История Византийских императоров. От Федора I Ласкариса до Константина XI Палеолога

Из старых соперников-соратников Византии, как всегда, выделялись Генуя и Венеция. Венецианская республика в то время переживала далеко не самые блестящие страницы своей истории, а генуэзцы, напротив, благодаря прочной дружбе с Византией резко обогатились и усилились. Несмотря на все трудности, Иерусалимское королевство болело теми же болезнями, которые и ранее раздирали тело Латинской Палестины. Бейрут, Тир и несколько других городов заявили о своей независимости, а граф Триполи Боэмунд VII (1275–1287) находился в жесточайшем конфликте с тамплиерами, словно рядом не было иных врагов. Новый султан Египта Калаун аль-Мансур (1279–1290), занявший трон после смерти Бейбарса, еще будучи рядовым командиром мамелюков, разгромил в 1272 г. татар, подтвердив тем самым свой класс полководца. Став повелителем Египта, он в апреле 1287 г. захватил Латакию, заявив, что на «Антиохийский порт» не распространяется действие его договора с Триполи. В этом же году венецианцы, находившиеся в состоянии войны с Генуей, обратились к султану с просьбой о помощи. Это был прекрасный предлог изменить характер дипломатических отношений с обреченными городами пилигримов.

Напрасно Великий магистр тамплиеров Гийом де Боже (1273–1291), имевший своих информаторов в стане мамелюков, предупреждал власти города; те оставались глухи и слепы в своей ненависти друг к другу. 25 марта 1289 г. началась осада Триполи, длившаяся чуть больше месяца. 27 апреля 1289 г. город был взят, и началось его разграбление. Груды трупов лежали на улицах города и плыли в море. Десятки тысяч жителей были уведены в рабство, а сам Триполи приказом Калауна стерт с лица земли[495].

Затем настал черед Акры. Жители города прекрасно понимали, что их ждет в случае падения укреплений, а потому срочно направили посольство к татарам с предложением союза. Этот акт был воспринят мамелюком как предлог для новой войны и расторжения прежних мирных соглашений. Напрасно Римский папа Николай IV (1288–1292) взывал к христианским государям, предлагая срочно организовать новый Крестовый поход; все было тщетно. Король Хайме II Арагонский (1291–1327) обещал послать войска в Левант, но до этого дело так и не дошло — в скором времени он заключил мирный договор с мамелюками. Объяснение чрезвычайно просто: арагонец, равно как и Французский король, были втянуты в военные действия за Сицилию. Английский король Эдуард I (1272–1307) направил в Акру небольшой контингент войск под командованием Отто де Грансона, но это была капля в море. Остальное войско англичанин использовал для завоевания Шотландии.

В 1290 г., на Пасху, в город прибыл также небольшой отряд итальянских крестоносцев. Но это были в основном наемники и рядовые обыватели, не готовые к настоящей борьбе. Зато генуэзцы выбыли из строя защитников Латинской Палестины, пролонгировав мирное соглашение с султаном Египта. Небольшую отсрочку по времени Акре дала смерть Калуна аль-Мансура и междоусобная борьба, которую пришлось вести его преемнику аль-Ашраф Халилю (1290–1293). Но конец Леванта был уже предопределен[496].

В самом конце 1291 г. Халиль приказал собрать возле Акры сотни метательных машин, а также отряды из Сирии и Египта, при помощи которых надеялся взять город. Как утверждают, общая численность войск была не менее 120 тысяч солдат, из них половина — конница. 5 апреля 1291 г. его армия окружила город, которому уже никто не мог помочь. Пытаясь продлить сопротивление, в Акру прибыл последний король Иерусалима Генрих II (1285–1291) с 200 рыцарями и 500 пехотинцами с Кипра. Но это не остановило египтян: 8 мая 1291 г. начался первый штурм города. Первая линия обороны рухнула 15 мая, а на рассвете 18 мая 1291 г. был дан сигнал к решающей атаке. Загрохотали барабаны и тысячи мамелюков бросились на стены города. Тучи стрел летали в воздухе, в скором времени погиб в бою Великий магистр тамплиеров, а Великий магистр госпитальеров Жан де Вилье (1284–1294) тяжело ранен. Пали крепостные башни, и мусульмане ворвались в город.

В панике христиане бежали в порт, надеясь сесть на отходящие суда, но тех не хватало на всех. Сарацины носились по улицам Акры, убивая всех, кто попадался им на пути. Мамелюки наткнулись на группу доминиканских монахов, которые пели гимн «Veni, Creator Spiritus» («Приди, Творец!»), и всех их убили на месте. Пока еще держалась цитадель, которую обороняли тамплиеры, но 28 мая мамелюки сделали подкоп и ворвались внутрь. Несмотря на обещание султана, всех пленных рыцарей вывели из города и казнили ровно на том месте, где когда-то Ричард Львиное Сердце умертвил пленных сарацин Саладина. Пала последняя твердыня Латинской Палестины, более никаких крестоносных государств на территории мусульманского Востока не осталось[497].

С остатками других поселений мамелюки разобрались быстро. Уже 19 мая 1291 г. султан направил большую армию к Тиру, который ранее не смог взять даже могущественный Саладин. На этот раз город сдался без боя. Затем пал Сидон, который обороняли остатки тамплиеров. 21 июля мамелюки захватили Бейрут, 30 июля — Хайфу. По пути сарацины истребляли все, что могло бы оставить память о крестоносцах и вообще христианах. Сады и виноградники безжалостно вырубались, деревни с христианским населением уничтожались дотла. Некогда цветущая страна превратилась в пустыню...[498]

Напрасно папа Николай IV продолжал агитацию за новый Крестовый поход. Европейские монархи слушали его, давали клятвы крестоносцев, но, увлеченные своими внутренними делами и занятые междоусобицами, не спешили исполнить слова присяги. Лишь в 1301 г. несколько богатых генуэзских женщин собрали деньги и наняли небольшой флот для борьбы с сарацинами. И во Франции родилось народное движение среди простолюдинов, закончившееся, однако, всего лишь еврейскими погромами в Европе[499].

Катастрофа пилигримских государств на Востоке самым непосредственным образом сказалась на внутриевропейской борьбе. Венецианцы утратили торговые точки на Юге Средиземноморья. А Генуя, как и в правление Михаила VIII Палеолога получившая серьезные преференции от Византии при Андронике II, твердо стояла на Босфоре и монополизировала торговлю на Черном море и особенно в Крыму, где было много ее колоний[500].

В 1301–1302 гг. случился серьезный конфликт между венецианцами и византийцами, причем по довольно случайной причине: республиканцы вели войну с генуэзцами, неудачную для себя, и после очередного поражения решили с моря напасть на генуэзские поселения в Константинополе. Но в огне пожара сгорели дома многих константинопольцев. В ответ византийцы начали громить жилища венецианцев, проживавших в их столице. Летом 1302 г. венецианцы с громадным флотом прибыли к берегам Константинополя и потребовали возмещения убытков своих сограждан. Император попытался ответить им, что договор нарушили не ромеи, а сами венецианцы, но за отсутствием вооруженной силы на море, способной дать отпор латинянам, вынужден был все претензии принять. После этого, как утверждали современники, венецианцы совершенно распустились и делали с византийцами что хотели[501].

В отместку в 1303 г. Андроник II утвердил за генуэзцами права на расширение столичного района Галаты, а также новые торговые привилегии. Этот союз, в необходимости которого едва ли возможно сомневаться, к сожалению, полностью подорвал византийскую экономику и торговлю. Старые никейские хозяйства захирели вследствие переноса торгового центра в столицу. А затем генуэзцам удалось обеспечить прямые торговые связи с Крымом, Сирией, Кипром и Египтом, погубив былое значение Константинополя как центра мировой торговли и регулятора цен. Потомки богатейшего византийского купечества превратились в мелких лавочников и ничего не могли сделать против итальянского засилья. Многие производства и мануфактуры закрылись, а ремесла утратились.

К несчастью, малоазиатское крестьянство, основа основ Византийской государственности, также оказалось предоставленным самому себе — правительство не имело ни денег, ни сил, ни порой даже желания заниматься его проблемами. Так затемнение царской власти аристократической верхушкой предопределяло закат великой Римской империи.

Тяжелым положением Византийской империи решил воспользоваться деспот Фессалии Иоанн, главный враг правящих Палеологов, направивший своего сына Михаила отвоевывать Фессалоники. Византийская армия под командованием Тарханиота должна была отразить данное нападение, но, к несчастью, греческий полководец внезапно скончался, а наемники-турки разбежались. Помощь неожиданно пришла от Эпирского деспота Никифора I, пригласившего Михаила к себе в гости и там его умертвившего.

На Балканах, как уже говорилось, оставалась сильная Сербия, король которой Стефан Урош II Милутин (1282–1321) продолжал завоевательные походы в Македонии и вдоль Адриатики. Используя слабости Болгарии, сербы вскоре начали активную политику присоединения балканских земель[502]. Поскольку их интересовала перспектива замены монополии Византии на Балканах на свою монополию, сербы активно копировали политические институты, традиции и обряды Византии.

Например, Сербские короли носили титулы «светородный» наподобие византийскому «порфирородный», назывались «самодержцами» («автократорами»), «царями», оставляя официальный титул «король» своим наследникам по престолу, как в Византии император наделял преемника титулом кесаря. Более того, они назначали соправителя, как Византийские василевсы, носили пурпурную мантию, имели скипетр и державу. С XIII века в Сербии вводится титул «севаст», распространенный в Византии, и «кефалия» (от греческого «глава»), а придворные титулы получили обычное для византийцев добавление «великий». Канцелярия Сербских царей и королей также полностью копировала собой византийские образцы[503].

Но активность Сербского самодержца удалось погасить. Чтобы не допустить сербской экспансии, Андроник II Палеолог немедленно предпринял ряд военных и дипломатических мер. В 1297 г. по приказу императора византийский полководец Михаил Глава совершил поход в Сербию. И хотя в конечном итоге греки потерпели фиаско, попав в засаду, но перед тем Глава нанес сербам несколько чувствительных поражений и даже взял в плен одного из самых близких Стефану II Урошу вельмож — некоего Григория. Византийцам удалось захватить Скопье, Овче Поле, Моровизд, Славиште, Пиянец и долину реки Струмицы.

Нейтрализуя серба, Андроник II Палеолог ввел его в конфликт с ханом Ногаем. Татарин приготовил большое войско для вторжения в Сербию, и лишь щедрые дары, которые поспешил направить ему Стефан II, остановили грозного врага. Кроме того, в самой Сербии не все было спокойно для короля, поскольку его брат откровенно высказывал претензии на Сербский трон. А после того как в 1292 г. хан Ногай сумел обеспечить свою гегемонию в Болгарии, свергнув Болгарского царя Георгия I Тертерия с престола (он бежал в Анатолию, где и скрывался до самой смерти), Стефан II Урош оказался в политической изоляции. Поэтому византийские мирные инициативы были восприняты им очень благосклонно. В качестве залога он пожелал получить руку сестры Римского царя Евдокии, но та с негодованием отвергла такую перспективу. И тогда Андроник II Палеолог предложил Стефану II руку своей дочери Симониды — об этом писалось выше[504]. В марте 1299 г. состоялась встреча царского министра Феодора Метохита со Стефаном II Урошем и после некоторых обсуждений стороны пришли к соглашению, которое было заключено в ноябре 1299 г.

Женившись на малолетней Византийской принцессе Симониде, Стефан II Урош резко укрепил свой авторитет — действительно, ведь его признал царем сам Римский император! Стефан восторженно величал Андроника II Палеолога «отцом», «родителем и господином», а тот его — «возлюбленным сыном и зятем». Хотя Византии и пришлось пойти добровольно на некоторые территориальные уступки, но вплоть до 1321 г. Андроник II сумел дипломатическим путем сделать то, что не по силам оказалось его отцу — добиться распространения византийского влияния на Сербию. Стефан Урош даже решил организовать Сербско-византийскую династическую унию, причем права на Сербскую корону по договору доставались наследникам Стефана Уроша и Симониды по мужской линии, если бы они появились[505].

Усилению внешнего влияния Стефана II Уроша препятствовали мощные атаки боснийцев, только что сумевших выбраться из-под венгерского владычества и начавших свои наступательные операции в Далмации. Была создана новая славянская держава, религиозный фанатизм которой, однако, грозил новыми осложнениями на Балканах. Это вместе с тем означало, что усилия Византии получить обратно некоторые земли, занятые, в частности, болгарами, были далеко не лишены оснований. В целом общеевропейский фон при некоторых ошибках византийского правительства был довольно благоприятен для Империи[506].

Сложнее обстояло дело на Востоке. К этому времени Малая Азия была уже совершенно отуречена, за исключением отдельных небольших прибрежных территорий, все еще принадлежавших Византии. Начиная с XIII века многие туркменские племена, сорванные ветром перемен, рожденным нашествием Чингисхана, двинулись с мест обычных стоянок и двинулись через Хорасан и Персию в Армению и Малую Азию. Рум-сельджуки Иконийского султаната некоторое время сдерживали поток своих соотечественников, расселяя их в свободных местах. Полные природной свежести и жажды добычи, они стали настоящей угрозой Византии. Этим и объясняется тот невероятный феномен, что при упадке сельджукской династии Иконийского султаната, полностью подконтрольной татарам Хулагу, турецкий элемент стал господствующим[507].

Среди пришлых племен особенно выделялись турки-османы. Когда татары потеснили одну из турецких орд из племени огузов, та попала на территорию Иконийского султаната и получила разрешение остаться и заняться скотоводством. В конце XIII века во главе этих турок стал замечательный вождь Осман (1281–1326), основавший династию Османов или Оттоманов и давший свое имя соотечественникам. Османы настолько широко распространили свое влияние, что вскоре из всех малоазиатских владений Византии остались Никея, Никомедия и Брусса, и было ясно, что напор турок будет с годами только усиливаться[508].

Как полагают, Осман родился в 1258 г. в Сегюте — маленьком горном районе, очень удобном для кочевников. Там было много пастбищ, но, что еще важнее, рядом располагались богатые византийские области, за счет грабежа которых османы быстро обогатились и получили возможность привлекать в свои ряды других турок. Его отцом являлся Эртогрул (1227–1281), глава тюркского племени кайи, а мать — турецкая наложница Хайма. Перебравшись в Иконийский султанат, Эртогрул получил от султана Кей-Кубада I (1220–1237) земли возле Анкары. После смерти Эртогрула его преемником стал Осман, которому исполнилось только 24 года.

На фоне постоянных междоусобных войн других сельджукских правителей Осман выглядел борцом за веру и национальным героем, приносящим туркам мир и спокойствие. Вскоре Осман направил свои завоевания на Вифинию и в 1291 г. захватил Мелангию, сделав этот небольшой, но богатый византийский город своей резиденцией. Он без особого труда добился от Иконийского султана титула бея, а в 1299 г. объявил себя самостоятельным правителем. Его следующей целью стала Брусса, и в 1301 г. Осман построил в районе Энишехера крепость как плацдарм для новых завоеваний. Летом 1302 г. он разбил в сражении византийское войско при Вафее, и угроза взятия Бруссы стала весьма ощутимой. Несмотря на все перипетии военных кампаний, туркам к 1315 г. удалось фактически окружить Бруссу сетью небольших крепостей, и ее взятие становилось делом времени. В 1326 г. эта твердыня византинизма наконец пала под напором османов[509].

Постепенно турки начали проникать и во Фракию, причем, как ни странно, главные потери они несли от отдельных болгарских отрядов. Например, некий Хранислав громил османов еще в Вифинии, будучи назначенный императором Андроником II правителем этой области. А простой пастух (!) Иван собрал отряд, вооруженный луками и дубинами, и с ним настолько донимал османов, что те откровенно боялись болгарских партизан. Правда, впоследствии он попадет в плен и будет казнен османами[510].

Но в целом противопоставить в разоренной Малой Азии турецким набегам было уже нечего, и василевс предпринял несколько на первый взгляд предусмотрительных шагов, на самом деле приведших Римское государство к жестокому военному кризису.

Глава 4. Каталонская экспансия и война с турками

Сократив национальную армию, император был вынужден прибегать к помощи наемников, среди которых встречались не только турки и итальянцы, но и представители иных народов. В 1301 г. появились уже почти забытые аланы, жившие за Истром. Теснимые татарами, они прислали к царю посольство с просьбой выделить им земли для проживания 10 тысяч человек — разумеется, в зачет шли только взрослые мужчины. Взамен аланы обещали верно служить императору и выступить на войну с турками, которые совершенно опустошали Малую Азию. Андроник II Палеолог, после ряда измен со стороны близких людей совершенно разуверившийся в преданности византийцев, решил сделать ставку на иностранных наемников. Поэтому он благосклонно принял предложение аланов и обеспечил их лошадьми и всем необходимым для войны снаряжением. Разумеется, это сразу ударило по карманам рядовых византийцев, вынужденных раскошелиться на наемников.

Тем не менее император собрал из аланов довольно внушительное войско и, поставив во главе его своего сына Михаила IX Палеолога, отправил на Восток. В 1302 г. эта армия встретилась с турками при Магнезии, но катастрофично: аланы по небрежности попали в засаду и были разбиты. Позабыв о старых клятвах, степняки повернули в Европу, открыв туркам путь на Запад, и даже оставив без защиты царя Михаила IX Палеолога — тому с трудом удалось скрыться в сильной крепости Магнезии. Лишь позднее, не без опасности, соправитель отца сумел вернуться в Константинополь, печально наблюдая за тем, как турки делят захваченные ими до самого Лесбоса римские земли. В этом же году турки захватили области по Сангарии и разбили другую византийскую армию у Никомедии[511].

Османы становились полными хозяевами в Малой Азии, а византийцы стремглав бежали во Фракию. Чтобы хоть как-то противостоять туркам, Андроник II Старший срочно решил нанять армию из латинян, и в 1303 г. набрал каталонцев в количестве 2 тысяч воинов под командованием Рожера де Флора, воевавших в недавней войне за сицилийское наследство и от которых король Сицилии из числа лиц Арагонской династии Федериго II (1295–1337) желал избавиться любыми способами.

Предводитель каталонцев родился в Бриндизи и являлся этническим немцев. Его отец, егермейстер короля Фридриха II Гогенштауфена, погиб смертью храбрых в битве при Тальякоццо. Сам молодой Рожер блестяще проявил себя в качестве моряка, рыцаря ордена тамплиеров, а затем как вице-адмирал Сицилийского короля. Узнав, что его прежнему господину нечем оплачивать услуги наемников, Рожер обратился с соответствующим предложением к императору Андронику II, и тот охотно принял его, поскольку бедственное положение Византии и турецкая угроза являлись очевидными для всех[512].

Предводитель каталонцев по прибытии в Константинополь заслужил невиданной милости — быть приобщенным к царской семье. Василевс выдал за Рожера свою племянницу Марию, жениха возвел в достоинство великого дукса, а затем дал ему и титул кесаря. Едва ли «овчинка стоила выделки»: в скором времени затраты на содержание каталонцев и их вождя достигли таких астрономических сумм, что государственная казна совершенно опустела. Нельзя забывать и того, что каталонцы вовсе не считали себя связанными законами Римского государства и грабили на своем пути всех без разбора. Первыми жертвами наемников стали, как ни странно, генуэзцы из Константинополя, опасавшиеся за свои торговые привилегии. Спонсировав каталонцев, они вскоре потребовали возврата долга, те ответили отказом, и вскоре на улицах столицы стали обычными кровавые драки. Однажды перед Влахернским дворцом завязался настоящий бой, который с большим трудом удалось прекратить[513].

Опасаясь оставлять наемников в столице, император отправил, наконец, сомнительных по ценности «друзей» для войны с турками. И, надо сказать, в боях каталонцы проявили себя самым блестящим образом. Высадившись на Кизикском полуострове, они разбили у Артаки османскую армию численностью до 5 тысяч человек, а затем умертвили всех турецких женщин и детей в возрасте свыше 10 лет. Перезимовав в Артаки, латиняне затем перебрались на Хиос, где стали на привал. К чести Рожера де Флора, он строго следил за тем, чтобы его солдаты не обижали мирное греческое население. Однако затем, когда жалованье из Константинополя стало задерживаться, ситуация резко изменилась. Часть каталонцев отправилась к Афинскому герцогу Ги II де ла Рошу (1280–1308), надеясь поступить к нему на службу, оставляя по дороге после себя выжженную землю. Ромейских девиц и женщин насиловали, имущество грабили, никого не слушали, ссылаясь на то, что царь задолжал им за год жалованье. Вторая партия каталонцев пока еще оставалась в Малой Азии, но также не отличалась примерным поведением.

Узнал о не самых геройских поступках каталонцев и Андроник II Палеолог. Правда, ему и патриарху оставалось только молиться целыми ночами, поскольку никакой силы, способной урезонить наемников, у него не было. А каталонцы весной 1304 г. нанесли туркам еще одно поражение, деблокировав осажденную теми Филадельфию. Поражение было настолько тяжелым, что из 20 тысяч османов спаслось только 1500 воинов. Затем Рожер де Флор повернул на Запад, к древней резиденции Никейских царей, разбил турецкие племена сарухан и айдин, освободил острова Хиос, Митилену, Лимнос и разграбил венецианский остров Кеос. В скором времени вся плодородная долина Меандра и прибрежные области были освобождены от мусульман. Турки дрожали при одном упоминании его имени, а Рожер повсеместно жесткими мерами восстанавливал власть правительства Андроника II Палеолога.

Но нравы каталонцев все же вскоре испортили их отношения с местными греками. Когда Рожер основал в крепости Магнезии свой штаб и хранилище добычи, византийцы во главе с архонтом Атталиотой перебили каталонский гарнизон, захватили золото и отбились от остальных латинян, горевших желанием наказать дерзких греков. Подобные сообщения вынудили василевса срочно отозвать каталонцев из Малой Азии и приказать им следовать на полуостров Галлиполи для отражения якобы болгарской угрозы. Но осталась задолженность по уплате жалованья в сумме 300 тысяч золотых монет, и все лето стороны провели в спорах и ожиданиях. Андроник II утверждал, что обязался выплачивать жалованье только 1500 каталонцам, а не всей армии, которая в течение этого времени заметно увеличилась за счет пополнений из Испании. А генуэзцы предложили ему свою помощь, если царь пожелает расправиться с ненавистными им каталонцами. Рожер понял, что зашел далеко, а потому пошел на компромисс и согласился на предложенных василевсом условиях переехать в Галлиполи для борьбы с болгарами.

К сожалению, лекарство оказалось хуже болезни — заняв своими гарнизонами Троаду и Мизию, Рожер де Флор составил целый двор в Галлиполи и оттуда фактически диктовал Константинополю свою волю. Он заставил Византийское правительство отдать ему в собственность всю Анталию с островами и доходами с правом раздавать лены в собственность своим вассалам и содержать собственное войско. В результате на территории лучших областей Римской империи внезапно сформировалось Каталонское государство[514].

Теперь император потребовал от Рожера де Флора обратного — направить каталонцев в Малую Азию для войны с турками, и тот согласился, но пока его солдаты грабили византийские области. Естественным следствием этого стало хаотично возникшее движение византийцев против наемников, во главе которого встал император Михаил IX Палеолог, хотя без большого успеха. Римская земля настолько к тому времени оскудела, что у василевса не было решительно никакого войска, способного утихомирить грабителей. Подумать только — 2 тысячи солдат беспрепятственно грабили византийские владения, а верховная власть ничего не могла им противопоставить! Но в скором времени случай многое изменил. Рожер де Флор настолько стал дерзок, что, оставив во фракийской крепости Каллиуполе свое войско, сам во главе 200 человек отправился к Михаилу IX Палеологу, пребывавшему во Фракии, с требованием уплатить задолженность. Но его дерзость была наказана по заслугам — телохранители императора зарубили Рожера мечами[515].

Однако и этот шаг не принес облегчения Византии. В ответ находившиеся в Каллиуполе латиняне в одночасье перерезали всех горожан-греков и срочно укрепили крепость, надеясь сделать ее своей основной базой. А вместо здравомыслящего (на фоне других каталонцев) и авторитетного вождя Рожера де Флора во главе наемников встал Эстенца. Он тут же направил в Константинополь посольство, как глава самостоятельного государства, с объявлением войны по всем правилам рыцарского этикета. Андроник II Палеолог, не желавший войны, пытался оправдываться, ссылаясь на то, что Рожера де Флора убили не по его приказу, но каталонцы не хотели ничего слушать.

Затем они разделились: одна часть отправилась к побережью грабить торговые суда, другая — во Фракию. По счастью, первая группа вскоре погибла, по неосторожности напав на генуэзские корабли. Зато вторая, узнав, что император Михаил IX Палеолог направляется против них, заключила союз с турками и получила дополнительно 500 всадников, а затем еще один отряд османов. В том же 1305 г. византийцы и каталонцы вместе с турками встретились в битве на равнинах Апры, и ромеям было нанесено тяжелое поражение.

Надо сказать, Михаил IX Палеолог, командовавший византийскими отрядами, действовал очень храбро, крикнув во время боя своим телохранителям: «Теперь такое время, что смерть лучше жизни, а жизнь хуже смерти!» Стрелы тучами носились вокруг него, меч затупился о броню врагов, и царь даже потерял своего коня. Кто-то из греков пожертвовал своей жизнью, спасая Михаила IX Палеолога, и отдал свою лошадь ему; император живым ушел с поля, но византийцы не избегли поражения. Михаил IX Палеолог отправился в Дидимотих, где находился его царственный отец, и выслушал длинный и строгий выговор за то, что, будучи царем, едва не поставил благополучие византийцев в зависимость от исхода сражения — конечно, Андроник II Палеолог очень волновался за сына[516].

Почувствовав после победы, что теперь никакая сила им не противостоит, каталонцы и турки в течение 2 лет (!) беспощадно грабили Фракию и Грецию. Не спаслись от систематического грабежа даже монастыри знаменитой Афонской горы. Был сожжен и русский православный монастырь Св. Пантелеймона[517]. К каталонцам постоянно присоединялись другие искатели приключений, и вскоре самопроизвольная армия наемников составляла уже 7 тысяч солдат, из которых 2 тысячи являлись конными всадниками и рыцарями. Они перешли Родопы и решили напасть на Фессалоники — жемчужину побережья. Однако им помешало отсутствие продовольствия — эта земля была в буквальном смысле слова обезлюжена. Кроме того, доносились глухие слухи, будто император собрал войско в Македонии и направляется во главе его против каталонцев и турок. Проблуждав по местности, почти перессорившись с турками, недовольными их маневрами, каталонцы разделились с ними и в одиночку отправились к Фессалоникам, надеясь все же захватить этот город[518].

Правитель Фессалии, молодой, но болезненный человек, находившийся почти при смерти, не отважился что-либо противопоставить каталонцам, но предложил тем щедрый выкуп за свободу и предоставил проводников в Ахайу и Беотию — лишь бы только поскорее отправить восвояси страшных пришельцев. Каталонцы пришли в восторг: в глубине души они опасались византийской армии и совершенно не были уверены в исходе вооруженного противостояния. А тут им предлагают деньги и обеспечивают проход в области, еще не затронутые войной. Весной следующего года каталонцы перешли Фермопилы и стали лагерем у Локриды, неподалеку от реки Кифисса. Здесь им пришлось столкнуться с правителем Афин и Фив графом Готье Ѵ де Бриенном (1308–1311). Он не захотел дать каталонцам проход через свои земли, все лето и осень усиленно собирая войско и готовясь к битве.

Весной 1311 г. соперники сошлись у Беотии. У каталонцев было 3,5 тысячи конных всадников и 4 тысячи пехоты, правитель Афин собрал под своей рукой более 6400 конных воинов и 6 тысяч пехоты. Это было большое воинство, и де Бриенн не скрывал намерений не только разбить каталонцев, но затем перенести войну к самим стенам Константинополя, завоевав всю Фракию. Но, узнав о превосходстве врага в кавалерии, каталонцы пошли на хитрость: они вспахали поле битвы и обильно залили его водой, так что оно стало походить на болото. Когда войска Готье V пошли в атаку, конные воины просто завязли в поле, сделавшись легкой добычей хитрых каталонцев. Одержав блистательную победу, те вслед за этим без труда захватили Афины и Фивы[519]. Это была полная катастрофа для французской части Греции. Французы в панике убегали в Морею и Эвбею, и богатые замки Фив были разграблены каталонцами. Греческое население также просило о пощаде, но не находило ее. Победители нигде не встречали сопротивления. Из Фив и других городов население толпами бежало, спасая свои жизни, честь и имущество. Крепость Ливадия сдалась без боя, зато замок Сент-Омеров подвергся страшному разрушению. Говорили, что именно каталонцы опустошили Афины и вырубили масличные рощи у Колона, а греческую церковь, воздвигнутую на месте языческого храма Эскулапа, сожгли[520].

Жестокость и варварство победителей настолько поразили местное греческое население, что еще долго после каталонского вторжения сохранились некоторые красноречивые поговорки. Когда кого-то хотели упрекнуть в незаконном и несправедливом поступке, говорили: «Так не поступил бы и каталонец». А в Акарнании вплоть до XX века термин «каталонец» являлся синонимом «дикаря», «разбойника», «преступника» и вообще считался бранным словом. Впрочем, имели место и некоторые положительные события. Так, например, в Афинах был открыт латинский университет, были укреплены многие крепости и оборонительные сооружения[521].

После победы каталонские наемники разделили между собой захваченные замки — дети войны, они желали получить под старость заслуженный отдых. Однако вокруг новых владельцев находились одни враги: Валуа и Анжу, справедливо посчитавшие свои интересы попранными, являлись первыми в череде неприятелей, а потому каталонцы поспешили предать себя под покровительство Сицилийского короля Федерига II. По заключенному между ними договору сын короля Педро II (1305–1342) признавался государем захваченных земель, в Фивах учреждался суд и администрация, подчиненные Сицилийскому королевству, а французское законодательство заменялось Барцелонским феодальным кодексом. Чтобы отделить себя от местного населения, каталонцы категорически запретили браки между своими соотечественниками и греками. Таким образом, латиняне надеялись прочно утвердиться в Средней Греции[522]. Впрочем, забегая вперед, скажем, что и французское, и каталонское владычество в Средней Греции было недолговечным и вскоре рухнет.

Конечно, успехи каталонцев вызвали негативную реакцию Венеции — особенно после того, как испанский наместник Каталонского государства приобрел права на остров Эвбею. С большим трудом король Федериг II Арагонский, совершенно незаинтересованный в обострении отношений с венецианцами, умудрился урезонить своего наместника. Тот, чтобы дать ход накопившейся энергии и силе, занялся пиратством, разграбив отделенные острова Хиос, Наксос, Милос, и опять Федеригу II пришлось успокаивать своего чиновника. Тогда каталонцы устремились в Фессалию, завоевав ее в 1318 г. вместе со столицей Новыми Патрами.

Помимо каталонцев, сохранялась французская угроза. Эпирский царь Фома I Комнин Дука (1297–1318), женатый на внучке императора Андроника II Палеолога, успешно отбивался при помощи Константинополя от Филиппа I Тарентского и даже на время сумел захватить город Арту. Вскоре он был убит своим родственником Николаем (1318–1323), принявшим титул «деспота Романии», каким Филипп Тарентский награждал своих сыновей, отправляя их в Эпир. Николай сумел отвоевать Арту, в 1319 г. захватил важнейший торговый центр Эпира Янину, которая получила хрисовул императора Андроника II Палеолога Старшего с дарованиями прав и привилегий. Царь Эпира Николай в 1320 г. признал свою зависимость от Константинополя и даже приказал воссоединиться Эпирской церкви с Восточной церковью. Но в 1323 г. он был убит своим братом Иоанном II Орсини (1323–1335), поспешившим искать союз с Венецией. В ответ от него отложилась Янина, заявившая о своем подчинении власти Византийского императора. При помощи византийских отрядов Янина сумела отстоять свою независимость[523].

Из этих событий становилось ясно, что при всех стремлениях Византийского правительства восстановить Римскую империю в том виде, в каком ее помнили до страшного 1204 г., это было уже физически невозможно. Раны, нанесенные Западом, были слишком глубоки и обескровили Византию культурно, политически и экономически[524].

Более того, иногда создавалось впечатление беспрецедентной слабости Римского государства: не только каталонцы, но и турки свободно разгуливали по стране. Отделившись от латинян, в 1314 г. они попросили Андроника II предоставить им свободный проход на родину, и царь дал согласие. Но когда византийские военачальники увидели, с какой богатой добычей турки собираются возвратиться к себе, они решили, что это — несправедливо, а потому следует напасть на османов и вернуть награбленное. Мысль понятна, но, очевидно, требовала филигранной точности исполнения, если имеешь дело с опытным и сильным противником. Однако именно этими качествами византийские вельможи и не отличались: приготовления к засаде шли настолько открыто, что турки без труда разгадали планы противника. Недолго думая они захватили крепость и там укрепились. Вялые попытки греков захватить город штурмом ничего не дали, а турки снеслись со своими соотечественниками в Малой Азии и совместно с ними начали устраивать вылазки и набеги на близлежащие земли[525].

Опасаясь, что, осмелев, турки совершат нападение на Константинополь, византийские командиры обратились к императору Михаилу IX Палеологу с предложением объединить все военные отряды и совместными усилиями, во главе с царем, взять крепость. Собрали всех, кого только можно, включая простых земледельцев, составивших большую часть византийской армии. Нет ничего удивительного в том, что вид такого «войска» вызвал у османов смех. Их предводитель во главе 700 всадников напал на центр византийской армии, где возвышалось царское знамя, и без труда разогнал противника. Потери у ромеев были небольшие, но множество солдат попало в плен, а в качестве добычи турки взяли царский венец (калиптру) Михаила IX Палеолога и все содержимое его палатки. Безусловно, это был настоящий позор[526].

Спас положение простой военачальник Филис Палеолог, попросивший у царя разрешения самостоятельно набрать войско и командиров для борьбы с турками. В буквальном смысле слова это был план национального спасения — настолько плохо шли дела у византийцев. Сам император приказал по всем храмам служить Литургию и щедро наделил священников за их горячие молитвы к Христу о спасении Римской империи. Надо сказать, этот юный Филис Палеолог был замечательным командиром и блистательным образцом подлинного римлянина. Явившись к войску, Филис отобрал самых боеспособных и храбрых, поднимая их дух разговорами о бедствиях отечества и щедро одаривая подарками. Сам Филис Палеолог одевался очень скромно и старался ничем не выделяться от обычных солдат. Наконец, подождав, пока отборный отряд турок отправился в набег, он устроил засаду, в которую и попали османы. После тяжелого боя враги были наконец-то повержены. Крепость, в которой скрывались остатки турок, осадили, а вскоре к византийцам пришла подмога: 2 тысячи конных триваллов и генуэзцы. Совместно с ними византийцы разгромили последних турок; пленные были препровождены в темницы. За этот подвиг царь наделил Филиса Палеолога титулом протостратора[527]. Увы, это были последние победы римского оружия на турецком фронте...

Глава 5. Феодальные тенденции в Римской империи и царской семье

Помимо внешнеполитических проблем и церковного раскола, императору Андронику II Палеологу приходилось считаться с сильной аристократией и ее попытками узурпировать власть со стороны отдельных полководцев или сановников, что проявилось уже в самом начале его царствования.

Желая уберечь восточные территории от набегов турок, василевс направил к реке Меандр двух талантливых полководцев: молодого, пышущего силой и здоровьем Алексея Филанфропина и пожилого, опытного Ливандария. Алексей очень удачно исполнял свою миссию и, присоединив к своему войску в качестве союзников татар и тех мусульман, которые предпочли жить под властью Византийского царя, нанес туркам несколько тяжелых поражений. Двор Филанфропина стал веселым, пышным и богатым, что вызвало подозрения его старшего товарища. Ливандарий посчитал, что Алексей желает отложиться от Империи и создать свое государство в Малой Азии. Это действительно были небезосновательные подозрения — вблизи Филанфропина собрались люди, убеждавшие полководца в необходимости объявить себя самостоятельным правителем. После некоторых колебаний Алексей принял соответствующее решение (тайное, разумеется) и для начала запретил своему войску поминать имя Андроника II Палеолога при многолетиях царственному дому.

Вести об этом достигли через верного Ливандария царя, чем очень смутили его. Но никаких других войск для войны с самозванцем у него не было, и он решил уповать на помощь Богородицы. На его счастье, Филанфропин совершил ошибку — вместо того чтобы обезвредить Ливандария, он почему-то решил пленить брата василевса Феодора, проживавшего поблизости. Пока мятежник гонялся за царственной особой, Ливандарий нашел деньги и быстро собрал отряды, стоящие на данной территории в разных местах. Буквально в течение 10 дней он уже имел довольно сильную армию. Более того, Ливандарий подкупил выходцев с Крита, на которых полагался Филанфропин, и пообещал им щедрое вознаграждение, если те помогут схватить Алексея. Вскоре так и случилось — Филанфропин был схвачен и ослеплен[528].

Это была «первая ласточка», свидетельствующая о серьезных переменах, произошедших в политической системе Византийской империи. Уже во времена династии Ангелов Византийские императоры имели все основания с опаской глядеть в сторону высших аристократических кругов, существенно влиявших на политику царей. Как мы видели, сильные императоры династии Ласкаридов с громадным трудом и с помощью далеко не самых популярных средств сумели сохранить самодержавие своей власти. Это удалось и отважному Михаилу VIII Палеологу, в отчаянном прыжке и при помощи террора вынужденного обеспечивать право Римского императора принимать решения без оглядки на частные интересы высокопоставленных лиц. Но при кротком Андронике II Палеологе аристократические семьи взяли несомненный верх над царской властью — по крайней мере в той мере, в какой этого желали.

При дворе расцвели всевозможные семейные династии сановников, обладавших почти царскими титулами — севастократоров, кесарей, деспотов, а их регалии и права, по справедливому замечанию одного историка, затмили чистоту Римско-византийского самодержавия. Многочисленная царская родня, воспитанная на западноевропейских понятиях, представляла в совокупности грозную силу. К тому же даже в самих царских семьях произошла трансформация сознания, допускавшая наличие собственных интересов не только у дальних родственников, но и у прямых наследников престола, цариц и даже соправителей императоров. Примеры на этот счет мы приведем в ходе последующего изложения. Кроме того, следует учесть, что еще со времени династии Комнинов Византийские императоры считали за честь для себя по политическим мотивам сочетаться браком с представителями западных династий, и латинская культура в далеко не самых лучших ее формах и проявлениях начала проникать в византийское политическое сознание[529].

Только такой гигант и гений управления, как император Михаил VIII Палеолог, мог удержать в руках феодальную вольницу. Но его сын не отличался подобными дарованиями, а потому быстро стал зависимым от крупнейших аристократических родов и сановников. Совершенно не традиционно для консервативных царственных династий Византийской империи, вскоре сама семья Андроника II Старшего стала объектом его постоянных забот, отнимая много времени, денег и сил, а также внося сумятицу в государственные дела.

У Андроника II Палеолога был младший брат Константин Порфирородный, с которым у него не сложились отношения с самого детства. Поговаривали, что Михаил VIII Палеолог любил Константина больше Андроника и даже намеревался выделить ему Фессалию и Македонию в качестве самостоятельного владения. Это, мягко говоря, не невозможное событие, если мы учтем изложенные выше обстоятельства. Но император Михаил VIII скончался, не реализовав свой замысел, зато оставив в собственность Константину многочисленные земельные наделы, от которых тот получал большие доходы. Щедрый, мягкий и ласковый, Константин Палеолог быстро снискал любовь рядовых византийцев и клира. Пышность его дворца вызвала тревогу в сердце старшего царственного брата, посчитавшего, будто Константин решился во всем подражать императору — в том числе и внешне. Определенно многие сановники доносили царю, что его брат желает похитить императорскую власть, и тогда Андроник II решился на крайнюю меру. По его приказу Константин Палеолог был схвачен в Лидии, где отдыхал вместе с супругой, дочерью знатного сановника Рауля, и отправлен в темницу вместе со своим приближенным Михаилом Стратигопулом. Их имущество, конечно, конфисковали в пользу казны[530]. Мать Андроника очень хлопотала перед царственным сыном, но тот не решался выпустить брата из тюрьмы из-за опасения мятежа с его стороны. Почти 17 лет Константин Порфирородный Палеолог провел в темнице, пока не скончался.

Следующая история стоила императору еще большей крови и нервов. Как известно, первый брак Андроника II Старшего был недолог, и Анна, его первая супруга скончалась, оставив ему двух сыновей — Михаила и Константина. Царь отправил посольство к королю Испании просить в жены его дочь. Но тот согласился выдать замуж за Византийского венценосца свою родственницу, 11-летнюю Иоланту Монферратскую (1274–1317), дочь маркграфа Гульельмо VII Монферратского (1255–1290), принявшую у греков имя Ирины. Брак состоялся в 1284 г. В принципе этот семейный союз был не самым блестящим для обоих супругов — Ирина имела отношение к королевской семье, но не являлась венценосным ребенком. А потому ее способности добиться для Византии выгодных условий в мирных переговорах с латинянами сводилась к минимуму. Но и для Ирины перспективы открывались не самые радужные. По сложившейся в Византийской империи традиции дети от второго брака практически не имели шансов стать Римскими царями, если были живы сыновья императора от первого брака. Однако для Андроника II Старшего решающую роль сыграло то обстоятельство, что Ирина являлась наследницей латинской Фессалии, а потому после женитьбы он имел широкие возможности отстоять от притязаний Запада эти земли. Вскоре супруги родили трех сыновей — Иоанна, Феодора, Димитрия и дочь Симониду[531].

Юная и очаровательная жена-итальянка быстро влюбила в себя императора и направляла его действия по собственному разумению. Главной ее целью было обеспечить детей царской властью и соответствующим титулом. Для этого Ирина, женщина горячая и цельная, решила изменить порядок престолонаследия и саму систему управления Римским царством. Естественно, как мать, она опасалась, что Михаил IX Палеолог, сын василевса от первого брака, навсегда закроет ее детям дорогу к царству. А потому предложила супругу воспользоваться понятной, как ей казалось, и удобной системой, принятой в Западной Европе, т.е. феодального раздела земель. Ирину приводила в бешенство мысль, что царственный муж хочет женить ее сына Иоанна на дочери своего вельможи Никифора Хума. Она мечтала устроить его брак с вдовой князя Ахейского Изабеллой Виллардуэн и образовать за счет этого для сына новое государство, присоединив к нему Эпир, Акарнанию и Этолию. Но император настоял на своем. В 1304 г. он женил Иоанна на своей избраннице, назначив ему в качестве наследственного удела Фессалоники. Впрочем, спустя 4 года царевич умер, не оставив наследников.

Теперь вся энергия и страсть царицы перенеслись на второго сына, Феодора, которому она рассчитывала передать права на маркграфство, доставшееся ей в 1305 г. после смерти брата Джованни I Монферратского (1290–1305). И, естественно для нее, исключительно в качестве самостоятельного правителя, связанного с Византийской короной вассальными отношениями. Надо отдать должное Андронику II — на все речитативы супруги о том, что он должен либо лишить Михаила IX власти, либо разделить государство между всеми мужчинами их семьи, царь отвечал решительным «нет», ссылаясь на древность установленного порядка престолонаследия. Супруга не уставала донимать его и довела императора до такого состояния, что само брачное ложе стало ему ненавистным. Тогда царица Ирина удалилась в Фессалоники, бесстыдно рассказывая всем прохожим о тайнах их супружеской жизни, — такого не позволяли себе в Византии даже распутницы! Как сказал летописец, «когда женщина ненавидит, она говорит, что ее ненавидят. Когда любит, говорит, что ее любят. Когда крадет, говорит, что ее обкрадывают. Говорит, что ее заискивают, хотя она сама по скромности гнушается искательством. Между тем не стесняется наряжаться, выставлять свои прелести и, вероломно откровенничая, мешает небо с землей»[532].

Узнав о похождениях своей супруги, царь, как человек кроткий, откровенно испугался. Он не мог себе даже представить, что его супруга с таким упорством начнет убивать престиж царской власти, но еще более он опасался того, что Ирина обратится за помощью к Сербскому королю, женатому на Симониде. Василевс попытался наладить контакт с женой, но Ирине уже было не до мужа. Она обратилась к правителю Афин, брату царя Эпира, Иоанну Дуке Ангелу Комнину, с предложением выдать его дочь за своего сына Феодора, а затем начать совместную войну против Андроника II Палеолога (!) и отвоевать их детям Фессалию в качестве самостоятельного надела.

Желая привлечь силы итальянцев, Ирина направила Феодора в Лангобардию с крупными суммами денег, но у того дела не устроились. В Пьемонте Феодор женился на местной девушке, сбрил бороду на латинский манер, принял Римско-католическую веру, перенял обряды и одежду. Ему совершенно не хотелось возвращаться в Константинополь, где он бывал лишь краткими наездами. В конце концов ей самой и Андронику II Палеологу стало ясно, что ни при каких обстоятельствах Феодор не может стать Византийским императором, — греки ни за что не приняли бы на царском престоле «латинянина». В конце концов в 1306 г. он удовлетворился титулом маркграфа Монферрата, где и прожил до самой своей смерти, наступившей в 1338 г.[533]

История супружества Симониды только пополнила перечень неудач царицы Ирины. В связи с детским возрастом невесты изначально была достигнута договоренность, что Симонида до совершеннолетия останется проживать при матери. Но ненасытный женолюбец Сербский король Стефан II поспешил вскоре востребовать жену и вступил с ней в половые отношения. Уже после первой брачной ночи она, как выяснилось, утратила способность иметь детей. Надежда Ирины на то, что ее прямой потомок станет царем или королем, опять не оправдывались. Однако Ирина простила зятя — для нее было главным, чтобы Симонида оставалась Сербской королевой. Продолжая плести свои интриги, царица совершенно расстроила государственную казну, переводя множество средств в Сербию своей дочери-королеве и в Италию сыну Феодору. Как говорили, на эти суммы можно было построить не одну сотню боевых кораблей[534].

Оставалась последняя надежда — сын Димитрий, который также не удовлетворил честолюбия царственной матери. Император сделал его правителем Фессалоник с титулом деспота, но ни о каком праве сына на престол и слышать не хотел. Впоследствии, как мы увидим, Димитрий попытался проложить себе дорогу к трону, вступив вместе с отцом в борьбу с племянником, Андроником III Младшим, но неудачно. С трудом избегнув смертной казни, он будет не раз еще пытаться захватить власть, но в конце концов сойдет со страниц истории[535].

А что же неугомонная царица? Прожив какое-то время в Фессалониках, императрица Ирина решилась перебраться в город Драму. Однако по дороге заболела и скончалась. Ее тело было доставлено в Константинополь и захоронено в обители Пантократора.

Глава 6. Дед и внук, делят Империю. «Патриарх сделался нашим убийцей!» Конец царствования Андроника II Старшего

С течением лет остро встал вопрос о преемнике царской власти — ведь Андроник II был далеко не молод. Казалось бы, никаких проблем с этим не предвидится: Михаил IX Палеолог считался легитимным императором, и у него было два сына — Андроник и Мануил. Царственный дед настолько любил Андроника, что не замедлил объявить внука соправителем, и теперь на церемониях и в присяге, к которой приводили народ, значилась царственная триада[536]. Мануилу был присвоен титул деспота.

Но надо сказать, что Андроник III Младший, как его величали в народе, был очень честолюбивым молодым человеком. С юных лет ни в чем не зная отказа, он познакомился и близко сошелся с латинянами, охотно ссужавшими его деньгами. Тяга к роскошной обстановке и богатым выездам въелась в плоть и кровь венценосного юноши, но вместе с тем Андроник III понимал, что его шансы получить единоличную власть — ничтожны. Ведь после смерти деда самодержавным императором станет его отец Михаил IX, а потому Андроник III живо рассматривал варианты получения в самостоятельное правление Армении, Пелопоннеса, острова Лесбос или Лемноса. Пылкость характера и неразборчивость связей Андроника III стали причиной смерти отца.

Как рассказывают, Андроник III часто навещал одну гетеру, чьей близости также добивался другой богатый юноша по имени Адонис. Не желая делить свою возлюбленную с кем-либо, Андроник III решил умертвить соперника и поставил засаду из наемных убийц. Однако по несчастному стечению обстоятельств мимо дома гетеры в эту минуту проезжал брат Андроника III деспот Мануил, в которого убийца и пустил стрелу. Юноша погиб, а известие об этом и, главное, детали происшествия в течение нескольких месяцев свели в могилу Михаила IX Палеолога — он умер в 1320 г.[537]

Но вскоре выяснилось, что любовь императора к внуку — не самодостаточна и не абсолютна. Андронику II Старшему откровенно надоели шумные и частые пирушки порфирородного юноши, нарушавшие спокойствие столицы и не способствующие укреплению авторитета императорской семьи. Государственная и царская казна была истощена, император был вынужден все больше и больше уменьшать долю золота в монетах, отказывать в выплате долгов своим кредиторам, а Андроник III в это же время под имя императора брал взаймы деньги у генуэзцев[538]. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Андроника II Старшего, стали преждевременная смерть сына Михаила IX и убийство внука Мануила. Сраженный горем, император публично отказал Андронику Младшему в праве занять после его смерти царский престол.

Рано или поздно, но это должно было произойти: при дворе появился другой любимец — Михаил Кафар, внебрачный ребенок Константина, еще одного сына Андроника II Старшего, от его сожительства с венгеркой Марией. Проведя довольно трудное детство у отца, откровенно не любившего своего незаконного отпрыска, Кафар был в 15 лет представлен царственному деду, который зачислил его в штат своей прислуги. В скором времени он приобрел такое расположение императора, что даже царские сыновья стали ревновать его к василевсу. Когда Михаил IX Палеолог скончался, император Андроник II Старший приказал всем своим подданным дать клятву, что они никогда не поднимут руку на избранника императора в качестве преемника царского престола. Но имя преемника неожиданно для всех не назвал. Видимо, он уже не хотел давать власть Андронику III, но еще опасался открыто объявлять Михаила Кафара будущим царем. А потому ограничился общими фразами, подчеркивающими общий смысл сказанного, — только Римский император вправе решить вопрос о своем преемнике, но будет делать это самостоятельно.

Андроник III Младший, уже сопричисленный к царской власти, откровенно взволновался, да и не он один. Многие сановники и аристократы откровенно не спешили дать требуемую присягу, желая посмотреть, чем закончится неожиданно возникшее противостояние двух Андроников — деда и внука. Наполненные западноевропейскими политическими понятиями, они не желали, чтобы столь важный вопрос о Римском царе был решен императором без консультаций с ними. Фактически напоминанием о своих прерогативах Андроник II Палеолог невольно сформировал против себя довольно сильную партию, недовольную игнорированием их существования. Император понял, что его требование к внуку и придворным дать слова клятвы почти неминуемо приведут к политическому заговору, а потому на время перестал вообще вспоминать об этом. Для спокойствия за Андроником III Младшим василевс направил присматривать некоего Сиргианна — преступника, выпущенного специально для этого из тюрьмы[539].

Увы, император грубо ошибся: проникшись ненавистью к Андронику II Палеологу за годы несвободы, Сиргианн решил столкнуть лбами двух царей и под шумок самому попытать счастья. Он явился к Андронику III Младшему и заявил: «Царь поручил мне, как какой-то собаке, следить за тобой. Он готовит тебе петли и кандалы, а ты, ничего не зная, занимаешься детскими забавами. Забудь их и доверься мне, а я дам тебе добрый совет. Если ты примешь его, в скором времени получишь скипетр самодержавия. Беги во Фракию и подними фракийцев на деда, которого они не любят». Взамен своей лояльности и помощи Сиргианн попросил богатое поместье, почести и слово Андроника III, что, став царем, тот никогда не станет без него решать государственные дела. Юноша дал согласие и подписал с Сиргианном договор, скрепленный тремя высшими сановниками — Великим папием (смотрителем дворца) Иоанном Кантакузеном, доместиком при царском столе Феодором Синадином и доместиком Запада Алексеем Апокавком. Друзья детства, они «как бы выпили из одного кубка», «составили нерасторжимое братство»[540].

Более того, как вскоре выяснится, даже фаворит «старшего» императора Феодор Метохит, известный меценат и создатель великолепного монастыря Хора, мозаика которого сохранилась до наших дней, внутри души был на стороне, скорее, внука, чем деда. В это время Феодор Метохит, хранитель государственной казны, стал самым могущественным фаворитом — император не решал без него ни одного вопроса. Желая укрепить при дворе позиции своего избранника, он женил своего племянника паниперсеваста Иоанна, сына Константина Порфирородного Палеолога, на дочери Метохита. Племянник воспринял весь объем любви, который василевс должен был высказать в адрес младшего своего брата. Иоанну даже разрешили носить сандалии и одежды желтого цвета, чтобы он отличался от всех чиновников.

Под различными предлогами заговорщики приобрели для себя области во Фракии и получали назначения в качестве наместников царя. Затем они начали стягивать войска и формировать новые наемные дружины, прикрываясь слухами о возможном нападении татар и турок. За свою распорядительность и усердие сановники даже удостоились похвалы императора. Однако хитрости заговорщиков едва не разбились об излишнее небрежение внука по отношению к деду.

Встревоженный его поведением и ползущими слухами, Андроник II Старший решил публично обвинить Андроника III Младшего в заговоре перед патриархом и сенатом. В его планы входило арестовать внука прямо в зале заседаний и отправить в темницу. В шестую неделю Великого Поста 1321 г. василевс вызвал патриарха Герасима и архиереев, но Андроник III, предупрежденный Сиргианном, явился в залу вместе с несколькими товарищами, имевшими под плащами мечи. В свою очередь они решили, что если дело дойдет до прямого обвинения и ареста, то набросятся и убьют царя, а Андроника III Младшего объявят Римским императором. Очевидно, у заговорщиков не было ни тени сомнения в том, что высшие круги Византии поддержат Андроника III, — аристократы почти открыто высказывались за внука и против старика-василевса.

Царственный дед почувствовал опасность, а потому на заседании совета ограничился мягкими увещаниями и укорами в адрес внука, которого даже посадил у своих колен. В конце они дали друг другу клятвы: император пообещал, что никого, кроме внука, не оставит наследником царского престола, а Андроник III Младший дал обещание, что не станет злоумышлять против деда. Когда царевич вышел из дворца, встревоженные сообщники, узнавшие о результатах переговоров, потребовали, чтобы клятвы о неприкосновенности были даны императором и в отношении них самих. Внук направился к Феодору Метохиту, но тот отговорил его, недвусмысленно намекнув, что только благодаря его личной просьбе василевс не арестовал внука. «Разве можно в этих условиях еще просить о сообщниках? Да и потом, — продолжил сановник, — подумай сам: будут ли твои товарищи соблюдать слова клятвы, если не увидят над собой никакой опасности? Они тут же предадут тебя!» На том они и согласились[541].

Но нравы при дворе были таковы, что слова являлись пустым звуком, и никто не собирался их соблюдать. По-видимому, первым негласное перемирие нарушил сам василевс, начавший с завидным постоянством сетовать среди ближнего окружения, что «в наше время нет больше уважения ни к царской власти, ни к святой Церкви». Не трудно догадаться, что император пытался пробудить в своем ближнем окружении последние остатки того политического сознания, которое создало великую Римскую империю, но тщетно. Понимая, что честолюбивый внук сам невольно стал орудием в руках придворной аристократии, царь решил его изолировать. Надежда заключалась в том, что без законного царя, каковым мог стать Андроник III, аристократы никогда не решились бы на смену власти, опасаясь негативной реакции Церкви и византийского народа. Он отдал тайное повеление арестовать Андроника III, но патриарх Герман, знавший о приказе, уведомил о том внука. Наверное, это было последнее, что успел сделать патриарх, — сразу после этого Герман скончался. В праздник Пасхи, 20 апреля 1321 г., Андроник III бежал из Константинополя в Адрианополь, где располагался с войсками верный ему Иоанн Кантакузен и Сиргианн.

Фракия гудела, как улей, и достаточно было только бросить клич, как фракийцы охотно поднялись против законного царя, надеясь, что с воцарением Андроника III Младшего многое улучшится в их жизни. Кроме того, многих прельстила надежда поживиться во время междоусобицы — Константинополь по-прежнему слыл одним из богатейших городов мира. В ответ Андроник II Старший вызвал к себе архиереев и приказал анафематствовать внука и его сообщников. По всем улицам столицы ходили священники с Евангелием и требовали клятвы от константинопольцев в том, что те никогда не предадут своего императора в угоду юному мятежнику-внуку[542].

Пока василевс предавал внука церковному проклятию, тот с войском через неделю достиг Силимврии, что на Мраморном море, имея множество кавалерии и пехоты. Андроник II понял, что шансы его равны нулю, а потому срочно направил навстречу мятежникам Филадельфийского епископа Феолипта и мать Сиргианна для переговоров. Оба царя были достаточно здравомыслящими людьми, чтобы понять — гражданская война окончательно подорвет страну. А потому, обменявшись посольствами, договорились поделить Римскую империю — апофеоз западного феодального мышления в исполнении Византийских императоров! Андронику III отошла Фракия и Македония, включая те области, которые молодой царь обещал своим сторонникам. Помимо этого, Андроник III вытребовал у деда 45 тысяч золотых монет для уплаты жалованья войску, отказавшись, правда, за это от доходов со своих территорий, и 36 тысяч золотых монет лично себе на собственные нужды[543]. А старику-царю остались Константинополь и македонские области по другой стороне Христополя. Кроме того, как главный из царей, Андроник II Старший сохранил право принимать посольства к Римской державе и отправлять собственные. Так завершился первый раунд противостояния внука и деда, далеко не утешительный для Андроника II Старшего[544].

Обманутым этим результатом посчитал себя и почти всесильный Сиргианн. Он искренне полагал, что станет управлять молодым царем, когда внезапно выяснилось, что монопольное право на это занял Иоанн Кантакузен, которого нельзя было даже назвать фаворитом — он был фигурой как минимум не меньшей по степени политического влияния, чем Андроник III. И тут Сиргианн совершил ошибку, стоившую ему карьеры, — он решил опять перебежать на сторону старика-императора, предав Андроника Младшего. Вельможа тайно снесся с Андроником II Старшим и спешно бежал в Константинополь, чем вызвал ответную реакцию со стороны молодого василевса. Посчитав, что, приняв Сиргианна, дед нарушил условия соглашения, «младший» император во главе фракийского войска направился к столице, зорко наблюдая, чтобы его армия не попала в засаду вследствие хитростей Сиргианна. Возле фракийского города Ираклия он остановился, и дальше начались отдельные маневры с обеих сторон, преследовавшие своей целью обмануть врага и застать его врасплох.

Тем временем Андроник II направил своего сына деспота Константина в Фессалию, надеясь собрать армию для защиты столицы, а также захватить Марию, мать Андроника III Младшего. Он должен был выйти в тыл молодому царю, в то время как Сиргианн с наемниками-турками и вифинцами ударит мятежникам в лоб. Первую часть поручения Константин выполнил: он захватил Марию и отправил в Константинополь, где она была посажена в царском дворце под усиленный караул варяжской стражи. Со вторым пунктом задания вышла заминка — Константин собрал войско, но жители Христополя, лежавшего на пути его армии, не пожелали пропустить деспота.

Эта затяжка времени не имела бы никаких последствий, если бы на месте Андроника III был кто-то другой. Но молодой человек решил использовать выпавший ему шанс, а потому, оставив часть своей армии для нейтрализации Сиргианна, с остальным войском спешно направился на Запад, приказав распространить среди солдат деспота Константина множество копий своих указов о даровании наград, денег и чинов лицам, перешедшим к нему на службу. Вслед за этим агенты «молодого» царя пустили слух, будто бы взбунтовавшиеся константинопольцы убили Андроника II Старшего.

Так прошла зима, наступила весна. Войско деспота Константина пребывало в нерешительности, сам он не знал, что ему делать — идти вперед или благоразумно стоять на месте. Но тут прибыл корабль из столицы с приказом Андроника II, до которого дошли слухи о волнениях среди фессалоникийцев, арестовать зачинщиков и доставить их в Константинополь. Об этом стало известно рядовым жителям, и вспыхнул бунт. Чтобы избежать смерти, деспот Константин помчался в храм, где спешно принял монашеский постриг, и там его схватили мятежники. Деспота привели к племяннику-царю, который, однако, защитил его от толпы, но на следующий день обласканный им бывший деспот был отправлен в темницу крепости Дидимотих, где долгое время пребывал в совершенно жутких условиях содержания. Только по просьбе духовных лиц режим содержания был смягчен[545].

После этого Андронику II Старшему стало ясно, что участь его предрешена. Он тайно от Сиргианна отправил посольство к внуку с предложением мира; тот, получив послание, немедленно двинулся к столице. Первым делом он освободил мать, а затем встретился с дедом у стен Константинополя. Они обнялись, облобызали друг друга, а затем разошлись, не определив пока никаких взаимных условий и обязательств. «Старшему» царю было ясно, что внук желает единовластия, но пока об этом вслух не говорилось. Андроник III лишь изредка въезжал в столицу, а все остальное время пребывал в своем лагере близ храма Пречистой Богородицы «У источника». Но участь Сиргианна была решена окончательно: его, дважды изменника, Андроник II Старший по обвинению в стремлении захватить царскую власть бросил в темницу — откровенно говоря, едва ли на этот раз правосудие промахнулось, наказав безвинного.

В 1324 г. поступило сообщение о нападении татарской орды на Фракию. Отважный и храбрый, как все Палеологи, Андроник III Младший во главе своей армии выступил против многотысячного врага и под Адрианополем наголову разбил их. Более того, развивая успех, под его руководством византийцы направились к Тунджи и, рассеяв татар, разогнали тех по горам. Константинополь ликовал, а слава Андроника III засверкала всеми гранями его полководческого таланта[546].

Наконец, 2 февраля 1325 г. Андроник II и Андроник III Палеологи направились в храм Святой Софии, где должно было состояться торжественное венчание внука на царство. Из храма внук вышел Римским царем Андроником III Палеологом, в простонародье именуемым Младшим. По дороге конь старика-царя споткнулся, и тот упал в грязь, что всеми были сочтено как плохое предзнаменование. Теперь царей официально стало двое, но их власть формально не была никак разделена — в конкретных сложившихся условиях для всех стало ясно, что развязка уже близка.

С этого времени Андроник III Младший начал активную деятельность, пытаясь доделать то, что не успел его дед и прадед, и желая поднять свой авторитет в народе, уже довольно апатичном к происходящим событиям. Это не могло понравиться царственному деду, решившемуся на пагубный для себя путь. В 1326 г. по тайному приказу старика-императора дочь Иоанна Палеолога, зятя Феодора Метохита, отправилась в Сербию, чтобы при помощи короля этого государства обрести автономную власть над Фессалией, которая досталась их семье по наследованию. А заодно подключить его и зятьев Метохита к заговору против младшего Палеолога. Паниперсеваст Иоанн Палеолог уже двинулся с войском к Сересу, грабя все на своем пути, а Андроник II Старший направил ему знаки достоинства кесаря, однако тот вскоре внезапно скончался. Тогда старый император направил деспота Дмитрия Палеолога вместе с Михаилом Асенем и Мономахом в Фессалоники, чтобы с помощью сербов организовать поход на своего царственного внука[547].

Между тем Андронику Младшему также надоело ждать, пока его царственный дед отдаст Богу душу, — ему не терпелось самостоятельно править Римским государством. Чтобы ослабить союз Андроника II с Сербским королем, очень расположенным к старику, «младший» царь направил посольство к Болгарскому царю Михаилу III (1323–1330), женившемуся на сестре Андроника III Феодоре, с предложением заключить дружеский договор. По его условиям Византийский царь обещал помощь болгарину в войне с сербами, а также множество греческих городов в качестве приданого за сестру. Обеспечив себе внешнюю защиту, Андроник III принялся переделывать внутреннее управление подчиненных ему областей под себя. В первую очередь он, очень нуждаясь в средствах, силой забирал деньги, собранные во Фракии государственными чиновниками, для своих нужд. Царь обосновал это тем, что дед задолжал ему по условиям заключенного ранее соглашения и вырученные деньги он потратит на государственные дела.

Активность молодого василевса не укрылась от окружения императора Андроника II, и тот осенью 1327 г. запретил внуку вступать на территорию Константинополя. Попутно Андронику III предъявили претензии по фактам нарушения заключенного соглашения. Вслед за этим старик-царь отправил послание Сербскому королю и племянникам с просьбой взять македонские полки и прийти ему на помощь. В ноябре 1327 г. племянник старшего царя деспот Дмитрий созвал войско, но и Андроник Младший, узнав, что готовится против него, тут же разослал по всей стране указы об отмене многих налогов и податей, быстро снискав симпатии населения[548].

Все же и царственному внуку не хотелось войны, а потому он решил использовать дипломатическое оружие. Андроник III отправил к деду посольство с предложением впустить его в Константинополь или направить к нему группу избранных сенаторов и архиереев для устранения причин конфликта. Император подумал и избрал второй вариант, направив к внуку двух сенаторов, двух архиереев, двух священников и четырех почетных граждан. У них с Андроником III состоялась пространная беседа, не лишенная для нас любопытства.

«Всякий знает, — сказал молодой царь, — что я вас, своих подданных, люблю больше, чем себя, и что иду против воли моего деда отнюдь не для того, чтобы самому сделаться самодержавным. Вы видите, что я не щажу своей жизни, не ищу неги и покоя, не вожу за собой ни копьеносцев, ни секироносцев, как делают обыкновенно не только цари для охранения своей власти от завистников, но и те, кто пребывает в постоянном страхе за свою жизнь. Я ношу раны на своем теле, полученные в борьбе с врагами римскими. Так вот, когда я вижу, что царь от старости дошел до крайней недеятельности и бесчувственности, так что его нимало не трогают страдания христиан, которых варвары постоянно днем и ночью закалывают, как жертвенных животных, забирают в плен, уводят в рабство, благодаря беспечности царя. Когда я вижу это, то тяжко страдаю, не могу выносить терзающей мое сердце тоски, и вот решился на одно из двух: или умереть и проститься со своей жизнью и своей скорбью, или же по силам помочь Римскому государству. Притом же невозможно, решительно невозможно, чтобы человек, который так долго пользуется властью, не наскучил тем, которые ему повинуются, и не нажил себе недоброжелателей.

Сам Бог положил, чтобы ничто в жизни не оставалось неизменным и постоянным, оттого-то мы и видим, что все земное имеет свое время. А все, что выступает за естественные границы, теряет свое свойство доставлять удовольствие и приятность в естественных границах. Вы видите, что и моего деда, когда он достиг глубокой старости, владея верховной властью столько лет, ненавидят все подданные за то, что он не предпринимает никаких мер к тому, чтобы уничтожить эту ненависть или поддержать Римское государство. И нимало не скорбит, видя, как погибают прежде его наследники престола. Так умер мой отец-царь, не получив ничего, что следует царям, кроме одного имени. Так умерли и другие из самых близких кровных его родственников, младших возрастов. Умру, может быть, и я, прежде чем сколько-нибудь воспользуюсь царской властью.

Может быть, некоторые подозревают меня во властолюбии, видя, что я восстаю против деда-царя и не хочу ему повиноваться. Я и не отвергаю этого вполне, но не вполне и признаю. Если бы я видел, что Римское царство возрастает, и наши пределы расширяются, то я охотно сколько угодно хранил бы спокойствие и довольствовался бы такими надеждами. Но когда я вижу, что положение римских дел становится с каждым днем хуже и хуже, и что неприятели только не перед самыми воротами столицы хватают и режут несчастных римлян, — что, вы думаете, я чувствую?»

Сказав это, царь проводил ошеломленное его речью посольство в обратный путь. Они возвратились в Константинополь, но уже глашатаями достоинств Андроника III[549].

Его дед также попытался вернуть себе доброе имя. Вызвав Константинопольского патриарха Исаию и архиереев, Андроник II заявил: «Если бы я знал, что, сняв калиптру, я устраню опасность для подданных, то, будь я лишен наследства Христова, от всей души предпочел бы спокойствие царской власти. Когда за грехи мои, грехи моего народа и моих предков, по Божьему попущению и в наказание нам, поднялась на нас свирепая буря, я, несмотря на то, что был юношей, принял государство, страдавшее и от церковного волнения, и от соседних народов, с Божьей помощью все утишил. Как же я могу вверить в нынешнем тяжелом состоянии государство внуку — человеку молодому и неопытному до такой степени, что он не умеет порядочно располагать собой, если он ничего не хочет знать, кроме кормления собак и птиц? Как же я доверю такому человеку свою жизнь или свое царское служение, вверенное мне от Бога? Я вовсе не хочу добровольно сделаться предателем моих подданных. Мой внук восстал против меня, своего благодетеля и родителя, решившись на такой поступок, какого от века еще не видело солнце. Поэтому и вам следует возревновать против его бессовестности, принять меры против его наглости, прекратить провозглашение его имени по церквам и пригрозить ему отлучением от Бога, чтобы он, смирившись и образумившись, снова сделался наследником моего царства и моей славы»[550].

Однако эффект этой речи был несопоставимо ниже — патриарх Исаия и многие архиереи вовсе не убедились в необходимости выполнения приказа царя не упоминать имени Андроника III на Литургии. Напротив, они для себя убедились в том, что в данной политической игре следует сделать ставку на молодого царя, поэтому царский указ выполнялся только в дворцовых храмах, а в городе все оставалось по-прежнему. Император сделал патриарху выговор за непослушание, но Исаия в ответ колокольным звоном созвал весь народ к храму Святой Софии и объявил анафему всякому, кто перестанет упоминать имя венчанного императора Андроника III Палеолога на Литургии. Известие об этом поразило старого василевса. «Если уж учитель мира так взбесился против нас из видов корысти, обещанной ему нашим внуком, и, потеряв всякий стыд и совесть, не затруднился сделаться предводителем возмутителей, то кто сдержит направленное против нас движение необузданной черни, если только иметь в виду человеческую помощь? Патриарх, насколько это от него зависело, сделался нашим убийцей».

Правда, неожиданно для самого Константинопольского архиерея, епископы противоположной партии в ответ отлучили своего предстоятеля от Церкви как виновного в возмущении народа и составлении заговора, сославшись на 18-е правило Халкидонского Собора. Оно гласит: «Соумышление или составление скопища, аки преступление, совершенно воспрещенное и внешними законами: кольми паче должно возбраняти в Церкви Божьей, дабы сего не было. Аще убо некие из клира, или монашествующие окажутся обязующими друг друга клятвой, ли составляющими скопище, или строющими ковы епископам, либо своим сопричетникам: совсем да будут низвержены со своего степени». Епископы решили, что если такие наказания грозят обычным клирикам за выступления против своих архипастырей, то, конечно же, «Вселенский патриарх», покусившийся на царскую власть, заслуживает еще большей ответственности. Исаию по приказу царя арестовали и препроводили в Манганский монастырь под стражу. После этого стало ясно, что гражданской войны не избежать[551].

Надо сказать, Андроник II Старший находился в менее выгодной ситуации, чем его внук. Ранее он имел авторитет среди восточного епископата как поборник Православия, но он же упрятал патриарха-зилота в тюрьму. Войска у старого императора не было, а народ откровенно недолюбливал его за промахи и ошибки 40-летнего царствования. В отчаянии Андроник II попытался искать спасения в Риме, обратившись к папе с предложением союза, но было поздно, да и курия не спешила признавать права Андроника II, уже анафематствованного Римской церковью. Напротив, греческое население Фракии и Фессалоник горой стояло за молодого царя, и все рассказывали, как у раки с мощами св. Димитрия Солунского рана на теле Андроника III Младшего от турецкой стрелы затянулась. Горные албанцы и даже царь Эпира поспешили заключить с Андроником III мирные соглашения, а Сербский король стоял на границе, не решаясь переступить ее[552].