрист и проходимец. Общеизвестно, что этот человек в юности занимался прибыльным делом морского пиратства, затем уехал в Болонью, где предался страшному разврату. Там он стал архидиаконом, был переведен папой Бонифацием IX в Рим, где невиданно обогатился за счет продажи индульгенций. Затем будущий папа Иоанн XXIII стал кардиналом — вернее, купил себе эту должность, вернулся в Болонью папским легатом, где не останавливался перед убийствами, кражами и клятвопреступлением, чтобы получить полноту власти на Романией. И теперь он стал главой Апостольского престола[433].

Естественно, ни Григорий XII, ни Бенедикт XIII не признали себя низверженными и продолжали править как ни в чем не бывало, при полном одобрении большинства паствы. Все бы ничего, но теперь на звание преемника святого апостола Петра претендовали уже не два (к этому уже, собственно говоря, привыкли), а трое пап![434]

Раскол принял настолько смертельные очертания для всего Запада, что Германский император Сигизмунд предпринял решительные меры по его преодолению. Его активно поддержали во Франции, Кастилии и Наварре, требуя прекратить практику «многопапства» и восстановить нормальное управление Церковью[435]. Опять, как и много столетий тому назад, Римскую церковь и сам институт папства спасала императорская власть — папы оказались не способны справиться с проблемами, которые сами же и породили.

По инициативе Германского монарха в 1414 г. в Констанце был созван новый Собор. Это представительное собрание, получившее впоследствии в Западной церкви статус «Вселенского», действительно собрало почти всю Церковь. На нем присутствовал сам папа Иоанн XXIII, представители всех трех понтификов, трех восточных патриархов, а также 23 кардинала, 27 архиепископов, 106 епископов, 33 титулованных епископа, не имевших собственных епархий, 103 аббата, 18 аудиторов папского двора, 18 папских кубикулариев (камергеров), 27 папских духовников, 24 писаря индульгенций, 142 писаря булл, 73 прокуратора пап и кардиналов, 24 портулана (сборщиков церковных налогов), 28 духовных надзирателей конкистории. Помимо них, прибыл Германский император, представители королей Франции, Англии, Шотландии, Польши, Швеции, Дании, Норвегии, Неаполя, Сицилии. На Собор съехалось также 18 тысяч прелатов, более 2 тысяч знатнейших рыцарей и около 80 тысяч знатных обывателей, 718 проституток, не считая воров и зевак[436].

Особенность Собора заключалась в том, что, во-первых, из голосования были исключены кардиналы, а, во-вторых, все голоса были распределены по нациям, каждая из которых имела равные права. Почувствовав, что Собор не готов поддержать его, папа Иоанн XXIII бежал при поддержке графа Тироля Фридриха IV Габсбурга (1406–1439), и Германский король Сигизмунд предпринял меры, чтобы никто более не смог оставить Констанца. Но бегство Иоанна XXIII сослужило папе плохую службу: сторонники конциляризма обоснованно могли считать, что победа досталась им. Они предали папу Иоанна XXIII суду, 20 мая 1415 г. низвергли его из сана, признали еретиком, а затем приняли декрет «Haec sancta Synodis», согласно которому Вселенский Собор, получивший свою власть непосредственно от Христа, стоит выше Римского епископа.

После этого папа Григорий XII добровольно сложил с себя сан, но Бенедикт XIII упорствовал, и лишь 26 июля 1417 г. судебным определением был низложен и он. Но Бенедикт XIII желал умереть папой. Испанец по национальности, он бежал в замок Пенисколу, располагавшийся на берегу моря, где окопался и заперся со своими сторонниками. Там, тайно покровительствуемый королем Арагона, Сицилии, Валенсии и Майорки Альфонсом V Великодушным (1416–1458), он скрывался до 1423 г. и умер 90-летним старцем[437]. Впрочем, его «сидение» ничего не меняло, и 29 мая 1414 г. Собор вынес приговор, согласно которому ни один из трех бывших пап никогда не мог занять Апостольскую кафедру. Любопытно, что при перечислении грехов папы Иоанна XXIII были упомянуты такие неблаговидные деяния и мысли, как: сожительство с женой брата, растление девиц и даже их изнасилование (!), а также убеждение апостолика, будто душа умирает вместе с телом[438].

Можно было по праву считать, что Апостольская кафедра вакантна, а потому следует избрать нового папу. Правда, здесь опять столкнулись две точки зрения: одни полагали, что до выборов понтифика следует утвердить реформенные документы; другие настаивали, что вначале нужно избрать папу, а потом с его участием реформировать Западную церковь. Но победила первая точка зрения, что, в общем-то, было разумно. Долгие месяцы епископы и светские владыки готовили документы по реформе Римской церкви, ограничивающие папский централизм, и, наконец, представили их на всеобщее обозрение и утверждение. А затем, 11 ноября 1417 г., приступили к выборам нового понтифика[439].

Им стал Мартин V (1417–1431), принадлежавший к богатому и знатному римскому роду. Едва ли те полномочия, какие оставил Собор понтифику, могли вызвать восторг у Мартина V. В частности, он лишился права низложения и перемещения прелатов без согласия кардиналов или указания мотивов перемещения. Папу также лишили доходов с вакантных церковных должностей, запретили устанавливать налоги и, главное, потребовали, чтобы при вступлении в должность каждый новый понтифик приносил письменное исповедание веры (!) кардинальской коллегии и Германскому императору. Это был тяжелый удар по «папской непогрешимости» и его верховенству над светской властью![440]

И Мартин V решил бороться, но очень мягко и осторожно — он не был намерен уменьшать объем своих прерогатив. Но опасался, что Собор, низложивший трех пап (беспрецедентный случай!), пославший на костер двух великих еретиков — Яна Гуса и Иеронима Пражского, приехавших на него под личные гарантии безопасности Германского короля, стал слишком грозной силой, а потому его следует свернуть. Под благовидным предлогом — якобы для обстоятельного обсуждения всех реформенных документов. Понтифик заявил, что необходимо перенести Собор на 5 лет и собраться потом в Павии, и 22 апреля 1418 г. закрыл его, не утвердив соборных актов[441]. Вольно или невольно новому папе очень помогло то обстоятельство, что многочисленные чешские дворяне и вельможи открыто выступили против Собора, грубо поправшего королевскую грамоту и отправившего на казнь двух благочестивых богословов[442].

В результате, хотя Собор и положил конец «Великому расколу», но породил еще более грозный и кровавый Евангелический раскол, век спустя раздробивший Римскую церковь на две части[443].

LXXIII. Императоры Андроник и Палеолог Старший (1282–1328) и Михаил IX Палеолог (1295–1320)

Глава 1. Патриархи Константинополя и зилоты. Соимператорство Михаила IX Палеолога

Царствование Андроника II открыло новую страницу истории великой Византийской империи. Увы, картину ее постепенной, но неуклонной стагнации. «Громадная разница, — писал один исследователь, — лежит между гордой Империей Михаила VIII и жалким государством его преемников. При наследниках Михаила VIII Византия превращается во второразрядное государство и в конце концов — в объект политики своих соседей». Объяснения этому процессу лежат не только и не столько в личных качествах последующих Римских царей, сколько в объективной картине политического мира. Государственный организм Византии был подорван еще годами латинского ига, и теперь, по мере нарастающей экспансии народов, населяющих Восток и Балканы, уже не справлялся с новыми задачами. Как и раньше, на Византию обрушился двойной удар, но теперь он оказался смертельным. Государство почувствовало перемены сразу после смерти великого Михаила VIII Палеолога, при его царственном сыне[444].

Следует сказать, что 22-летний Андроник II Палеолог, получивший впоследствии прозвище Старший, являл собой далеко не ординарную личность. По одной, быть может, несколько категоричной оценке, «природа предназначала ему быть профессором богословия, а случай сделал Византийским императором». Во всяком случае, трудно не согласиться с тем, что богословские проблемы и чистота вероучения всегда являлись предметом первейшей заботы этого царя[445].

Новый император действительно не был крупным государственным деятелем, но и никогда не страдал слабоволием. Он нередко допускал ошибки, порой крупные, однако принял целый ряд разумных и важных мер. И что не менее важно, прекрасно понимал задачи, стоящие перед государством. Прекрасно образованный человек, он сумел сделать Константинополь культурным центром своего времени и дать жизнь многим талантам, которых родила Византийская цивилизация[446].

Взойдя на престол после смерти отца, он должен был решить некоторые первоочередные задачи. Во-первых, нужно было что-то делать с татарами, нанятыми его отцом для войны во Фракии. А, во-вторых, до конца решить проблему церковной унии. Татары тревожились, что новый император не оплатит их услуг на неоконченной войне, и Андроник II действительно не горел желанием тратить на них государственную казну. Впрочем, вскоре он нашел выход из создавшейся ситуации, передав татар под командование великого коноставала Михаила Главы, поручив тому напасть на триваллов. Татары с радостью согласились, провели победоносную кампанию, а затем с богатой добычей, переправившись через Истр, вернулись в родные становища.

Сам государь отправился в Константинополь, чтобы объявить траур по покойному отцу и принять власть. В столице Андроник II, до сих пор старательно скрывавший от Михаила VIII Палеолога свое истинное отношение к унии, начал мероприятия по искоренению ее последствий. Хотя ранее молодой царь неоднократно уверял Апостольскую кафедру в почтительном отношении к ней и его подпись стояла под униональными письмами, теперь он резко прекратил общение с Римской церковью.

26 декабря 1282 г. император направил патриарху Иоанну Векку письмо, в котором уважительно, но твердо повелевал оставить Константинопольский престол, обосновывая это обстоятельствами времени. Векк не стал упорствовать и удалился в монастырь Парахранта. А на патриаршую кафедру 1 января 1283 г. вернулся Иосиф, старый и больной. На следующий день была совершена церемония освящения Святой Софии, как бы оскверненной латинянами, совершавшими здесь совместную с греками службу и певшими Символ Веры с добавлением Filioque. Галисийский монах Галактион, организатор мероприятия, лишенный зрения по приказу покойного царя, водимый под руки, кропил святой водой внутренние помещения храма. А рядовые византийцы валом валили к монахам, налагавшим на них различные епитимии. Наконец, был зачитан указ о запрещении на 3 месяца службы епископов и священников, принявших ранее унию. А двух архидиаконов, Константина Мелитиниота и Георгия Метохита, низложили за то, что они некогда сослужили с папой в Риме[447]. Весной 1283 г. василевс разослал по всей Империи грамоты об устранении беспорядков, которые последние годы сотрясали Восточную церковь. Все лица, ранее сосланные, как противники унии, были возвращены, наказанные — помилованы.

Однако кроме униатов императора ожидал еще более нетерпимый противник, чей высокий авторитет в народной среде предрешал затяжной характер образовавшегося церковного раскола, — «арсениты». Хотя бывший патриарх Арсений почил в Бозе еще в 1273 г., многие его приверженцы категорично отказывались вступать в общение с Иосифом, полагая, что тот преступным путем стал Константинопольским архиереем. Было очевидно, что в таких условиях никакое единство Восточной церкви невозможно, и она продолжала пребывать разделенной на три лагеря. Ортодоксальная часть разделилась на «иосифлян» и «арсенитов», им противостояли униаты, в данном случае выполнявшие, скорее, роль лиц, пассивно ожидавших приговора суда. Война против общего противника всегда служит объединению, а потому, желая покончить с униатами и в борьбе с ними примирить ортодоксальную партию, василевс назначил Собор в городе Аттрамитии, что располагался на восточной стороне Геллеспонта.

Пока шли приготовления к собранию, патриарх Иосиф скончался, и председательствовал на Соборе Александрийский патриарх Афанасий III Синаит (1276–1308). Многие бывшие сторонники унии теперь спешили перебраться в ортодоксальный лагерь. Никаких неожиданностей не произошло — униаты были совершенно подавлены категоричной позицией царя и мечтали лишь о смягчении наказаний. Первым делом были осуждены сочинения Иоанна Векка, которые тут же сожгли. Затем звоном колоколов собрали на Собор народ и потребовали от Векка явиться на заседание. Тот прибыл, занял место на последней скамье и приготовился защищаться. Когда дело дошло до него, бывший патриарх горячо доказывал свою приверженность унии обстоятельствами времени и пользой Римского государства, но его объяснения не приняли. Векка заставили отречься от собственных униальных трудов и письменно отказаться от патриаршества. После чего он был сослан в Вифинию вместе с Метохитом и Мелитиниотом[448].

Настало время выбрать нового предстоятеля Константинопольской церкви. Решением царя, который уже давно заметил этого человека, новым «Вселенским патриархом» был избран Георгий (Григорий) Кипрский (1283–1289), протоапостоларий (лицо, разъясняющее в храме мирянам Апостольские послания), человек ученый и образованный, но не принадлежавший к духовным лицам, мирянин. Дабы не создавать новый повод для соблазнов, император распорядился, чтобы на Соборе, где происходило избрание патриарха, присутствовали и голосовали только те епископы, которые не приняли церковной унии. Впрочем, это было сделать очень непросто, поскольку, за исключением сосланных Михаилом VIII Палеологом архиереев, почти все остальные в той или иной степени поддерживали идею восстановления общения с Апостольской кафедрой, хотя и с разными оговорками.

Пришлось воспользоваться услугами епископов Македонии и Эпира, прибывших на Собор и не имевших никакого отношения к недавним переговорам с Римом. Ираклийский митрополит в сослужении с епископами Козильским и Деврским посвятил Георгия в инока, диакона, иерея. 11 апреля 1283 г. прошла процедура его интронизации, и царь по обычаю вручил Георгию Кипрскому патриарший жезл[449].

Этот выбор императора характерен для личности Андроника II Палеолога, всегда и во всем стремящегося к компромиссам и не склонного к конфликтам. Он, не испытывающий к церковной унии никаких симпатий и официально отрекшийся от нее, тем не менее поставил на патриарший престол человека, который при случае мог стать посредником между ним и Римом. Как бы ни желал Андроник II Палеолог дистанцироваться от церковной политики своего отца, но, как Римский император, он не мог оставить в забвении вечную идею христианского всеединства. Реализация последней была совершенно невозможна без Римского епископа, а потому нельзя было «сжигать мосты» даже в ситуации, когда уния повсюду проклиналась. Кроме того, император втайне желал несколько смягчить удар по униатам.

Однако фигура нового патриарха вызвала взрыв негодования у зилотов. Эта партия «ревнителей веры», состоявшая главным образом из монахов и мирян, среди которых было много «арсенитов», возмутилась тем, что патриархом Византии стал вчерашний униат. Следует сказать, что эта группа, просуществовавшая до последних дней Римской империи, еще доставит императорской власти и Церкви множество проблем. Будучи неизменно верны догматам веры, они нередко основывали свою позицию на ложных началах, впадая в настоящий гиперпапизм и анархизм, третируя патриарха и верховную власть. Зилоты неохотно слушались царских указаний, но сами активно претендовали на вмешательство в государственное и церковное управление[450].

Один из исследователей следующим образом характеризовал «арсенитов» и «зилотов». «Это была странная, непризнанная и темная сила. Не было ей имени, да и сама она сознавала себя силой только в исключительные минуты народной жизни. Это была сила сложная, запутанная, с двусмысленным происхождением и характером. Она состояла из самых разнородных элементов. Грунт ее составляли оборвыши, сумконосцы, странники, юродивые, загадочные бродяги, кликуши и прочий темный люд, — люди без роду и без племени. К ним под разными углами примыкали опальные сановники, низложенные епископы, запрещенные священники, выгнанные из монастырей монахи и, нередко, разные члены императорского семейства. Происхождением и составом этой силы определялся ее основной характер. Эта сила, образовавшаяся под влиянием ненормальных общественных порядков, держала глухую, большей частью пассивную, но действительную оппозицию этим порядкам. И, особенно, силе, царившей над ними — именно императорской власти»[451].

Эксплуатируя память о ссылках и страданиях за ревность по вере, зилоты желали самостоятельно, без оглядки на епископов и даже «Вселенского патриарха» управлять Церковью. В крайнем случае зилоты соглашались жить под патриархом, но исключительно под «своим», которого царь назначит из их среды. Понятно, что такая ультракатегоричная позиция не способствовала, мягко говоря, спокойствию и миру в Церкви и Римской империи, неся в себе семена раскола.

Вот и теперь, вследствие неприятия зилотами нового патриарха, процесс устранения последствий унии резко осложнился. Нельзя забывать также, что киприоты не пользовались особой популярностью в столице, и враги Георгия воспользовались этим, чтобы окончательно дискредитировать архиерея. Зилоты повсеместно распространили слухи о том, что якобы Георгий Кипрский еще в 20-летнем возрасте отправлялся с Кипра в Рим, где набрался «латинской премудрости». Но, как говорит современник тех событий, на самом деле для зилотов нападки на нового патриарха были лишь способом установить свою систему церковного управления. Причем не только из идеалистических соображений. В случае победы над Георгием Кипрским и избрания лояльного им патриарха они очень рассчитывали поделить между собой епархии, монастыри и распределить церковные чины.

Желая умиротворить Церковь и смягчить зилотов, император легко согласился с просьбой «арсенитов» перенести прах их кумира в столицу. Хотя, как говорят, зилоты хотели не только воздать должное памяти бывшего столичного архиерея, но и унизить сторонников покойного патриарха Иосифа. Когда прах Арсения был доставлен в Константинополь, у ворот Евгения его встретил сам патриарх Георгий с епископатом и перенес останки в храм Святой Софии[452].

Вроде бы внешнюю видимость единства ортодоксальной партии удалось сохранить. Но реакция на униатов было жесткой — по требованию зилотов, к которым присоединились городские бездельники, весь клир (!) Святой Софии отлучили от участия в богослужениях, и только на Страстную Пятницу патриарх разрешил им войти в храм, хотя никто из них не был допущен к Причастию. И это было лишь началом клерикального террора в отношении сторонников воссоединения Церквей.

Сразу после Пасхи 1283 г. состоялся еще один Собор во Влахернском храме, заранее авторизованный императором, — тот своим декретом утвердил все определения еще не начавшегося собрания. Номинальным председателем Собора считался Константинопольский патриарх Георгий Кипрский, но фактически сразу же его ведение взял в свои руки императорский духовник, Сардский епископ Андроник, строгий аскет и горячий противник унии. Поскольку почти весь епископат и остальное священство состояло ранее в унии, на Соборе численно преобладали рядовые монахи и обычные миряне, во множестве прибывшие на его заседания. Это был настоящий «суд победителей» — члены Собора судили всех униатов. Приглашалось конкретное лицо, кратко высказывалось обвинение, с подсудимых срывалось епископское облачение, других анафематствовали, а затем всех выгоняли вон. Отдельных архиереев, не желавших участвовать в этом судилище, насильно приводили на заседания Собора. Подсудимых били, оскорбляли, нисколько не принимая в расчет их возраст и сан, «и это праведные судьи, люди, посвященные в тайны Евангелия!» — восклицал летописец. Впрочем, никто из судей-зилотов не кончит жизнь своей смертью: рано или поздно все они позорно умрут[453].

Всеобщая истерия и недоверие дошли до того, что даже у Александрийского патриарха Афанасия и Антиохийского патриарха Феодосия V (1276–1285), проживавших в Константинополе, но имевших самое косвенное отношение к политике Михаила VIII Палеолога, зилоты затребовали письменного отречения от унии. С тем же требованием обратились к вдовствующей императрице Феодоре, угрожая, что в противном случае ее имя не будет поминаться на Литургии вместе с именем царственного сына Андроника II Палеолога[454].

«Дело унии» на этом не закончилось. Через 2 года, в 1285 г., решили созвать новый Собор (Влахернский), на котором повторно рассмотреть сочинения Векка об исхождении Святого Духа. Причина заключалась в том, что патриарх Георгий Кипрский очень неуютно чувствовал себя в ситуации, когда с одной стороны давили зилоты, а с другой довлел авторитет крупного богослова современности Иоанна Векка. Чтобы встать над всем этим, столичный архипастырь решил опровергнуть сочинения Векка. Патриарх надеялся, что зилоты поддержат его за желание ниспровергнуть богословские основания унии и он получит мощную поддержку самой неподатливой, но довольно многочисленной партии.

Это было тем более необходимо, что с течением времени Векк отказался от своего отречения от патриаршества, обосновывая его физическим принуждением[455]. На удивление, их желания с Векком совпали — бывший патриарх, сосланный в город Прусу и доведенный пренебрежительным отношением к себе до отчаяния, также требовал публичного разбора своих трактатов. Естественно, он хотел доказать, что его богословская точка зрения не противоречит учению Отцов Церкви.

Доложили царю — и тот дал поручение организовать Собор, пригласив на него архиереев, клириков, сенаторов и богословов. При обсуждении страсти закипели, и, отчаявшись, Иоанн Векк сам отказался от собственных сочинений, заявив, что хотя считает свое мнение верным, но ради церковного мира готов признать его ошибочным. Кроме того, добавил бывший патриарх, он всецело вверяет себя водительству Церкви — лучше быть со всеми осужденным, чем в одиночку искать спасения. Но через силу отказаться от своих сочинений не означало простить Георгия Кипрского, который очень донимал Векка; и бывший патриарх решил нанести врагу смертельный удар. Векк обратился непосредственно к царю и заявил, что мир и тишина никогда не водворятся в Церкви, пока Георгий занимает патриарший престол. Воцарилась тягостная тишина, но Андроник II поддержал своего выдвиженца, а Векка с единомышленниками сослал в крепость св. Георгия в Вифинию[456].

Влахернский Собор уникальное явление в истории Церкви. На нем впервые соборно была изучена латинская формула Символа Веры с Filioque — в пику Лионскому Собору 1274 г., на котором, как раз также впервые, Filioque было введено в разряд догматов. «Damnamus et reprobamus omnes qui negare praesumpseritant aeternaliter Spiritum Sanctum ex Patre et Filio procedure» («Проклинаем и осуждаем всех, кто осмелится отрицать, что Дух Святой исходит от Отца и Сына»)[457]. «Томос», написанный лично Георгием Кипрским, по праву занимает почетное место в церковном Предании. Позднее многие богословы вполне обоснованно считали «Томос» равноценным по авторитету и значимости оросам Вселенских Соборов. Великое достижение Георгия Кипрского не только в тонком богословском разрешении сложнейшего вопроса, но и в том, что в его учении латинское понимание Троицы может быть передано в терминах, приемлемых для восточной святоотеческой традиции. Константинопольскому патриарху удалось доказать, что в определенном смысле Восток и Запад могли бы найти согласительную и приемлемую для обеих сторон формулу об исхождении Святого Духа от Сына («ex Folio»). Он открыл великолепную, увы, не использованную возможность для примирения двух Вселенских кафедр[458].

Тем не менее Георгий Кипрский не чувствовал своей победы и не ощущал торжества — в минуту окончания соборных заседаний ему так и не удалось продемонстрировать превосходства над Векком как богословом. Добровольный отказ от сочинений — не признание поражения. Оскорбленный Константинопольский патриарх решил добить врага его же оружием и, не опасаясь последствий, составил целый трактат против сочинений Иоанна Векка. Его подписал, разумеется, сам патриарх, император (по его просьбе) и многие епископы. В ответ в 1287 или 1288 г. Векк написал новое произведение, в котором доказывал еретичество Георгия Кипрского. Оценки Векка резки и категоричны.

«Нужно раскрыть, — писал он, — что глава новоявленной ереси не принадлежит к числу кровных чад Церкви, а, напротив, есть незаконный и чуждый ее заботам плод». Желая сыграть на национальной струне византийцев, Векк продолжает: «Это зло пришло к нам из-за моря, это заморский зверь, прожорливый кит, восставший от Кипра. Киприанин этот ехидный, ни перед чем не останавливающийся человек, потому ли, что привык болтать своим языком, или только для того, чтобы выместить всю злобу, изблевал много хульного, равно как немало повредил истину. Кто и кого отсекает от Церкви? Кровных ее детей, греков, отсекает незаконнорожденный островитянин, навязывающийся ей в родство. Пастырей отлучает от стада Христова волк, исключает священников из сонма священников человек, не имеющий священства. Он желает возможно большее число людей убедить в том, что ему нет никакого дела до благочестия»[459].

В ответ Георгий, положение которого сразу стало шатким, написал слезное послание царю, в котором просил его защиты, созыва нового Собора против Векка, и... расписывался в том, что не в состоянии руководить Церковью. «Церковь полна всяких смут и беспорядков, всем хотелось в ней начальствовать и предписывать законы, а быть подначальным и подчиняться божественным законам никто не хочет. Среди такой путаницы в делах, будучи поставлен в самый центр ее, я попал в сферу власти, как бы на какую напасть, и имею душу, постоянно удрученную всем этим. Многие ошеломлены грамотой, направленной Векком в огромном количестве. Константинополь разделился на два лагеря». В конце послания патриарх просил царя немедленно пресечь этот раскол и восстановить порядок[460].

Созвали новый Собор, на котором трактат объявили еретическим. Посчитали также, что Символ Веры «Вселенского патриарха» если и не включает в себя Filioque, то по крайней мере сочувственен латинской редакции. Закончилось все тем, что от патриарха отвернулся царь и самые близкие архиереи. А потому он в 1289 г., добровольно сложив сан, отправился в обитель Пресвятой Богородицы «Одигитрие». Обиднее всего то, что в скором времени Церковь признает его сочинение православным[461].

Как обычно, Господь по-своему наказывает предателей: митрополиты Хил Ефесский и Даниил Кизикский, бывшие соратниками опального Георгия Кипрского, первыми ставшие в ряды его врагов, стали отверженными в глазах всего восточного епископата и императора. Их лишили митрополий и всех доходов с них и оставили жить в столице в нищенском состоянии[462].

Для Восточной церкви и императора это была большая потеря. Георгий Кипрский являл собой образец честной и деятельной натуры, рачителя общего блага. Блестящий богослов, хотя, наверное, уступающий талантом и эрудицией Иоанну Векку, он активно заступался за обиженных и информировал василевса о случаях нарушения закона. В январе 1285 г. патриарх поставил в известность Андроника II о спекуляциях хлебом со стороны придворных вельмож. В другом послании архиерей потребовал от императора принять меры к молодому аристократу, буквально терроризировавшему столицу со своей пьяной компанией. В общем, как Константинопольский патриарх, Георгий Кипрский отвечал всем предъявляемым требованиям, и не случайно Андроник II Палеолог долгое время активно поддерживал своего выдвиженца[463].

Новым Константинопольским патриархом решением Андроника II Палеолога был избран Афанасий (1289–1293, 1304–1311) — монах, с детства подвизавшийся в горах Гана, но совершенно необразованный человек. Он издавна спал на голой земле, не умывался и, наверное, был бы признан «блаженным», не будь вызван на столичную кафедру, где пришлось заняться совсем иными делами. Безусловно, нравственное состояние восточного клира оставляло желать в те годы много лучшего, и обращение внимания нового архиерея на строгость соблюдения канонов вполне обоснованно. Например, желая прекратить постоянные интриги в епископате, он тут же выслал из Константинополя всех провинциальных архиереев в их митрополии, дабы те занимались делом, а не словесами. Кроме того, строгий монах, он без какого-либо послабления решил проконтролировать жизнь и поведение столичных иноков. В результате в скором времени площади и улицы Константинополя очистились от праздно шатающихся иноков.

Однако, как человек, лишенный образования и тяги к нему, патриарх Афанасий с такой же легкостью прекратил подготовку богословов и пастырей, которые могли бы учить народ Божьему Слову. Привыкнув во всем доверять только себе, он не одобрял коллегиальных обсуждений церковных дел. В итоге при Афанасии совершенно прекратилась практика созыва патриаршего синода, на который по обыкновению приезжали многие епископы с мест, чтобы обсудить те или иные вопросы. Пожалуй, при всех ошибках и недостатках этот строгий аскет многое мог бы сделать для укрепления христианского благочестия, но вскоре его положение стало опасным[464].

Суровость столичного архипастыря настолько угнетала клир, что многие епископы, священники и монахи засыпали царя жалобами на него. Вместо того чтобы попытаться разумно решить конфликт, Афанасий потребовал от василевса отряд солдат для защиты собственной персоны и наказания виновных. Конечно, он его не получил: император не собирался устраивать гражданской войны. Патриарх разгорячился и решил оставить престол, но перед этим совершил беспрецедентный поступок. На листе бумаги Афанасий написал епитимию на всю царскую семью, архиереев, священников, высшее сословие и вообще на весь народ за то, что те не помогли ему удержаться у власти. Потом, не сказав никому ни слова, эту «записку будущему поколению» он вложил в морскую раковину, а ее саму спрятал в расщелине храма Святой Софии. Иными словами, получалось, что патриарх проклял (!) всех христиан Византийской империи, но тайно.

Страшная находка обнаружилась довольно скоро и совершенно случайно — один мальчик во время игры заметил необычную раковину и передал ее клирикам храма, а те — василевсу. Пораженный царь немедленно вызвал к себе патриарха Афанасия и потребовал объяснений, но тот только каялся, а заодно прощал своих обидчиков. Так закончилось его первое патриаршество. Но напрасно кто-то считал, что Афанасий больше никогда не появится на страницах истории, мы с ним еще встретимся.

В это время в столице находился некий монах, ранее живший мирской жизнью, имевший жену и детей, а потом оставивший все после смерти супруги и принявший постриг. Звали монаха Иоанн Созопольский (1294–1304), он и стал новым Константинопольским патриархом[465]. При предыдущем императоре Иоанн, тогда еще рядовой монах, категорически не принял Лионской унии, за что был сослан на Принцевы острова. Иоанна активно поддерживали зилоты, а сановник Тарханиот Глава рекомендовал его Андронику II Палеологу. Император вызвал монаха из ссылки и, пораженный благочестием того, поставил игуменом одного из столичных монастырей. Позднее василевс сделал Иоанна своим духовником, а теперь — Константинопольским патриархом.

Патриарх Иоанн и венчал в 1295 г. 18-летнего сына Андроника II Михаила IX Палеолога царским венцом, как соправителя императора-отца. Как мы увидим ниже, объективные обстоятельства сами собой подвигали императора объявить сына преемником царской власти. И это был удачный выбор — тихий и скромный, Михаил IX Палеолог совершенно не мыслил своей жизни и императорства без отца и помимо него. Фатально невезучий на войне, Михаил IX не вызывал страха у врагов и чувство восхищения в солдатах, но был честным и добропорядочным, мужественным и храбрым. Не раз рискуя жизнью на поле боя, он, кажется, не выиграл ни одной битвы, но никто не мог упрекнуть его в трусости или безрассудстве. Как государственный деятель, он вполне подходил василевсу, и с ощущением высокого чувства долга перед Богом и отечеством помогал Андронику II Палеологу во многих делах. Михаил IX был женат на армянке Марии, и их брак был плодовит[466].

Но если император имел все основания быть довольным своим выбором соправителя, этого нельзя было сказать о его отношениях со столичным патриархом. Словно какой-то рок витал над Константинопольским престолом — едва патриарх Иоанн занял кафедру, как начались трения с царем и епископами. Василевс напрасно надеялся, что с патриаршеством Иоанна Созопольского в Церкви наступит мир — поклонник монашества, «Вселенский архиерей» первым делом ввел новые льготы для зилотов, а полномочия епископата резко ограничил.

Не ожидавшие такого хода, греческие архиереи вынуждены были выйти с представлением к царю, в котором указали главные претензии в адрес патриарха. По их словам, и это подтверждается многими фактами, при любой обиде некогда кроткий монах, а теперь деспотичный патриарх бросал все дела (!) и уединялся в монастырь «Всеблаженной». Он совершенно отставил епископов от церковного управления, решая все вопросы в одиночку или при помощи советчиков из числа зилотов. Как попутно выяснилось, Иоанн не был чужд некоторым человеческим слабостям. В частности, патриарх поставил своего сына Ефрема, человека сребролюбивого и жадного, на должность великого эконома Церкви — одну из главнейших в церковном управлении.

Император пытался сгладить конфликт, но вскоре сам стал объектом атаки со стороны своего же бывшего духовника. Когда Андроник II Палеолог, опасавшийся попыток захвата царской власти третьими лицами, попросил Константинопольского патриарха издать синодальное определение об анафематствовании всякого заговорщика против власти его и сына Михаила IX, то получил отказ. Иоанн ответил, что данная просьба не сообразна с канонами (!)[467]. На самом деле патриарху положено было знать о том, что в просьбе василевса нет ничего нового и необычного — такая практика постоянно существовала в Восточной церкви.

Более того, патриарх начал вторгаться в вопросы, которые его не должны были касаться. В то время Сербия являлась опасным врагом, с которым необходимо было удержать мир какой угодно ценой. В течение последних 7 лет между Сербией и Византией шла не прекращавшаяся пограничная война, доставлявшая грекам множество бедствий. Византийцы теряли на Севере одну область за другой и терпели поражение за поражением[468]. С этим нужно было кончать, и в 1299 г. император Андроник II Старший дал согласие на брак Сербского короля Стефана II Уроша (1282–1321) со своей 5-летней дочерью от второго брака Симонидой. При том непременном условии, что до совершеннолетия невеста будет проживать при матери и отце. Однако Константинопольский патриарх категорически отказался признать этот брак каноничным — как будто в других условиях архиереи не разрешали родственные браки или семейные союзы, члены которых заметно отличались по возрасту![469]

Самое интересное, что император узнал о позиции патриарха, как говорится, «по факту». Свадебное торжество было в полном разгаре, когда Андронику II Палеологу сообщили о том, что патриарх Иоанн оставил свои палаты и удалился в монастырь, отказавшись более возглавлять церковное управление. Поскольку Сербская церковь целиком и полностью зависела от Константинопольской кафедры, отказ столичного патриарха признать брак каноничным фактически означал разрыв мирного договора с Сербским королем Стефаном II Урошем, поскольку его женитьба на принцессе Симониде являлась основой будущих добрососедских отношений. А это грозило Империи продолжением войны без каких-либо шансов на успех.

1 февраля 1300 г. василевс спешно отправился в обитель к патриарху, который встретил императора в окружении епископов и монахов. Состоялась беседа, в ходе которой архиерей высказал царю две претензии: по поводу замужества его малолетней дочери и высоких налогов на соль и железо, недавно введенных василевсом. Император обстоятельно и терпеливо объяснял, что замужество дочери обусловлено политическими мотивами и не противоречит православным канонам и обычаям. В конце концов доводы Андроника II показались убедительными всем присутствующим, и Иоанн нехотя принял их.

Нашлось разумное объяснение и высоким налогам — в казне не было денег, объяснял василевс, и ему пришлось даже отказать чиновникам в выплате ежегодной пенсии, чтобы покрыть самые значимые статьи расходов. Император привел в качестве примера императора св. Иоанна III Дуку Ватаца; и опять со стороны клириков не нашлось слов возражений. Более того, предвосхищая возможные упреки, василевс напомнил столичному архиерею, что удовлетворял практически все его просьбы и жалобы, хотя многие из них касались государственных дел, нисколько не пытаясь претендовать на полномочия патриарха. И напомнил, что между сферами государственного и церковного управления существует существенное различие. Намек был слишком прозрачен, чтобы не понять его: патриарх беззастенчиво вторгся в область политики, за которую перед Богом и римским народом отвечает царь. Поняв, что дальнейшая беседа невыгодна ему, патриарх согласился забыть свои обиды и в тот же день вернулся на кафедру[470].

Такие примеры являлись очевидным и незаконным вторжением в область прерогатив Римского царя. Подумав, Андроник II Палеолог решил сменить Иоанна, пока «зилотская практика» не разрушила Церковь и не ввела государственное управление в состояние анархии. Он дал ход жалобам, валом сыпавшимся на патриарха, и предложил тому альтернативу: добровольное оставление сана или церковный суд. Иоанн выбрал отставку и, сильно разгневанный, даже не простившись с царем, уехал на свою родину в Созополь, где до конца жизни будет жаловаться на несправедливость императора и злобу врагов.

Константинопольский престол вновь стал вакантным, и перед василевсом возникла нелегкая задача найти Восточной церкви достойного предстоятеля. К удивлению многих, Андроник II Палеолог вернул на патриаршество опального Афанасия. По словам современников, бывший столичный архиерей очень хотел вернуться на Константинопольский престол. Как-то он направил василевсу послание, в котором приписывал своему благочестию прозорливость и упреждал о грядущем гневе Божьем на ромеев. Не детализируя, впрочем, в какой форме этот гнев будет выражаться. Буквально на следующий день после получения послания произошло сильное землетрясение, которое кое-кто отождествил с «пророчеством» Афанасия. Благочестивый царь был ошеломлен, а тот продолжал настойчиво убеждать, что с его возвращением на патриаршую кафедру мир в Церкви наступит «как радостная весна». Палеолог поверил и вместе с епископами пешком направился в обитель, где уединялся Афанасий. При встрече василевс предложил тому вновь принять патриаршество и буквально через 7 дней Афанасий (1304–1311) повторно стал Константинопольским патриархом[471].

Судя по всему, его второе патриаршество отличалось лояльностью по отношению к царю и реальными попытками примирить зилотов с остальной Церковью. Кроме того, к чести «Вселенского архиерея», он стал самоотверженным печальником за бедных и обиженных перед василевсом. Помимо личных встреч, между патриархом и императором организовалась широкая переписка, и из анализа писем Афанасия видно, что множество его посланий посвящено просьбам о снисхождении к пленным, милости к подданным царя, благоразумии и хранении правды. В это время в Константинополе вследствие неурожайного года цены на хлеб и продовольствие резко выросли. Чтобы спасти голодных, патриарх Афанасий закупил хлеб и организовывал бесплатное питание граждан. Он же жестко обличал спекулянтов из числа столичной аристократии, желавших сделать деньги на чужом горе, перед Андроником II Палеологом; и не безуспешно. Под угрозой анафематствования спекулянты были вынуждены сбавить цены на хлеб[472].

Как и следовало полагать, эти действия патриарха вскоре вызвали ответную реакцию со стороны аристократов и охлаждение отношений с василевсом. Как говорят, причина опалы Афанасия заключалась в том, что тайные недоброжелатели архиерея в его отсутствие вырезали на патриаршем седалище картину, будто патриарх набросил узду на Андроника II Палеолога и осаживает его, как кучер лошадь. Палеолог, не стремящийся к конфликту со столичным архипастырем, велел разыскать и достойно наказать виновников и злоумышленников — тех бросили в темницу. Но Афанасий почему-то решил, что мера наказания излишне мягкая (!), и отказался от патриаршества. В 1311 г. патриарх Афанасий удалился на покой в столичную обитель Ксиролофе.

На его место велением императора был поставлен митрополит Кизика Нифонт (1311–1315). Человек без особого образования, он был необычайно хозяйственен — искусно разводил деревья, возводил постройки, однако был не лишен некоторых, мягко выражаясь, недостатков. Как шептались в столице, патриарх не был чужд общества молоденьких женщин и любил устраивать в монастырях пирушки. Патриаршество Нифонта было недолгим — в 1315 г. император освободил его от кафедры за святотатство и корыстолюбие[473].

Целый год василевс выбирал кандидатуру нового патриарха, наконец, на престол был возведен Иоанн Гликос (1316–1320), светский чиновник, логофет дрома, имевший жену, сыновей и дочь. Как говорили, это был образованнейший человек, снискавший повсеместное уважение своими познаниями. Естественно, после хиротонии Иоанна Гликоса его супруга тотчас приняла монашеский постриг, но сам патриарх аскетом не стал. Как рассказывают, у него имела место какая-то тяжелая болезнь, требовавшая ежедневного вкушения мяса. Поскольку же Гликос считал это несовместимым с патриаршим чином, то попытался отказаться, но император настоял на своем решении. Так Иоанн Гликос стал патриархом[474].

Здоровье «Вселенского архиерея» было очень слабым. Прошло всего 4 года, и Иоанн решил оставить патриаршество, чтобы уединиться в обители и найти успокоение от болезней, донимавших его. Вместо Гликоса Константинопольским патриархом стал иеромонах Манганского монастыря Герасим (1320–1321). В народе злословили, что Герасим представляет идеальный образец патриарха в глазах царя, — старый, необразованный и совершенно апатичный к событиям жизни, он был послушным орудием в руках императора, беспрекословно подчиняясь всем его указаниям[475].

Но Герасим вскоре скончался, и тогда, желая замириться с зилотами, император возвел на патриаршую кафедру монаха с Афона Исаию (1323–1333). Правда, тот не обладал никаким образованием, да и нравственные качества его не являлись безусловными добродетелями в глазах клириков, открыто обвинявших Исаию во многих дурных поступках. Царю вскоре придется разочароваться и в этом избраннике — совершенно не заботясь о состоянии митрополий и епархий, в 1324 г. патриарх Исаия провел через синод постановление об обложении их всех денежным взносом на нужды Константинопольской церкви. Жесткий и непримиримый, он был беспощаден к врагам и донельзя злопамятен[476]. Исаия не раз пытался активно вмешиваться в управление Византийским государством, чему пытался противостоять Андроник II Палеолог. В конце концов в противостоянии «патриарх — царь» на этот раз победит столичный архиерей.

Глава 2. Отношения царской власти с Константинопольской церковью. «Вселенский суд»

Для более содержательного уяснения событий тех далеких лет необходимо учитывать характер отношений между царской властью и Константинопольским патриархом, а также полномочия столичного архиерея в условиях существования «Новой Византии». Заметим, что, как и раньше, краеугольным камнем церковно-государственных отношений являлась идея Ойкумены, единой христианской цивилизации, Римской империи. Но реальные полномочия императора и Константинопольского патриарха существенно изменились.

Резко уменьшившаяся территория Римской империи, невыносимая по тяжести борьба с Западом и турками привели к естественному уменьшению влияния василевса. Например, все христиане Палестины, Сирии и Египта выпали из-под его юрисдикции, но оставались паствой Константинопольского патриарха. Получалось, что в этих условиях «Вселенский патриарх» нес большую ответственность, чем в прежние века, за сохранение принципов и идеалов Римской государственности. А это в свою очередь предполагало все более активное участие «Вселенского архипастыря» в делах политики и государственного управления. Вопросы войны и мира, условия мирных соглашений с турками и мамелюками — все это теперь живо интересовало патриарха, на совести которого находилось благосостояние и сама жизнь христиан Востока. Более того, в Восточной Европе, где христианское население не желало признавать примат Римского папы, но отвергало и власть Византийского императора, Константинопольские патриархи вели самостоятельную политику, все более независимую от царского двора и правительства.

На фоне «схизматичного» Рима и оккупированных восточных патриархатов Константинопольский архиерей оставался предстоятелем единственной в христианской цивилизации Церкви, где сохранились истинное вероучение, традиции и обычаи. И это многократно усилило его позиции и авторитет в глазах всех христиан, включая, разумеется, и Римского императора. С глубоким пониманием своего высочайшего, беспрецедентного положения в Церкви и государстве, Константинопольские патриархи требовали соответствующего уважения к себе.

Патриарх Антоний (1389–1390) писал Московскому князю Василию: «Я — защитник божественных законов и канонов, это мой долг перед всеми христианами. Я — кафолический учитель всех христиан. Патриарх занимает место Христа и восседает на Его владычнем престоле: ты презрел не человека, но Самого Христа, так же как почитающий патриарха Самого Христа почитает».

В «Алфавитной синтагме» канониста Матфея Властаря (XIV век) содержатся слова: «Патриарх есть живой и одушевленный образ Христа, делами и словами, в себе самом живописующий истину... Престол Константинополя, украшенный царскою властию, провозглашен первыми соборными определениями; им последуя, божественные законы повелевают возникающие в других престолах сомнения представлять на его расследование и суд. Забота и попечение о всех митрополиях и епископиях, монастырях и церквах, а также и суд и предание суду и освобождение от суда принадлежит местному патриарху; а Константинопольскому председателю позволительно не только посылать ставропигии в епархиях и других престолов, но и наблюдать и исправлять бывающие и в других престолах сомнения и полагать конец судам; равным образом, сам он и один только поставлен посредником и судьею покаяния и обращения от грехов и ересей»[477].

Патриарх Иоанн Гликос утверждал права и привилегии одного монастыря в далекой Месопотамии (территория Антиохийского патриархата), нисколько не смущаясь нарушением права территориальной юрисдикции, и указывал: «Все дела Церквей или, что то же самое, христиан по необходимости постоянно простираются и обращаются к сей первой и величайшей Божьей Церкви».

А патриарх Исаия обращался к Армянскому католикосу: «От нас священные благочестия догматы распространяются по всей Вселенной, от нас учения божественных Отцов и святых Соборов, богодухновенные законы от нас, словно из некоего источника, истекли в полноту церковную»[478].

Иными словами, «симфония властей» внутренне перераспределила ответственность за судьбу Римской империи — Кафолической Церкви. Константинопольские патриархи не стали императорами, но в сознании православного населения Востока именно они постепенно стали главными выразителями их чаяний. Как и следовало ожидать, эта перемена привела к тому, что зачастую не василевс, а именно столичный архипастырь становился реальным центром политической власти; в неумных и честолюбивых руках — страшное оружие. Неудивительно, что патриарх Афанасий, проявлявший традиционное почтение к «божественному величию» императора Андроника II Старшего и не отрицавший его верховной власти в церковном управлении, в то же время требовал от василевса прямого исполнения повелений священноначалия, которое уже начало отождествляться с Церковью. В сентябре 1303 г. он обязал царя подписать обещание «не только охранять совершенную независимость и свободу Церкви, но и рабски повиноваться ей, подчиняться каждому ее справедливому и богоугодному требованию»[479].

Это еще не было проявлением крайнего папизма — по крайней мере в «римской» редакции или даже времен царственной династии Дуков. Обратим внимание на важную деталь — василевс обязывался повиноваться лишь справедливым и богоугодным требованиям патриарха. Если он не признавал их таковыми, то имел все основания проигнорировать требования архиерея. С другой стороны, обычная неопределенность понятий «справедливость» и «богоугодное дело» позволяла некоторым чрезмерно сильным характерам пытаться перейти «симфоническую» грань, нападая на царские прерогативы, как в ситуации с патриархом Исаией. Как говорят, получив однажды отказ со стороны императора, он раздраженно писал ему: «Ты приказываешь мне заниматься только делами Церкви, а себе предоставляешь по своей воле править государством. Но это то же самое, как если бы тело говорило душе: «Я не нуждаюсь в твоем содействии при отправлении функций; я свое дело делаю, как хочу, а ты делай свое, как умеешь»»[480]. Впрочем, это были отдельные попытки, не сумевшие нарушить древнюю христианскую традицию. Как и ранее, именно Римский царь является в глазах византийцев хранителем веры и главным защитником Церкви, к которому апеллируют иерархи, чтобы уврачевать зло и ереси.

Кроме того, в отличие от Римского епископа, с первых веков существования Апостольской кафедры полагавшего себя единственным главой всей Кафолической Церкви, Константинопольский патриарх не имел столь широких административно-судебных полномочий, хотя периодически в периоды обострения «восточного папизма» на них претендовал и он. Патриарх являлся лишь предстоятелем той Церкви, которая сохраняла православную истину. Его господство выражалось главным образом в нравственном начале, а не правовом. Вместо римского «plenitude potentates ecclesiasticae» он обладал высшей церковной властью, которая приличествует старейшему и главному правителю, но не неограниченному и «непогрешимому» судье в делах веры и церковного управления[481].

Константинопольский патриарх даже в таких благоприятных для себя условиях нередко оставался бессильной фигурой, вынужденной обращаться к императору в минуты кризиса церковной жизни. Большой интерес в этой связи вызывает одно из писем патриарха Афанасия к императору, в котором звучат знакомые нам нотки. «Снова, как и многократно, — пишет архиерей, — я призываю: услышь мой голос ради самого Христа, всеобщего Бога, сделавшего тебя императором. Пробудись к воздаванию справедливости заблуждающимся, к воспитанию совершающих проступки. Очисти Церковь от скверны. Если бы ты обличал порочность раскольников не только словами: ведь они не узнали, «что благость Божия ведет к покаянию» их. Поэтому, вследствие такой именно твердости их и несклонности сердца к раскаянию, пусть они изведают праведный суд императорского негодования. Запомни дни прошлого года и нынешнего. Если бы мы не пожелали вследствие пристрастия или нерадивости, угодничества или родства «затворить» благочестивые «сердца», начавшие открываться в силу безмерности доброты! Ибо дело христиан губится двояко: извне врагами, внутри же избытком несправедливости и порочности. Если бы, поэтому, твоя от Бога царственность поднялась и вместе с Христом и с помощью Христа навела надлежащий порядок, это было бы великое благо. Если же мы устрашились бы вследствие своих грехов, горе мне и ничего больше».

При всей независимости патриарха Афанасия он неизменно обращался к василевсу с просьбой решить ту или иную проблему церковной организации жизни. Именно по инициативе Константинопольского архиерея в 1306 г. царь издал новеллу, в которой содержится целый ряд запретов. В частности, в законе говорится: «Праздничные дни, и в особенности воскресные, надлежит верующим проводить не работая, посещать в эти дни храмы Божьи, избегать пиршеств и пьянства. Харчевни и бани должны быть закрыты, начиная от 9 часа (вечером в субботу) до 9 же часа (вечером) в воскресенье. В течение ночей харчевни должны быть закрыты с захода солнца, ибо виноторговцам достаточно дня для упражнения в их зле». Затем в новелле все православные христиане призываются помнить страх Божий, а также перечисляются наиболее тяжкие грехи, оскорбляющие Христа, за которые нужно судить по закону без всякого снисхождения. В новелле упомянуты и монахи: «Монахини и монахи не должны жить в городе беспорядочно, но сообразно с законами и канонами. Если же кто-нибудь из них впадет в беззаконие и прегрешение и не думает о покаянии, таких против воли надлежит сажать в затвор на воду и хлеб»[482].

Как и прежде, император активно участвовал в формировании канонического права Восточной церкви и делах церковного управления, устраняя негативные явления. Причем не только по инициативе патриарха и его просьбам, но и по собственному наитию. В частности, Андроник II своим эдиктом запретил епископам брать плату за хиротонию — вынужденная мера борьбы с симонией[483]. Кроме того, василевс предписал праздновать Успение Пресвятой Богородицы не один только день, но весь месяц[484]. Император без всяких внутренних сомнений рассмотрел вопрос о времени празднования Пасхи и наверняка принял бы необходимые исправления, в которых его убеждали ученые. Но его остановило тяжелое внутреннее положение Римского государства и возможная негативная реакция подданных: византийцы были чрезвычайно консервативны в вопросах веры, а потому могли не принять нововведения[485].

Андроник II Палеолог, как и почти все без исключения Римские императоры, отличался удивительным благочестием и желанием обеспечить высокий уровень правосознания и эффективность закона. Ему принадлежит авторское право на удивительный институт «Вселенских судей», никогда ранее не существовавший в Римском государстве. Как рассказывают, событием, которое предопределило ход мыслей царя, стало страшное землетрясение, разрушившее Константинополь 1 июня 1296 г. Были стерты с лица земли многие прекрасные здания и храмы, включая храм Всех Святых, построенный еще при императоре Льве VI Мудром. Император в эти дни находился далеко от столицы, и его отсутствие только усиливало скорбь и уныние константинопольцев. И царь, узнав о несчастье, поспешил вернуться в Константинополь.

Собрав народ и встав перед иконой Богородицы «Одигитрие», василевс обратился с пространной речью к византийцам, указывая, что Господь покарал их за грехи, беззаботность и небрежное исполнение Божьего закона, и вообще отсутствие справедливости в обществе. Причину этому император видел не только в слабостях людей, но и в ослаблении судебных учреждений, где стали в чести взятки и произвол. В заключение этой речи, выслушанной в изумленном и благочестивом молчании, император пообещал издать хрисовул о специальном суде, составленном из 12 судей — 6 священников и 6 сенаторов, которым отныне будут подсудны все гражданские дела, включая и дела лиц царской семьи. Буквально через несколько дней был созван сенат, на котором император показал подготовленный им проект хрисовула о «Вселенском суде». И сенат согласился с василевсом, одобрив его решение.

В хрисовуле говорится, что хотя сам василевс стоит выше закона и всякого принуждения и ему позволительно все делать, подобно тому, как цари предшествующих времен лишь свою волю считали единственным и самым сильным законом, но сам Андроник II презрел такое властительство. На первое место василевс ставит справедливость, которую и узаконивает по следующим основаниям. Во-первых, для того, чтобы самому получить большую пользу и обрести любовь Божью, согласно наставлениям Псалмопевца, воспевающего правду (Пс. 10:7; 36:25). А, во-вторых, для народа, который, взирая на царя, как образец справедливости, станет избегать неправды и содействовать законному порядку в Римском государстве[486].

Василевс принародно заявил, что и помысла не имел о служении неправде, но по примеру других Римских царей, возлюбивших правду, всегда стремился к торжеству справедливости. «Как в огне нет влажности, а в свете нет тьмы, так и у нас не было даже мысли о неправде, и лишь по случайности мы могли нарушать справедливость. Но поскольку первейшей задачей императора является привлечение народа к правде и обеспечение ему поучений, то мы, желая возбудить в римлянах ревность о справедливости, постановили Вселенский суд и назначили судей, покровителей правды». Новизна закона заключалась в том, что теперь все напрямую могли обращаться к Вселенским судьям, от мала до велика. Решения этого суда должны постановляться без всякого лицемерия, о чем сам Андроник II Палеолог позаботится.

Напрасно полагать, будто бы василевс отказывается от своей самодержавной власти и права лично творить закон и справедливость. Нет, в точном следовании византийским понятиям о царской власти император Андроник II Палеолог заявил, что и сам желал бы вершить спорные дела и защищать правду. Но поскольку у него бесчисленное множество других неотложных дел, то он полагает, что Вселенский суд будет исполнять царскую волю и императорские обязанности, делегированные им василевсом, в своих решениях. Обращаясь к самим Вселенским судьям, император просил: «Итак, будьте для меня сотрудниками Божьими, служителями Божьими, союзниками для меня, выступающего во имя справедливости и под покровительством Божьим»[487].

Глава 3. Узлы европейской политики и турецкая угроза

А помощь была императору крайне необходима. После победоносного царствования Михаила VIII Палеолога владения Византии включали в себя: на Балканах всю Фракию и Южную Македонию с Фессалониками, а в Малой Азии — области бывшей Никейской империи. Кроме того, на Пелопоннесе византийцы отвоевали Лаконию на юго-востоке полуострова и центральную провинцию Аркадию. В остальных областях Пелопоннеса и в Центральной Греции по-прежнему господствовали французы. Другие государства Балканского полуострова, лежавшие на Западе от византийских владений, — Эпирский деспотат, Фессалия и Албания, — признавали власть Римского императора отчасти, и эта политическая зависимость варьировалась от внешних обстоятельств.

Круг наиболее сильных и опасных врагов Византийской империи к тому времени включал в себя Францию и Сербию на Западе и турок Иконии. Следует заметить, что французы, сербы и турки ставили перед собой в качестве задачи не отдельные территориальные приобретения, а полное сокрушение Византийской империи и создание на ее месте нового государства. Римские папы, заинтересованные в подчинении себе Восточной церкви, варьировали мирные средства с военными в зависимости от шансов на успех и конкретных ситуаций.

К несчастью, те принципы национальной политики, которые исповедовал и твердой рукой решительно проводил в жизнь Михаил VIII Палеолог, оказались его сыну не по плечу. Находясь под сильнейшим влиянием своего двора, он стал тратить на внешнюю политику самый минимум средств, чем быстро привел ее в состояние полного расстройства.

В 1284 г. Андроник II Палеолог принял роковое для Византийской империи решение, подготовленное не самыми мудрыми его советниками. Он полностью прекратил финансирование византийского флота — той реальной силы, которой боялась Венеция и Франция и которая принесла Византии множество побед и территорий. Суда были поставлены в доки и там догнивали, экипажи — распущены. Неудивительно, что в скором времени все приморские земли Империи стали объектом самых жестоких пиратских набегов. А латиняне, не встречавшие никакого сопротивления на море, стали полностью господствовать на водных просторах[488].

Секвестру были преданы и военные расходы на содержание национальной армии. Еще при Михаиле VIII Палеологе вооруженные силы Империи насчитывали несколько десятков тысяч человек. В 1263 г. в одном только Пелопоннесе для несения гарнизонной службы было определено 6 тысяч всадников, а в походе против Болгарии приняло участие почти 10 тысяч солдат. Конечно, по сравнению с армией императоров династии Комнинов это была весьма скромная численность. Но теперь не стало и такого войска. Вооруженные силы Андроника II насчитывали всего 3 тысячи воинов, две из которых квартировали в Европе, а 1 тысяча — в Азии. Было еще 20 триер — жалкое подобие флота[489].

Нет никаких сомнений в том, что это решение, убийственное для Византийской империи, было навязано царю аристократией, чрезвычайно недовольной большими налогами на содержание армии и флота. Кроме того, наличие национальной армии заметно подчеркивало независимость царя от высших кругов общества и усиливало его политические позиции — не самый благоприятный для аристократической партии итог.

Почувствовав желание царя снизить налоговое бремя с народа и заняться восстановлением разрушенного хозяйства Римской державы, сановники подсказали Андронику II, каким способом тот якобы может поднять авторитет власти в обществе, — отменить некоторые налоги, средства от которых шли на военные нужды. Однако это привело лишь к тому, что Византия оказалась не способной охранять свои границы и отбивать нападения врагов, не говоря уже об активных действиях, преследующих своей целью восстановление Римского государства в прежних границах.

Но, как известно, если мир не хотят завоевать, его приходится покупать, причем более высокой ценой. По образному сравнению современника, «император поступил точно так, как если бы кто, желая подружиться с волками, перерезал себе во многих местах жилы и дозволил волкам пить его кровь и насыщаться». В отсутствие войска и все нарастающей агрессивности врагов денег на мир пришлось тратить столько, что проще было бы содержать нормальную армию. В скором времени налоги только выросли, и авторитет императора, основанный на песке, не устоял[490]. Никейские императоры имели национальную армию, в которую входили наемные части. Михаил VIII Палеолог был вынужден для увеличения боеспособных частей сильно разбавить свои вооруженные формирования татарами в сухопутных подразделениях и латинянами на флоте. Теперь император Андроник II Старший отказался и от флота, и от армии, не думая, что эти легкие и краткие финансовые победы вскоре будут куплены кровью рядовых византийцев.

Первоначально недостатки вооруженных сил Византии не сказались заметным образом в делах на Западе. После успехов Михаила VIII Палеолога и блестяще организованной им «Сицилийской вечерни» император Андроник II не опасался подвергнуться опасности, сравнимой по степени с той, с какой пришлось столкнуться со стороны Запада его царственному отцу. Да, Франция очень хотела восстановить свое влияние на византийских землях и в самом Константинополе, грезя новой Латинской империей. И, профилактируя ситуацию, Андроник II Палеолог по примеру Михаила VIII Палеолога в течение 8 лет пытался добиться примирения и союза с Анжуйским домом. Но даже доброжелательная позиция Римского папы Николая IV (1288–1292) не смогла убедить Французского короля Филиппа Красивого оставить надежду на восстановление в Константинополе «Новой Франции» — второй Латинской империи.

По счастью, создаваемые на Западе коалиции почти неизбежно впадали в разлад, вызванный, с одной стороны, опасениями других европейских государей и Римских пап в чрезмерном усилении Французского короля, а с другой стороны, обусловленный внутриевропейскими проблемами и многочисленными спорами за Италию. К этому следует прибавить полный хаос (для современного взгляда) династических союзов и прав на отдельные территории латинян в Греции и даже на Константинополь. В этот спор волей или неволей оказались втянутыми сами Византийские цари, часто и охотно вступавшие в браки с представителями западных королевских семей[491].

Хотя папа Бонифаций VIII (1294–1303), известный грекофоб, являлся ревностным сторонником восстановления Латинской империи, ничего из его проектов также не получилось. Они только еще более запутали и осложнили европейскую политику, напоминавшую один сплошной узел противоречий[492].

При поддержке Римской курии был разработан грандиозный план не только полностью подчинить Франции Италию и Сицилию, но и передать ей Imperium. В этом случае Латинская империя со столицей в Константинополе должна была стать вассальным государством по отношению к Французскому королю. Рим благословил в 1301 г. брак Екатерины Куртенэ, дальней наследницы Латинского императора Балдуина II, с братом Филиппа Красивого Карлом Валуа (1286–1325), которого курия официально признала законным претендентом на Константинополь и активно пыталась избрать императором Западной империи. При французском дворе стало модным изучать греческий язык, который, как считалось, вскоре непременно понадобится для управления византийскими территориями.

Подготовка к новому походу на Восток осуществлялась крайне медленно и неорганизованно. Поскольку у Франции хватало своих проблем, Карл Валуа оказался предоставленным сам себе со всеми вытекающими последствиями. Правда, новый папа Климент V (1305–1314) подтвердил отлучение Византийского императора от Римской церкви в 1307 г. и даже в очередной раз призывал к новому Крестовому походу, активно изыскивая денежные средства для этой экспедиции. Появились и новые союзники — Сербия и Венеция, заключившие в 1306–1308 гг. соответствующие договоры с Валуа. Но тут неожиданно дала себя знать Анжуйская династия, возглавившая Неаполитанское королевство. В качестве претендента на титул короля Латинской империи себя объявил Филипп I Тарентский (1278–1331), сын Карла II Анжуйского (1248–1309) и Марии Венгерской и внук Карла I Анжуйского. Его брат Карл Неаполитанский (1271–1295) уступил ему «права» на Эпир и Ахейское княжество, а также права сеньора в Латинской Романии. Уже в 1305 г. Филипп Тарентский утвердился на побережье Этолии, женившись на Тамаре, дочери Эпирского деспота Никифора I[493].

Поскольку политика Карла Валуа не принесла успеха, Франция вскоре перенесла всю мощь своей поддержки на Филиппа Тарентского. Карл Валуа отдал ему в жены (первая супруга того к этому времени скончалась) свою дочь, одновременно с этим завещав Филиппу «права» на Константинополь. А Французский король Филипп Красивый в 1314 г. особой грамотой обязал своего вассала Людовика Бургундского (1313–1316), ставшего по праву наследования князем Ахайи, оказывать содействие Филиппу в походе на византийцев. Римская курия официально передала Филиппу Тарентскому церковную десятину с Неаполя, Сардинии, Корсики и Латинской Греции, а его солдатам даровала отпущение грехов. Но только в 1325 г. состоялся первый поход латинян на Византию — войска Филиппа Тарентского вторглись в Эпир и отвоевали часть территории.

Хотя от этих грандиозных проектов рождались «мышиные горы», Французский двор продолжал будоражить Рим и остальные европейские государства с предложением начать новый Крестовый поход в Палестину, причем предполагалось, что Константинополь должен был стать базой для продвижения крестоносцев. В 1318 и 1323 гг. небольшие французские эскадры попытались сделать нападения на Константинополь, чем чрезвычайно встревожили Византийского императора. И, презрев все упреки в адрес политики отца, Андроник II Старший отправил в Авиньон, где находился двор папы, миссию с предложением восстановить переговоры о церковной унии (!). Правда, весьма сомнительно, что он всерьез считался с такой возможностью, но факт остается фактом. Однако французская надменность и начавшиеся трения с внуком не позволили Андронику II Палеологу начать переговоры[494].