История Византийских императоров. От Федора I Ласкариса до Константина XI Палеолога

Палеолог в очередной раз оказался прав в своих опасениях. 21 января 1276 г. стал самым многообещающим днем для Сицилийского короля за последние годы: под его бдительным присмотром коллегия кардиналов избрала лояльного Карлу папу Иннокентия V (1276). В угоду Сицилийцу тот сразу же «поставил на место» Германского императора Рудольфа Габсбурга, а также потребовал от Генуи заключить мир с Карлом Анжуйским. Те согласились — бесславный для Карла, но развязывавший ему руки для войны на Востоке мир был заключен 22 июня 1276 г. Однако буквально через 4 дня Иннокентий V скончался.

Новый папа, преданный друг Карла Анжуйского, Адриан V (1276), избранный 11 июля 1276 г., скончался уже 18 августа того же года в Витербо. Очередным Римским понтификом стал приятный Анжуйцу Иоанн XXI (1276–1277), но тот не мог или не захотел разрешать весь узел противоречий, в которых запутался Сицилийский король, — возможно, ему не хотелось излишне укреплять опасного и честолюбивого француза в ущерб Апостольской кафедре[355].

Кроме того, невольно Иоанн XXI оказался связанным Лионской унией. Чтобы дать благословение Карлу Анжуйскому на войну с византийцами, ему необходимо было получить достоверные подтверждения тому, что Константинополь не выполняет своих обязательств. Однако это понимал и Византийский царь. Император Михаил VIII Палеолог многократно доказывал Риму, что в одночасье рецепировать Лионскую унию — задача более тяжелая, чем всем казалось изначально. Еще были живы византийцы, помнившие, что сделали крестоносцы в их древней столице, а современники были уже наслышаны об ужасах латинской оккупации острова Кипр. Кроме того, доказывал василевс, восстановлению единства Церквей очень мешают военные угрозы. Если они будут устранены и греки убедятся в том, какой властью располагает преемник святого апостола Петра, сумевший объединить всех христиан и разгромить неверных, тогда, без сомнения, дело унии пойдет гораздо лучше. Нечего и говорить, что это была очередная уловка со стороны Палеолога, но хитрость умная, требующая достойного дипломатического ответа.

Чтобы показать Риму, с каким рвением он борется за Лионскую унию, Палеолог известил папу о смене Константинопольского патриарха и выборе по его приказу на пустующую кафедру Иоанна Векка (1275–1282), ставшего надежным помощником и товарищем царя в этом вопросе. Надо сказать, Векк был один из самых образованных людей своего века, которого сравнивали со знаменитым св. Фотием, Константинопольским патриархом. Самостоятельный, но лояльный царской власти, убежденный сторонник унии, спокойный и решительный, он ни в чем не мирволил императору, если считал свои просьбы и ходатайства обоснованными. Рассказывают, однажды, получив отказ Михаила VIII Палеолога, он бросил к его ногам свой посол и произнес знаменитую фразу: «Архиерей не конюх, повинующийся слепо». А его униальные сочинения были написаны так убедительно и живо, что никто из современных ему оппозиционеров не мог им ничего противопоставить с богословской точки зрения[356].

Византийское посольство, прибывшее в Рим еще к Григорию X, просило понтифика срочно начать Крестовый поход против сарацин, угрожавших Византийской империи со стороны Иконийского султаната, и предать анафеме всех врагов василевса. Папа Иннокентий V, которому пришлось рассматривать прошение, соглашался с тем, что для реализации унии нужно много потрудиться, но уклонился от вопроса о Крестовом походе. Он отказал также в церковном отлучении врагов Палеолога — под эту категорию тогда неизбежно попал бы Карл Анжуйский, герцог Афинский, Венгерский и Сербский короли, с которыми византийцы находились в состоянии войны.

Теперь настала очередь хода понтифика. Под влиянием Сицилийского короля папа Иоанн XXI направил в Константинополь посольство, чтобы его легаты имели возможность своими глазами увидеть, что конкретно делает Палеолог для выполнения собственных обязательств. В ответ царь направил письменное подтверждение ранее данной клятвы, процитировал Символ в латинской редакции с Filioque и приложил послание патриарха Иоанна Векка и греческих епископов. Хотя слова византийских архипастырей были по-прежнему туманны, Римский папа Иоанн XXI запретил Карлу Анжуйскому войну с Константинополем, надеясь получить власть над греками мирным путем[357]. У Анжуйца опять ничего не получилось. Как справедливо заметил один летописец, «Карл всю свою жизнь строил замыслы и завоевательные планы против римлян, но постоянно оставался без успеха, встречая себе отпор в мудрых распоряжениях и мерах царя»[358].

Хотя постоянные проволочки причиняли значительное беспокойство Карлу Анжуйскому, в глубине души тот полагал, что рано или поздно попытки реализовать унию провалятся, и тогда папа разрешит ему поход на Константинополь. Он искренне надеялся, что понтифик признает его самым ценным своим союзником, но 12 мая 1277 г. случилось непредвиденное событие. Накануне апостолик приказал сделать ремонт в своей спальной комнате, мастера поторопились, что-то упустили, и ночью потолок рухнул на голову сонного Иоанна XXI; через 8 дней он скончался.

Избранный 25 ноября 1277 г. папа Николай III (1277–1280), старейший кардинал, происходящий из знатной римской семьи, едва ли мог быть причислен к друзьям Карла Анжуйского. Как говорят, он был горячим сторонником симонии и непотизма — раздачи высших церковных должностей своим родственникам. Но это было не главным качеством нового апостолика. Им давно овладела идея обеспечить полную или даже абсолютную свободу Римского епископа от светских властей. А потому 18 июля 1278 г. Николай III издал закон, согласно которому никакой император или король не мог пребывать римским патрицием более чем 1 год под страхом отлучения со стороны папы. С Карлом понтифик особенно не церемонился. В частности, первым делом апостолик написал Анжуйцу письмо, в котором мягко потребовал от Сицилийского короля оставить сан римского патриция, который был дан ему в 1268 г. сроком на 10 лет, и не считать себя больше имперским наместником в Тоскане. Тот попытался возмутиться, но когда Николай III отлучил от Римской церкви нескольких друзей Карла, тот поспешил принести папе присягу верности[359].

Однако понтифик не собирался ни в чем уступать и византийцам, что стало ясно очень скоро. В 1277 г. к Николаю III прибыли послы Михаила VIII Палеолога, направленные еще к Иоанну XXI. Они уведомили апостолика, что император подтверждает все свои предыдущие обязательства, а от имени Константинопольского патриарха передали, что тот признает папу своим господином. Замечательно, что в самом царском послании на имя понтифика ни разу не применена редакция Символа, позволяющая идентифицировать его в латинском виде — образчик византийской хитрости[360]. Но папа бы не так прост, как казалось грекам. Он специально дал аудиенцию послам Карла Анжуйского в присутствии византийских посланников, чтобы последние наглядно убедились, какие планы вынашивает Анжуец. Вместе с тем французам было открыто высказано, что понтифик не одобряет похода Карла Анжуйского на Константинополь, поскольку византийцы отныне — «сыны Римской церкви»[361].

Михаил VIII Палеолог прекрасно понимал, что эта отсрочка носит временный характер. Что «завтра», когда папа проверит результаты рецепирования униональных соглашений, милость сменится гневом. Нужно было срочно что-то предпринимать, иначе, нет сомнений, сицилийская армия вторгнется в пределы Византии. Проблема усугублялась тем, что родная сестра царя Евлогия и ее дочь Мария, вышедшая замуж за Болгарского царя Константина I, активно противодействовали унии, поддерживая ее противников. Дошло до того, что Болгарская царица даже обратилась к египетским мамелюкам с предложением напасть на Константинополь — она была уверена в том, что неудачная война станет трагичной лично для Михаила VIII Палеолога. В 1277 г. Болгарская царица вообще захватила власть в стране в свои руки, пользуясь болезнью мужа, и опасность со стороны Болгарии резко увеличилась[362].

Помощь Иоанна Векка также выглядела пока что более умозрительной, нежели конкретной. Василевс, которого одолевали военные и гражданские дела, первоначально передал все церковные вопросы на усмотрение столичного архиерея, а для поднятия его авторитета предоставил Иоанну Векку право печалования. Архиерей активно пользовался этим правом — до того часто и настойчиво, что однажды, получив отказ в своей просьбе от Михаила VIII, даже отказал тому в принятии антидора на Литургии и едва окончательно не испортил отношения[363]. Для василевса это был сигнал того, что многие восточные епископы, сторонники «независимости» Восточной церкви, начеку и не собираются ни в чем уступать ему.

Бороться с «папской оппозицией» в Константинополе нужно было не только на богословском поприще, но и административно, что император и сделал. Первым пострадал бывший патриарх Иосиф, в келье которого постоянно пребывали монашествующие лица, открыто заявлявшие о своем уходе в раскол вследствие непринятия Лионской унии. Василевсу надоело получать известия о том, что Иосиф становится невольным центром оппозиции, и он удалил того в 1275 г. на остров Хиллу у берегов Евксинского моря.

А спустя 4 года с начала патриаршества Иоанна Векка резко ухудшились дела и у него. В 1279 г. вдруг открылось дело по обвинению столичного архипастыря в оскорблении царского величества. Главным обвинителем стал Исаак, митрополит Эфесский, духовный отец василевса. Михаил VIII Палеолог не хотел допускать расправы с патриархом, а потому затормаживал рассмотрение дела. Но, вместе с тем поняв, что и Иоанн Векк не в состоянии решить вопрос с церковным расколом, опасаясь все растущей независимости константинопольского клира, Палеолог издал новеллу, которой запретил отныне патриарху вмешиваться в дела обителей, находившихся в других митрополиях. Это был прямой и тяжелый удар по прерогативам «Вселенского патриарха», фактически отзывавшие у него древние полномочия, дарованные Римскими царями и Вселенскими Соборами. Наверняка такая мера носила вынужденный характер — василевс напрямую показал всем, что он, как и прежние императоры, является главой церковного управления и не намерен спокойно наблюдать за тем, как некоторые епископы, и даже сам Константинопольский патриарх, игнорируют его приказы[364].

В качестве следующей меры против раскола император запретил устраивать публичные диспуты по спорным догматическим вопросам, опасаясь, что слухи об этих дискуссиях дойдут до Рима, и тогда никто не сможет убедить папу, будто греки приняли Лионскую унию. Этот старый как мир способ умиротворения Церкви, активно использовавшийся многими Римскими императорами, на этот раз не сработал. Не кто иной, как патриарх Иоанн Векк, ослушался приказа василевса, стараясь доказать своим противникам, что Восточную и Римскую церкви разделяют надуманные противоречия.

Начались частые Соборы, на одном из которых были осуждены епископ Ефесский и епископ Афинский Мелетий. Их отправили в Рим в качестве свидетельства догматической «благонадежности» остальных греческих архиереев, но, к удивлению, папа не осудил прибывших восточных епископов, но, опасаясь, что их наказание может стать препятствием для воссоединения Церквей, отправил их обратно к Михаилу VIII Палеологу с просьбой не наказывать заблудших. Но Мелетий не унимался и, когда на очередном Соборе не был услышан, собрал вещи и добровольно отправился в изгнание[365].

Получив выговор от царя, в 1279 г. Иоанн Векк добровольно оставил патриаршую кафедру, не дожидаясь решения суда, «замороженного» на неопределенное время. Это было очень некстати, поскольку как раз в этот момент прибыли папские нунции. Николай III, до которого доходили слухи от латинян, проживавших в Константинополе, о том, что никакое Filioque не читается на Литургии, направил Михаилу VIII Палеологу новое послание, состоящее из 10 дополнительных условий. Сюда вошли: требование о подтверждении клятв со стороны императора и его сына о подчинении Риму, а также письменное согласие патриарха и всех епископов придерживаться латинского Символа Веры. Кроме того, все греческие обряды подлежали ревизии со стороны Рима, а до тех пор не могли применяться в восточных храмах на службах. Папа полагал также, что все (!) византийцы должны принести покаяние перед папскими легатами, направленными в Константинополь, а император обязывался вместе с патриархом отлучить от Церкви всех противников унии. Это были по меньшей мере оскорбительные для греков требования, торпедирующие к тому же позицию василевса в глазах византийцев. Получалось так, что император заодно с папой, желающим унизить Восточную церковь и принять его далеко не самые разумные требования. Складывалось впечатление, будто папа специально делает все для того, чтобы примирение между Римом и Константинополем сорвалось.

Император срочно написал Иоанну Векку послание, в котором просил оставить место уединения и встретиться с латинянами — понятно, что в противном случае известие о добровольной отставке патриарха могло быть ими интерпретировано в самой негативной для царя редакции. Пока Векк думал, нунции пожелали на деле убедиться в реализации Лионской унии и как минимум лично услышать, как Символ Веры поется в латинской редакции во время Литургии. Поняв, что такое предложение посланников папы, оглашенное публично, вызовет настоящий бунт, Михаил VIII срочно созвал архиереев на совет. Он просил их не вступать с послами в открытую дискуссию, обещая «держать божественный Символ веры как знамя, и воевать за него не только с итальянцами, но и со всяким народом, который стал бы в нем сомневаться». Чтобы произвести на послов большее впечатление, царь отправил их вместе с Исааком Эфесским в темницу, где томились родственники Михаила VIII: протостратор Андроник Палеолог, виночерпий Михаил Рауль и его брат Исаак, а также родной племянник протостратора Иоанн Палеолог. Наконец, с послами встретился Иоанн Векк, не обмолвившийся ни словом о своих разногласиях с царем и вновь вступивший на патриарший престол[366].

Опять на весах истории находилась Лионская уния или безопасность Византии: в случае отказа со стороны Палеолога вся воинская мощь Карла Анжуйского, поддержанного Европой, нападет на Константинополь. И потому, за неимением показать латинянам реальные успехи, василевс надеялся устрашающими мерами убедить их и папу в том, что сам он пытается воплотить в жизнь Лионскую унию, но сталкивается со множеством препятствий[367].

По-видимому, папа был доволен отчетом своего посольства и в очередной раз запретил Карлу Анжуйскому войну с Константинополем. Более того, он заключил секретный договор с императором Михаилом VIII Палеологом и королем Педро Арагонским против Карла Анжуйского[368]. Но Сицилийскому королю недолго пришлось терпеть — 22 августа 1280 г. папа Николай III скончался.

Глава 5. Провал Лионской унии и «Сицилийская вечерня»

Теперь у Карла Анжуйского забрезжила реальная надежда начать поход на Константинополь. Положение дел на Западе становилось все более тревожным для Византии. Мария Болгарская, почерпав из арсенала своих родственников и предков самые негативные способы достижения цели, совершенно оставила супруга и в 1278 г. вышла замуж за узурпатора и разбойника Ивайло по прозвищу Лаханоса («Кислая капуста»), которому удалось нанести несколько поражений татарским войскам и самому Болгарскому царю Константину, погибшему в сражении. Навстречу ему Михаил VIII Палеолог направил наследника Болгарского престола Иоанна III Асеня (1279–1280) — одного из далеких потомков славной царственной династии. Лаханосу не удалось долго править Болгарией — он отправился воевать с татарами и погиб. Царица Мария Болгарская убежала в Константинополь в поисках спасения у царственного дяди. А во главе Болгарии вместо безвольного Иоанна III Асеня стал новый узурпатор — Георгий I Тертерий (1280–1292), коронованный в 1280 г. Болгарским царем этнический половец (!). Он не был другом Византии и согласился содействовать Карлу Анжуйскому в предстоящей войне с Михаилом VIII Палеологом[369].

Не все было благополучно и на Востоке. Чтобы навести там порядок, в 1280 г. император направил своего сына Андроника II Палеолога вместе с протовестиарием Михаилом Тарханиотом и хранителем великой печати Ностонгом в области реки Меандр, чтобы тот восстановил город Траллы. Молодой соправитель отца активно взялся за дело, построил стены и переселил в город множество людей — говорят, на его зов откликнулось до 36 тысяч охотников, надеявшихся устроить свою жизнь на новом месте. К сожалению, никто не учел, что в городе нет хранилища для воды. И поэтому, когда вскоре на город напали турки, осажденные византийцы не выдержали мук жажды, и Тралл пал. Падение этого важного города привело к тому, что восточная граница запылала, и турки чувствовали себя совершенно безнаказанно[370].

Помимо военных проблем, Михаила VIII чрезвычайно беспокоили церковные дела. Не снискав любви подданных своей церковной политикой, атакуемый с Востока и с Запада, почти потерявший надежду на умиротворение с Римом, император Михаил VIII Палеолог находился в чрезвычайно тяжелом положении; но и сейчас не упал духом.

Церковный раскол и оппозиция царю со стороны самых близких и высокопоставленных лиц возрастала. Но нужно было знать Михаила VIII, чтобы понять: василевс никогда не потерпит открытого неповиновения своей державной воле. Практика наказания за отказ принять унию с Римом теперь перешла в открытый террор. Мануил и Исаак Раули лишились глаз за отказ выполнить волю царя. Иоанн, сын деспота Эпира Михаила II Ангела, верно служивший римскому оружию, также был ослеплен, а его слуга, монах Котис Феодор, погиб под пытками. Грамматик Георгий Пахомий был ослеплен по нелепому обвинению, а стратигопул Михаил избежал этого наказания только по горячему заступничеству родственников царя. Галактион был ослеплен, Мелетий — лишился языка и заключен в темницу, Лазарь Горианти также лишился глаз. Макарий, за простоту прозванный Голубем, подвергся пыткам, а затем взошел на эшафот. По свидетельству современника, император дошел до такой степени гнева, что едва ему поступал донос на человека, как он тут же приказывал казнить оболганного, даже не разобравшись с тем, в чем того обвиняют[371].

Бессмысленно оценивать сложившуюся в Римском государстве и Восточной церкви ситуацию однозначно. Конечно, расправы царя с оппозицией производили тяжелое впечатление на окружающих. Но сам авторитет Михаила VIII и высокий образ Римского царя по-прежнему доминировали в византийском обществе. Приведем характерное послание монахов Святой Афонской горы, направленное императору вскоре после заключения унии, в котором старцы объясняли ошибочность Filioque, опресноков, субботнего поста и других латинских новшеств. Прекрасно зная, сколь суровы приговоры царского суда в отношении лиц, не принявших Лионскую унию, отцы, далекие от лести, тем не менее, пишут следующее.

«Державнейший, боговенчанный, боговозвеличенный святый наш Владыка, к твоему державному и святому царствованию наш Бог невидимый вложил во все наши сердца духовное и огненное стремление. О тебе благодарственные возглашения Богу всецело каждый из нас и все мы единодушно воссылаем. Ибо Бог, украсив тебя императорской властью, прежде всего увенчал тебя светлым, как день, богосплетенным венцом православной веры. Ибо знает Господь людей своих и «кого предузнал», по слову великого апостола, того и счел справедливым избрать. И его Бог превознес на великую высоту славы и владычества и показал царем на земле, царствующего по высшей воле благоубедительно, то есть всеблагочестиво и боголюбезнейше... По милости твоей, кроткий, как Давид, и христоподражательный царь, окажи нам милость, даруй малое, преклони царственный и божественный слух к бедным монахам, которые поистине любят от всей души твое святое царствование»[372].

Тем временем Сицилийский король начал первые, пока еще осторожные операции на Балканах. В 1280 г. он захватил город Бутринто у Эпирского деспота и отправил войско во главе с Гуго де Сюлли по прозвищу «Рыжий» в глубь страны. В течение осени того же года его армия отбросила византийцев в Берат и осадила город. Михаил VIII Палеолог направил все свободные силы на помощь осажденному гарнизону под командованием своего племянника Михаила Тарханиота, но оно добралось до Албании только к февралю 1281 г. В завязавшихся боевых стычках успех сопутствовал византийцам, которым дважды удалось разбить французов и даже пленить де Сюлли. Сицилийцы бежали, а Палеолог получил контроль над Северным Эпиром и частью Албании, хотя Карл Анжуйский сохранил земли от Дуррацио до Бутринто. Рыжеволосого гиганта провели в цепях по улицам Константинополя, и Византийский император даже повелел изобразить эту картину на фреске у себя во дворце. Удача окончательно отвернулась от Анжуйца. Оскорбленные его высокомерием, франки Пелопоннеса потребовали смены наместников Карла Анжуйского. А сицилийский флот, который Карл вручил герцогу Наксоса Марко Сануда, занимался откровенным пиратством, мало озадачиваясь теми приказами, которые поступали от короля. А на Западе тем временем решалась судьба Апостольского престола. Выборы хотя и длились довольно долго, однако закончились оптимистично для Анжуйца: 23 марта 1281 г. на Апостольский престол был возведен француз и сторонник Карла Мартин IV (1281–1285)[373].

Для него интересы Французской короны и лично Карла Анжуйского были всегда на первом месте. Папа не любил германцев и совершенно искренне считал, что никакой унии с греками не нужно. Он вскоре прекратил все сношения с Византийским императором, ссылаясь на то, что Михаил VIII Палеолог не выполнил ни одного своего обязательства. Палеолог срочно направил посольство в Рим, но оно было встречено крайне холодно. 3 июля 1281 г. Карл Анжуйский, Французский король Филипп III, к которому перешли права на корону Латинского императора, встретились с представителями Венецианской республики и с благословения нового апостолика подписали соглашение с характерным названием: «О возрождении Римской империи, узурпированной Палеологами». Вскоре к ним присоединились пизанцы, латиняне Пелопоннеса; и лишь генуэзцы отказались воевать со своими союзниками-византийцами.

Чтобы придать походу больший размах и сакральные черты, Мартин IV 18 ноября 1281 г. отлучил Михаила VIII Палеолога от Римской церкви, обязав того до 1 мая 1282 г. передать Византийскую империю во власть Римского епископа. В противном случае Палеологу было объявлено, что его предадут вечной анафеме[374]. Единственно, что оставалось ждать в тревоге Византийскому императору, — летнего наступления 1282 г. армады Карла Анжуйского.

Этот резкий шаг, совершенно не вынужденный прежними отношениями между Римом и Константинополем, поверг в прах политику предыдущих десятилетий. Безусловно, теперь ни о какой унии не могло быть и речи: Михаил VIII Палеолог вполне обоснованно чувствовал себя преданным Римским епископом и оскорбленным. Как рассказывают, когда к нему явился из Рима его посол Никейский епископ Феофан с известием об анафематствовании василевса папой, Палеолог в сердцах вскричал: «Хороши плоды их любви! Из-за них я вооружил против себя своих ближних, а они не только не оказали мне ни малейшей благодарности, но еще и отлучили меня!»[375]

Царь хотел тут же публично порвать договор с Римом, но одумался — ведь в этом случае он своими руками расписывался в ошибочности политики предыдущих лет. Кроме того, в таком случае патриарх Иоанн Векк должен был оставить престол, а Иосиф вновь его занять. Понятно, что такие перипетии не могли пройти бесследно для царя. Поэтому император ограничился тем, что запретил поминать имя папы на Литургии[376]. Но для всех это означало одно — конец униальным спорам и... почти неизбежное падение Константинополя. Византия оставалась беззащитной перед армадой латинян, возглавляемых Карлом Анжуйским.

Однако здесь наконец сказались плоды стратегии Михаила VIII Палеолога, которую он проводил в течение почти двух десятков лет. Стало ясно, от какой страшной опасности отводил Римское государство Михаил VIII Палеолог, пожертвовав своим именем ради отчизны. Если бы не его умелые дипломатические комбинации с Римом на протяжении всего этого времени, французы, ставшие во главе объединенных сил Запада, могли стереть в порошок ненавистный им Константинополь и разметать в прах древнюю православную культуру.

Не зря говорится, что никакое доброе дело не проходит бесследно. Палеолог не напрасно столько лет выигрывал время, надеясь на то, что противоречия между западными государями рано или поздно скажутся. И оказался прав. Наконец, дали себя знать нюансы политики Анжуйца, проводимой им в последние десятилетия. Увлеченный идеей построения Средиземноморской империи, Карл совершенно забыл о своих врагах в Европе, недовольстве сицилийцев, страдающих под его правлением, массе знатных лиц, высланных им с острова, и тяжелых налогах, которыми он замучил островитян.

Как выяснилось, изгнанники из Сицилии нашли приют в Испании у Арагонского короля Хайме I, сын которого Педро был женат на Констанции, дочери покойного короля Манфреда. В 1280 г. Педро III (1276–1285) стал Арагонским королем вследствие смерти отца, завязал дипломатические отношения с Константинополем и начал подготовку грандиозного заговора на Сицилии. Когда в декабре того же года Педро отправился к Филиппу III Французскому, чтобы обсудить некоторые вопросы, холодность его обращения к сыну Карла Анжуйского, который находился в королевском дворце, поразила всех очевидцев. Стало ясно, что высадка арагонцев в Сицилии, о которой уже без стеснения говорил Педро III, — вопрос времени. Противостояние арагонцев с французами смутило и Римского папу — тот откровенно не знал, как ему поступать в такой ситуации. Удивительное дело: он одновременно благословил два Крестовых похода — один для Карла Анжуйского против Византии, а второй — для Педро Арагонского в Тунис, на самом деле откровенно направленный против короля Сицилии[377].

Весной 1282 г. всей Европе казалось, что час падения Византийской империи уже близок. Громадный флот Карла Анжуйского стоял на якоре в гаванях Мессины, готовый к отплытию. К нему были готовы присоединиться венецианцы и греческие католики Эпира и Фессалии. Сербия, Болгария и Венгрия собирались поддержать это предприятие, надеясь попутно решить собственные территориальные вопросы. Все свидетельствовало об успехе кампании. Но тут внезапно произошло событие, ознаменовавшее крах всей политики Карла Анжуйского и его мечты. На острове началась так называемая «Сицилийская вечерня», приведшая к тотальному уничтожению французов и свержению власти Карла Анжуйского на Сицилии.

Восстание началось 29 марта 1282 г., на Пасху, которая в тот год выдалась очень ранней. Поводом послужило несколько фривольное заигрывание французских чиновников в Палермо с одной молоденькой сицилианкой во время празднеств, закончившееся тем, что муж женщины заколол обидчика на глазах толпы. Французы бросились отомстить за товарища, но сицилийцы накрыли их своим количеством, и все они погибли. К следующему утру 2 тысячи французов, мужчин и женщин, были убиты разгневанными сицилийцами[378]. Остров запылал.

Карл Анжуйский находился в Неаполе, когда узнал о беспорядках в Сицилии и о резне в Палермо. Не догадываясь о реальных масштабах бедствия, он пришел в ярость, наивно опасаясь только того, что из-за мятежа его поход на Константинополь вновь может быть отложен. Но уже 8 апреля 1282 г. флот Анжуйца в Мессине был почти полностью уничтожен. Карл, не отличавшийся особой религиозностью, в сердцах воскликнул: «Господи! Если Тебе угодно низвергнуть меня, то позволь мне хотя бы спускаться вниз мелкими шажками». Отменив поход на византийцев, он при поддержке Римского епископа начал стягивать армию к Сицилии, собираясь возглавить ее для подавления мятежа. Папа Мартин IV отлучил вождей сицилийского восстания от Римской церкви, а заодно с ними и Византийского царя, которого в булле назвал «именующим себя Греческим императором». Но сицилийские послы отправились в Арагон, и уже 30 августа 1282 г. арагонская армия высадилась на острове, куда стремились французы Карла Анжуйского. Началась настоящая европейская война, отодвинувшая на неопределенный срок начало экспедиции на Константинополь[379].

Теперь Сицилийское королевство оказалось расколотым на две части. В Неаполе располагался Карл Анжуйский, а Педро Арагонский — в Сицилии. Всем стало ясно, что Средиземноморская империя — мираж, дым, и последние союзники оставляли Анжуйца один за другим. Наиболее ощутимым стал отказ рыцарей-тамплиеров и венецианцев поддержать француза. Французский король не оставил, конечно, в беде своего дядю. Он даже направил Педро III Арагонскому посланника с грозным ультиматумом оставить Сицилию в покое. Но арагонцы к тому времени были уже очень сильны. Как рассказывают, не желая кровопролития, рыцари с обеих сторон договаривались устроить состязание лучших из них, чтобы выявить победителя и государя Сицилии. И вроде бы Педро Арагонский нарушил свое слово и не явился к месту поединка[380].

Так это было на самом деле или нет, но, конечно, о нападении на Константинополь не могло быть и речи. А 7 января 1285 г. Карл Анжуйский скончался в Фоджие. В этом же году, во время отступления от крепости Герона, дважды разбитый испанцами, скончался король Филипп III. Но и их смерть не остановила общеевропейского противостояния. Новый Французский король Филипп Ѵ Красивый (1285–1314) не мог простить утраты Сицилии и при помощи папы затеял новый крестовый поход... против арагонцев. Однако вскоре Римская курия спохватилась, вспомнив, что Сицилия является владением Римского епископа по «божественному праву» и Карл Анжуйский лишь правил островом с папского разрешения. Конечно, желание Французского короля забрать Сицилию без всяких оговорок не соответствовало планам очередного понтифика Бонифация V (1294–1303), и тот без долгих разговоров отлучил короля Франции от Римской церкви. В ответ Филипп IV Красивый созвал Генеральные штаты, отлучил папу от Церкви (!) и весной 1303 г. направил в Рим войско, чтобы арестовать апостолика. И хотя через три дня возмущенные жители Рима отбили своего папу, заставив французов отступить, гордость понтифика была сломлена, и вскоре он скончался. Так заканчивался век могущества Римских епископов[381].

Византия была спасена... «Ужасная катастрофа постигла уверенного в своей победе Анжуйца, а дипломатическое искусство Палеолога отпраздновало свой величайший триумф»[382]. К сожалению, по достоинству оценил последствия этого события в тот момент лишь сам василевс и его ближнее окружение — многие византийцы проклинали царя, «предавшего» Восточную церковь. Истина откроется им лишь впоследствии. Помимо этой великолепной победы, целиком и полностью подготовленной дипломатией Михаила VIII Палеолога, был достигнут еще один крупный успех. В 1282 г. Трапезундский император Иоанн II (1280–1297), женившись на дочери императора Евдокии, добровольно отказался от титула «Римский император», получив взамен от Михаила VIII Палеолога титул «царь Востока, Грузии и заморских стран». Это упрочило отношения между двумя византийскими государствами и объединило их силы в борьбе с генуэзцами, турками и туркоманами[383].

Хотя угроза вторжения латинских армий теперь была отсрочена на неопределенный срок, успокаиваться было рано. Буквально в эти же дни в Константинополь пришли известия о том, что севастократор Иоанн, правитель Фессалоник, опять взбунтовался. Император срочно направил послов к хану Ногаю, попросил у него 4 тысячи конных татар и, присоединив их к своему войску, двинулся в поход[384]. Во время переправы через море во Фракию корабли внезапно попали в шторм, и здоровье царя, уже изношенное многими государственными делами, окончательно пошатнулось. По счастью, кораблям удалось справиться с волнами, и царь вместе с войском достиг Редесты, откуда в ноябре 1282 г. направился к городу Аллага, ставшему последним местом его жизни. Там василевсу стало еще хуже, и, почувствовав скорое приближение смерти, он простился с товарищами и родными. Пришел иерей, и началась последняя Литургия — император пребывал в полной памяти и все понимал. Михаил VIII Палеолог принял Святое Причастие, помолился, произнес: «Господи, избави меня от часа сего!», упал на подушку и испустил дух; ему было всего 58 лет. Это случилось 11 декабря 1282 г.[385]

Ночью слуги вместе с сыном царя Андроником II Палеологом, новым Римским императором, перенесли тело покойного василевса в только что построенную церковь. Однако, опасаясь гнева ортодоксов, не простивших Михаилу VIII Лионской унии, и родственников лиц, пострадавших в годы царствования отца, Андроник II приказал вынести тело из храма подальше от лагеря и зарыть в землю без обычного отпевания и погребения[386]. Затем прах Михаила VIII Палеолога был перенесен по приказу Андроника II в Силимврию из опасения, чтобы над ним не глумились латиняне. Но в Константинополь перенести гроб сын не решился — не лучшая характеристика для царственного юноши.

Дальше — больше. Состоявшийся в 1283 г. Константинопольский Собор принял решение об отлучении от Церкви патриарха Иоанна Векка и лишил вечного поминовения императора Михаила VIII Палеолога. А сын Андроник II Палеолог и супруга покойного василевса Феодора приняли и утвердили данное определение. «Так как святая Церковь изволила не удостоить узаконенного поминовения моего скончавшегося властителя, царя и супруга, из-за названных событий и произошедшего смятения, то мое царствование, избирающее страх Божий и благопослушливость святой Его Церкви, почитает и принимает то, что изволила Церковь, и никогда не будет принуждать творить поминовения над моим властителем и супругом, и что-либо другое, противоречащее ее распоряжениям»[387].

Нет сомнений в том, что ни императрица Феодора, ни Андроник II Палеолог не являлись инициаторами такого решения. Но, опасаясь конфронтации с сильной партией епископата, пожелавшего в лице Иоанна Векка и Михаила VIII Палеолога найти «истинных» виновников своего вчерашнего конформизма, не осмелились выступить против определений этого судилища. Впрочем, к слову сказать, отказ в вечном поминовении не является отлучением от Церкви и не препятствует личному поминовению покойного царя. Иными словами, даже враги не осмелились назвать царя врагом Церкви или ересиархом, видя на протяжении многих лет, какую титаническую борьбу с Западом ему пришлось выдержать.

Едва ли, впрочем, Михаил VIII Палеолог заслуживал такой памяти. Как бы ни оценивали его современники и потомки, он стал настоящим спасителем, героем Римской империи. Конечно, далеко не все действия и поступки императора могут быть оправданы, особенно по вопросу об унии. Но послушаем, что сказал о нем один исследователь.

«Если мы припомним, что в течение всего своего царствования он отовсюду был окружен политическими врагами, и что он, как умный и энергичный человек, не будучи в состоянии пассивно относиться к такому положению дел, с необыкновенной политическим тактом умел пользоваться единственным средством, бывшим у него в руках, — обезоружить большую часть врагов мыслью об унии, то не можем отказать ему в умственных достоинствах и не можем не чувствовать к нему уважения. В течение 20 лет, при восьми папах, он умел сдерживать Запад. Таким образом, как государственный человек, Михаил с честью трудился на своем поприще. Для правильного суждения о нем нужно отличать в нем государственного деятеля от религиозного и в известной степени недостатки его нравственного характера извинять обстоятельствами времени. Легко было его сыну и преемнику Андронику быть более нравственным после того, что сделал для безопасности Империи со стороны Запада его отец»[388].

Практически все соглашаются с тем, что Михаил VIII Палеолог являлся крупной, сильной и даровитой личностью. Среди тяжелых испытаний он безропотно исполнял обязанности императора, очень часто оставаясь непонятым даже близкими людьми, — по сути, сын и жена предали царя и его память. Его несравненная выдержка и великолепное дипломатическое умение многократно спасали Римское государство. Умея смотреть опасности в глаза, он никогда не отступал, неизменно сохраняя верность той идее, которая казалась ему правильной. Так, несмотря на все противостояния, он навязал унию всему обществу и до конца дней сумел настоять на своем[389].

Нелепо полагать, будто царя вовсе не тревожила Лионская уния, — «совесть постоянно нарушала его покой и тревожила его душу за нововведения в вере, на которые он решился, чтобы только передать своим детям престол, — тем детям, которые отказали ему даже в почестях царского погребения». Если бы не преступление с Иоанном IV Ласкарисом, нетерпеливость царя и его гневливость, он, по словам современника, далеко оставил бы за собой всех ранее царствовавших Римских императоров[390].

Ему вторил другой историк: «Восстановить Византийскую империю в ее целости и в былом великолепии можно было только чудом. Михаил VIII попытался осуществить это чудо; и хотя ему не удалось полностью воплотить в жизнь свои грандиозные планы, тем не менее, поставленная им перед собой цель, его практические дарования и гибкий ум делают его последним значительным императором Византии»[391].

Или так: «Несмотря на свои темные стороны, царствование Михаила VIII Палеолога еще раз восстановило ореол византинизма»[392].

Под конец жизни Михаил VIII Палеолог написал устав обители св. Дмитрию в Константинополе, в тексте которого частично коснулся своей биографии. В частности, там присутствуют следующие строки: «Я не искал трона, но был вынужден принять его как достойнейший». Это — слова души...

Приложение № 13 «Апостольская кафедра в XII–XV вв. «Авиньонское пленение» пап и «Великий раскол» Римской церкви»

Еще в конце XII — начале XIII века Римская курия имела все основания считать, что власть Апостольского престола является всемогущей, если не сказать абсолютной. Со времен папы Григория VII Гильдебранда титулатура Римского епископа добавила в себя термин «викарий Христа», применявшийся ранее исключительно по отношению к императору. А Гильдебранд продолжал настаивать на том, что наместник апостола Петра в буквальном смысле слова является воплощением этого апостола[393].

И если Западный император носил под короной митру, надевал понтификальные туфли и при коронации получал кольцо, как епископ, то и Римский папа украсил свою триару золотой короной, надел императорский пурпур, а во время торжественных шествий перед ним несли императорские знамена[394].

Территория, находившаяся под духовным окормлением понтифика, включала в себя всю Западную Европу, Англию и многие периферийные земли, в том числе восточные области, занятые крестоносцами. Какие бы мысли ни витали в головах европейских королей, как бы им ни хотелось смягчить наступление папской администрации на свои полномочия, но каждый из них намертво с рождения знал, что Рим является центром Кафолической Церкви и только Римский епископ может осуществлять религиозные церемонии возле гробницы «Рыбака» — святого апостола Петра. Без апостолика нет Церкви, а без нее нет и самих христианских королей. Эта связь признавалась всеми безусловной.

Духовная власть папы многократно усиливалась мощнейшим административным аппаратом Римской курии и постепенным уменьшением объема полномочий местных епископов и рядовых священников. Папа издавна считался на Западе верховным судьей Церкви, способным принимать к своему производству любое дело и на любой стадии. Но еще больший удар по традиционным правам местных епископов нанес институт «судей-делегатов», направляемых понтификом в ту или иную местность, чтобы на месте рассмотреть дело истца или ответчика. Как представитель понтифика, судья-делегат обладал высшей властью над местным епископским судом, на чем настаивал, в частности, Римский епископ Александр III (1159–1181).

В одном из своих посланий папа писал: «Судья, делегированный нами, действует вместо нас. Он, поэтому, главнейший в этом деле и получает первенство над теми, чье дело ему досталось для разрешения. Соответственно, если епископ или любой другой человек, даже если не находятся под его юрисдикцией, упорствуют и не подчиняются в деле, которое мы делегировали своему судье, он может в соответствии с характером и сутью действий, быть принужден приговором отлучения или отрешения от должности по решению судьи-делегата. Таким образом, судья, действуя в соответствии с характером дела, может запретить епископу входить в церковь или заниматься духовной деятельностью либо даже наложить отлучение от Церкви на земли, принадлежащие его юрисдикции»[395].

Иными словами, судья-делегат получил право интердикта, т.е. временного отлучения от Церкви целых городов и областей, — чрезвычайные полномочия, полностью ставящие местных архиереев и правителей в подчиненное, абсолютно зависимое положение по отношению к папе.

Папа Григорий VII Гильдебранд имел многих последователей на политико-философской почве, желавших по-новому осмыслить идею папства и раскрыть существо власти Римского епископа. Одним из них являлся признанный духовный лидер Западной церкви св. Бернард Клервосский (XII в.), один из идеологов 2-го Крестового похода. В своем труде «О размышлении» («De consideration»), посвященном папе Евгению III (1145–1154), он попытался дать границы папской власти, хотя по обыкновению расширил их до чрезвычайности.

«Кто ты? — вопрошает св. Бернард понтифика. — Великий священник, верховный жрец, глава епископов, наследник апостолов, ты первенством Авель, правлением Ной, патриаршеством Авраам, чином Мелхиседек, достоинством Аарон, авторитетом Моисей, судом Самуил, властью Петр, помазанием Христос. У других власть держится в известных границах, у тебя же власть и над имеющими власть, ибо ты можешь и епископу запереть Царство Небесное, отставить его и предать сатане». Границы власти папы св. Бернард видел исключительно в нравственном самоограничении: «Апостолы установлены князьями над всей землей, а ты их наследник. Но в какой мере? Думаю, что не вполне. Мне кажется, тебе дано право распределения, а не собственность. Собственность принадлежит Христу — и по праву творения, и по заслуге, и вследствие дара Отца. Тебе же дано попечение, вот твоя часть. Как, скажешь ты: ты не отрицаешь, что я управляю, и запрещаешь мне властвовать. Именно так. Ты управляешь как верный слуга, которого хозяин поставил над своей семьей. Для чего? Чтобы давать ей пищу во времени, т.е. чтобы распределять, а не повелевать»[396]. Скажем откровенно: если такие нюансы, как различение между правом повелевать и правом распределять имеет значение в теоретических построениях, то в практической политике оно едва ли заметно.

Следует сказать, что из папского титула «викарий Христа» латинские канонисты сделали далеко идущие выводы. Поскольку папа является «викарием» и может сделать то, что мог бы сделать и сам Спаситель, ему, следовательно, по природе принадлежит дар менять сущность вещей и претворять несправедливость в справедливость. В этой связи любые поступки, которые заслуживают осуждения в другом человеке, утрачивают предосудительный характер для папы. При папском дворе невозможна симония — вернее, продажа должностей может иметь место, но квалифицировать ее таким образом нельзя, поскольку воля понтифика является единственным легальным оправданием его поступков. Даже законы Церкви не обязательны для апостолика, он стоит выше них[397].

Новые веяния о природе папской власти обобщил один из наиболее категоричных сторонников папизма, канонист Агостино Трионфо, в своем трактате «О высшей церковной власти». Им были поставлены следующие вопросы: может ли человек апеллировать на решения папы к Богу? Не является ли апелляция на решение папы к Богу апелляцией против Бога? Можно ли апеллировать к коллегии кардиналов? К Вселенскому Собору? И тут же отрицательно отвечал на них, ссылаясь на то, что Господь, сотворивший мир, сказал о Своем творении: «Очень хорошо» (Быт. 1:31). Но главой этого порядка вещей в мире является Римский епископ. И далее: «Подобно тому, как этот порядок был бы перевернут апелляцией к Вселенскому Собору, так и это благо будет сведено на нет, потому что нет блага для армии, если это не благо для военачальника, и нет блага для Церкви, если это не благо для папы. Благо военачальника выше блага всей армии, и благо папы превыше блага всей Церкви». Итак, значение имеет не сама Церковь и не тело Церкви («corpus Ecclesiae»), но лишь caput Ecclesiae («глава Церкви»)[398].

Особой прерогативой Римского епископа являлась также канонизация святых. Давно уже отошли в прошлое времена, когда местная Церковь могла проявить в данном деле инициативу. Как разъяснил в своем письме Датскому королю Вальдемару I Великому (1157–1182) папа Александр III, «даже если многие знаки и чудеса были представлены через него, вам не разрешается чтить его публично без утверждения Римской церкви»[399].

Как говорилось выше, уже во времена «Клюнийской реформы» изначальное богословское понимание «Церкви» начало претерпевать в умах латинян существенное изменение. Под Ecclesia начали понимать исключительно клир, и получилось, что Церковь отождествилась со священноначалием; мирян уже никто в расчет не принимал. Западная церковь все более становилась корпорацией с единой иерархической и управляющей структурой. Она переставала быть Телом Христовым и становилась юридическим лицом, организацией. Безусловно, это значительно усилило практическую власть Римского епископа[400].

Наконец, нельзя забывать, что к XIII веку на Западе стало общепринятым культивируемое папами убеждение, что апостолик стоит выше Вселенских Соборов. В частности, на «вселенском» Соборе в Латеране в 1179 г. (III Латеранский собор) папа Александр III заявил, что собрал его по собственной инициативе, поскольку является единственным пастырем всей Вселенной. А остальные епископы, делегаты Собора, обязаны помогать ему своим присутствием и советом. Их количество, в общем-то, ничего не меняет, поскольку есть Римский епископ. Но придает внешний вес принятым папой решениям[401]. На этом же Соборе было утверждено каноническое решение о том, что исключительно папа является высшим законотворцем Кафолической Церкви, утверждает новые каноны и отменяет старые. Поэтому даже сомнения в истинности решений Римского епископа не могут возникать в сердцах истинных христиан. Правда, узурпируя традиционные права местных епископов, папы — надо отдать им должное — деятельно защищали своих подчиненных перед третьими лицами. Вопрос об инвеституре к тому времени уже не стоял, и даже дерзостные Германские императоры за редким исключением уже не посягали на то, чтобы управлять своей национальной Церковью[402].

Да что там местные епископы, если под папской туфлей оказалась вся Западная империя, государи которой иногда беспомощно взирали на то, как рушится их власть. Показательно письмо, написанное папе Иннокентию III одним из высокородных корреспондентов: «Достаточно известно, что после смерти нашего возлюбленного государя и брата, высокого Римского императора Генриха VI (1191–1197), Империя пришла в такой беспорядок и многими бурями столь жалким образом была взволнована и растерзана, во всех своих частях и в пограничных областях так потрясена, что рассудительные люди не без основания считали восстановление Империи в наши дни невозможным, так как всякий жил и действовал без суда и закона, как ему хочется, по внушению и благоустроению своей воли»[403].

Но вслед за этим невиданным взлетом папству пришлось пережить тяжелый период падения. Раздавив Германскую империю в лице Гогенштауфенов, папство подписало себе приговор. И дело даже заключалось не в тех многочисленных искажениях истины, выступивших прямым следствием софистического обоснования всемогущества Римского епископа, а в том, что устранение и казнь Германского короля стали наглядным примером для остальных властителей Запада, — что с ними может статься, если папа сохранит свою власть в новом виде[404].

Да и то сказать, в своем стремлении расширить власть Рима до бесконечности папы многократно перешли невидимую границу, за которой начиналась открытая война. Ну кому, например, мог понравиться тезис о том, что если против неверного папе короля нет никаких средств, кроме молитвы, то он перестает быть правителем и подданные вправе убить его?[405]

Следует заметить, что доводы сторонников «папской теории» не страдали безупречностью, и многие клирики, составлявшие оппозицию Риму, без труда приводили многие аргументы в пользу Западного императора. К числу их нужно отнести знаменитого Вальтрама, епископа Наумбургского, творившего в те годы, когда Григорий VII Гильдебранд и Генрих IV сошлись в смертельной схватке. В своем произведении «О сохранении единства Церкви» («De unitate Ecclesiae conservanda») он традиционно признает Римскую церковь матерью всех Церквей. Но затем делает неожиданный и неприятный для Апостольского престола пассаж — когда Византийские императоры впали в ересь (?), писал Вальтрам, Рим отверг их от себя и избрал благородных галлов и германцев, короли которых стали императорами. Но перенесение верховной власти состоялось по решению германских и франкских князей, и папа лишь благословил их выбор. Присвоив себе право (!) отрешать императоров от власти и решать вопросы престолонаследия, понтифик вверг народы в смуту и междоусобицу, вследствие чего возникла реальная угроза единству Церкви. Возбуждая епископа на епископа, народ на народ, князей на императора, Гильдебранд и его сторонники сами стали отщепенцами от Церкви, отвергли себя от Христа. Это был более чем опасный вывод для Рима[406].

А когда папа Пасхалий II (1099–1118) направил окружное послание, призывая всех христиан поднять меч против императора Генриха V (1105–1125), духовенство Люттиха ответило ему развернутым письмом: «Римская церковь взывает к светскому мечу против своей дочери, желая ее уничтожить. Но кто дал ей власть меча? Иисус Христос не знает другого меча, кроме духовного. Следовательно, Пасхалий, проповедуя Крестовый поход против христиан, действует не как преемник апостолов. Да будет нам позволено сказать при всем уважении к Апостольскому чину: папа и его советники не знают, что делают? Что видим мы? Опустение церквей, угнетение бедных, дикие грабежи и запустение, убийства без разбора добрых и злых. Вот что готовят нам. Разве это Апостольские дела? Неслыханная вещь: папа обещает прощение грехов тем, кто совершит злодеяния! В чем упрекают нас? В том, что мы остались верны императору? Но папа забывает, что Христос и Апостолы предписывают уважать власти и повиноваться им. Никогда отлучение князя от Церкви не может разрешить подданных от клятвы верности, ни дать Церкви права воевать против царей. Будь император еретик, мы все же обязаны повиноваться ему, мы должны молиться за него, но мы не смеем поднять против него оружие»[407].

Вторя им, в 1187 или 1191 г. Угуччо Пизанский писал: «Где ныне те, кто говорит, что только папа является викарием Христа? Это справедливо в отношении полноты власти, но в других отношениях каждый священник — викарий Христа и св. Петра»[408].

Но еще интереснее документ «De consecrationepontificum et regnum» («О посвящении епископов и королей»), принадлежавший перу некоего нормандского клирика, жившего в XI или XII веке. Поскольку имя автора затерялось в истории, исследователи окрестили его «Нормандский аноним». Характерной чертой этого древнего политического исследования является убежденность в том, что король по своей природе является «persona mixtra», «двойной личностью». «Мы должны признать, — писал Аноним, — в короле удвоение лиц: одно из них происходит из природы, второе — из Благодати. Одно — это то, в котором он по условиям природы подобен прочим людям, другое — то, в котором он высотой своего богоуподобления и силой Таинства помазания превосходит всех прочих. И поэтому в одном он является, по природе, индивидом и человеком, в другом же, по Благодати, — Христом, т.е. Богочеловеком. При помазании на него исходит Дух Святой и обожествляющая сила, посредством которой он становится подобием и образом Христа и которая преобразует его в другого человека, так что он становится другим в лице своем и другим в духе»[409].

По Анониму, сущность и содержание власти Бога и короля являются равными независимо от того, принадлежит эта власть по природе (как у Христа) или по Благодати (как у короля). «Власть царя есть власть Бога. Ведь она — Бога — по природе, а царям — по Благодати. Следовательно, и царь тоже есть Бог и Христос, но по Благодати; и что бы он ни делал, он делает это не только как человек, но как тот, кто стал Богом и Христом по Благодати».

Безусловно, считать короля мирянином невозможно, поскольку его статус ничем не отличается от епископского, считал древний автор. «И царь может по праву именоваться священником, и священник — царем», поскольку на них действует одна и та же Божественная Благодать. Но вполне в духе идей императора св. Юстиниана Великого и прежних канонистов Аноним видит различие в Благодати обеих персон, но в пользу... короля. «Каждый из двух, король и епископ, является в духе Христом и Богом и в своей должности выступает как подобие и образ Христа и Бога: священник — как проявление и образ Священника, царь же — Царя. Священник являет собой отражение низшего служения и природы, т.е. Его человечества; Царь же — высшего служения и природы, т.е. Его Божественности».

Более того, истинным викарием Христа являются даже не епископы, а именно императоры и короли. Ведь, по мысли Анонима, архиереи лишь подражают апостолам, в то время как король соцарствует Христу: «Священнослужителей помазует Господь как Своих апостолов духовным помазанием, короля же — более соучастников Своих как Своего Первородного Сына, рожденного прежде всех век»[410].

И хотя точка зрения Анонима не закрепилась в конкретной политической доктрине, его антииерократические мысли получили распространение гораздо дальше того места, где рукопись была написана. Повсеместно считалось само собой разумеющимся, что помазание ставило императора или короля вне всего остального мира. После окончания обряда помазания тело короля считалось священным, неприкосновенным и самым сильным символом власти — ведь Таинство совершалось непосредственно над телом, а не где-то вообще[411].

А в XIII веке была сделана попытка уподобить церковный статус короля статусу церковнослужителя, например диакона. На Литургии папа христосовался с Французским королем, как с одним из кардиналов, а в конце богослужения тот подносил понтифику чашу для причащения и воду, как это обычно делают иподиаконы. Вскоре, желая окончательно покончить с сомнениями относительно сакрального статуса христианского монарха, этой традиции придали определенную форму. И уже с конца XIV века западные короли начали по-настоящему исполнять обязанности диаконов и иподиаконов. И хотя, в частности, Французские монархи формально никогда не были диаконами, но само одеяние, в которое они облачались после коронации, напоминало стихарь, который клирики надевают к мессе[412].

Очередное политическое падение Апостольского престола началось со старого спора о том, кому принадлежит Сицилия. Папа категорично не хотел забывать, что некогда завоеванный остров был объявлен норманнами собственностью Римской кафедры. А Французский король Филипп IV Красивый (1285–1314) не желал уступать права своей короны на эту территорию. Присоединилось еще одно обстоятельство — война Франции с Англией за континентальное наследство. Нуждаясь в средствах, Французский король в 1294 г. ввел специальный налог, который был распространен и на духовные владения. Без испрашивания согласия папы, разумеется.

В ответ папа Бонифаций VIII (1294–1303) в булле «Clericislaicos» от 1296 г. запретил французскому духовенству обложение без разрешения Римской курии и пригрозил церковными наказаниями тем, кто посягает на церковное имущество. Иными словами, самому Филиппу Красивому. Это было по меньшей мере недальновидно. Но Бонифаций, в котором было мало от клирика и много от светского правителя, человек необузданных желаний и амбиций, просто не знал слов «компромисс» или «примирение». Для него не существовало никаких сомнений в том, что Святейший престол обязан господствовать над всеми государствами мира. Тогда король запретил вывоз налогов, собранных на его землях с духовных владений, в Италию, чем лишил понтифика существеннейшего источника дохода. Апостолик благоразумно смягчил санкции, установленные в своей булле, и на время ссора затихла[413].

Но затем папе донесли, что Французский король распоряжается имуществом и самим духовенством Франции так, словно Римского епископа вообще не существует. Бонифаций VIII разразился резким письмом, но Французский король ответил, что, подрывая незыблемую королевскую власть, понтифик пытается превратить Францию в свой лен. Тогда 18 ноября 1302 г. понтифик издал еще одну буллу, «Unam Sanctam», в которой заявил, что у Кафолической Церкви есть только один глава — Римский епископ. И короли обязаны служить ему[414].

Деятельный Филипп Красивый дерзко и быстро дал ответ. Он созвал Собор в храме Notre Dame, в Париже, где папская булла была торжественно сожжена в присутствии представителей всех сословий и галликанского епископата. Папского легата с позором изгнали прочь, а все сословия Франции подтвердили, что папа не является источником власти для их короля. А, стало быть, не обладает и теми полномочиями, которые себе присвоил. Впервые в истории Западной церкви епископат встал на сторону светского владыки, бросив понтифика[415].

Это событие папа воспринял как объявление войны. Но его надежды на то, что Германский император Альбрехт Австрийский (1298–1308) станет союзником, не оправдались. А Филипп Красивый направил отряд в Ананьи, где располагался папский двор, с приказом арестовать Бонифация VIII. Понтифик от неожиданности и горя сошел с ума и 11 октября 1303 г. скончался.

Год на Апостольском престоле восседал безвольный Бенедикт XI (1303–1304), но когда его активность начала утомлять Французского короля, тот был отравлен безвестным молодым человеком, предложившим папе «свежих» лесных ягод. Новый папа Климент V (1305–1314) являлся настоящим ставленником Французского двора, и все 28 кардиналов также были назначены по едва ли прикрытому указанию короля. Решением Филиппа IV в 1309 г. папе и кардиналам была предоставлена резиденция в Авиньоне, на границе Франции, т.к. существовали далеко не безосновательные опасения, что Рим не примет «такого» понтифика. Началось знаменитое «Авиньонское пленение» Римских пап, длившееся 70 лет, в течение которого ни у кого не возникало сомнений относительно того, что апостолик является орудием Французской короны. Конечно, Римский епископ более не вызывал доверия и не считался беспристрастным, как ранее[416].

Впрочем, и моральный облик предстоятеля Апостольской кафедры более не вызывал умиления среди верующих. Как рассказывали, папа Бенедикт был «отягощен вином и годами». Расходы на содержание двора папы Климента превышали в 10 раз аналогичные средства на содержание королевского двора в Париже. А на его инаугурацию был организован пир, на котором съели 1023 барана, 118 голов крупного рогатого скота, 101 теленка, 914 козлят, 60 свиней, 10 471 курицу, 1440 гусей, 300 щук, 46 856 порций сыра, 50 000 пирогов и выпили 200 бочек вина. Ходили упорные слухи, что некая прелестная графиня Турская Сесиль удостоилась излишнего пастырского внимания к себе. А ее сын, будущий понтифик Григорий XI (1370–1378), был рожден ею от папы Климента. Поэт Петрарка с негодованием писал, что «постели пап кишат проститутками», а их алчность не знает границ[417].

Новый папа, обладавший столькими разными «талантами», сразу же обеспечил преимущество партии Филиппа Красивого, и теперь новым апостоликом гарантированно мог стать только француз. Климент V отменил также все решения покойного Бонифация VIII, задевавшие интересы Филиппа Красивого, и благословил процесс против тамплиеров. Нечего удивляться, что столь открыто демонстрируемая зависимость новой Римской курии от Французского двора резко ухудшила отношения между папами и Германским императором. «В пику» Французскому двору и желанию понтифика германские князья-выборщики избрали в 1308 г. своим императором Генриха Люксембургского (1308–1313). Тот в 1310 г. явился в Рим, и жители города открыто провозгласили независимость императорской власти от Римского епископа. Но Генрих, состоявший в дружбе с Филиппом Красивым, не пожелал открытого разрыва, и в тот момент скандал удалось замять[418].

Но в 1314 г. произошел очередной конфликт интересов. После смерти Генриха Люксембургского противоборствующими партиями были избраны одновременно два короля — Людовик Баварский (1314–1348) и Фридрих Красивый. Папа выступил в поддержку Фридриха Красивого, но тот потерпел поражение от соперника в битве под Мюльдорфом в 1322 г., а победитель презрительно отверг все претензии Римской курии. Он решил лишить власти папу, пребывающего в Авиньоне, путем созыва Собора в Риме. Интересно, что многие итальянцы откровенно приветствовали такое решение, видя в новом императоре посланца Божественного провидения.

Всевластие и откровенный софизм Римской курии в деле обоснования неограниченных полномочий главы Апостольского престола вызвали ответную реакцию со стороны светских властителей. Им совершенно не хотелось признавать папу источником своей власти, особенно если учесть, что на другом конце земли восседал полновластный Византийский император, для которого такой проблемы не существовало. Кроме того, специалистам была известна древняя практика, когда окончательную точку в спорах ставил не понтифик, а Вселенский Собор и император, утверждавший его определения. И вскоре французские юристы с присущим им темпераментом доказывали, что папа не является главой Церкви, которая соборно должна решать все важные вопросы. Признавалось также, что папа может быть предан анафеме, как и любой другой смертный. Такой прецедент вскоре был создан: Французский король Филипп Красивый созвал Собор, анафематствовавший уже почившего в Бозе к тому времени папу Бонифация VIII.

Дальше — больше. В своем «Dialogus» Уильям Оккам не только отверг светскую власть папского престола, но и подверг сомнению действительность основания папского примата Христом. Марсилий Падуанский и Иоанн де Жандон категорично отрицали божественное происхождение папского примата и сильно сомневались в том, что понтифик является преемником апостола Петра, поскольку его пребывание в Риме недоказуемо на основании Священного Писания. Более того, в своих исследованиях они совершенно подчиняли Церковь светской власти, лишая священноначалие всякой самостоятельности[419].

Свою лепту в развенчании всемогущества Рима внес известный Данте Алигьери, написавший в 1313 г. сочинение «Монархия». Без особого почтения к особе понтификов он без большого труда опроверг «Константинов дар» простыми, но оттого не менее убедительными рассуждениями. Даже не оспаривая факт передачи папе Сильвестру (314–335) в собственность Рима и Италии со стороны императора св. Константина Равноапостольного, Данте утверждает: «Константин не мог отчуждать права и владения Империи, а Церковь принимать их. Никому не дозволено, основываясь на вверенной ему должности, делать то, что этой должности противоречит. А рассекать Римскую империю противно должности, вверенной императору, ибо долг его — подчинять человеческий род единому хотению. Следовательно, рассекать Римскую империю императору не дозволено». Не был обойден вниманием Данте и тот факт, что некогда папа Адриан (772–795) призвал Карла Великого защитить Рим от лангобардов и вручил ему императорскую корону. На это великий писатель не без сарказма напомнил, что в свое время император Оттон Великий (962–973) восстановил папу Льва VIII (963–965) на кафедре, а папу Бенедикта V (964) низложил[420].

И совершенно убийственный вывод: «Если бы Церковь имела полномочия санкционировать власть Римского императора, она имела бы их либо от Бога, либо от себя, либо от какого-нибудь монарха, либо по всеобщему согласию. Но ни один из перечисленных источников Церкви подобных прав не давал; следовательно, она вышеупомянутых полномочий не имеет»[421].

В это же время другой английский автор выразил в своем произведении общую для многих точку зрения: «Римская церковь навлекала на себя гнев Божий, потому что ее правители заботятся не о духовном благе народов, а только о накоплении своего собственного кошелька». В борьбе папы с королем Фридрихом II Гогенштауфеном даже многие германские епископы говорили: «Пусть папа стрижет сколь угодно своих овец в Италии, а мы защитим своих от волка, скрытого под одеждой пастыря»[422].

А канцлер знаменитого Парижского университета Жерсон, поддерживаемый епископом Салисберийским, написал трактат «О духе и средствах объединения и реформирования Церкви на Вселенском Соборе». В нем присутствуют следующие строки: «Если из-за блага какого-нибудь государства или провинции смещается король, вековой повелитель, вступивший по законному наследованию, тем более нужно смещать папу или прелата, который утверждается избранием кардиналов, отец или дед которого, может быть, не имели достаточно бобов, чтобы наполнить свой желудок. Страшно ведь сказать, что сын какого-то венецианского рыбака занимает папский престол ко вреду всей Церкви. Папа, как папа, есть человек, оставаясь папой, и как папа может грешить, и как человек может заблуждаться. Разве Собор, на котором не председательствует папа, выше папы? Конечно. Выше его по значению, выше по должности, выше по достоинству. Такому Собору сам папа обязан во всем повиноваться, такой Собор может ограничивать власть папы, потому что Собору, представляющему собой всю Церковь, уступается власть вязать и решать. Собор может уничтожить папские права, а на Собор никто не может апеллировать. Собор может избирать и смещать папу, устанавливать новые законы, отменять старые. Учреждения, уставы и правила Собора нельзя никому изменять или приостанавливать»[423].

Возникло новое мощное движение конциляризма, «соборности» в Церкви, как антитеза папской единоличной власти. Во главе его стояли значимые фигуры, поддержанные Германским императором. И в 1328 г. народ Рима действительно сверг «Авиньонского папу» Иоанна XXII (1316–1334) и избрал апостоликом Николая V (1328–1330). Новый папа, или, вернее, антипапа, недолго находился у власти. Его «сеньор» Германский император не обладал достаточной силой, чтобы тягаться с Францией, а потому Николай V уже вскоре прибыл к Иоанну XXII и покаялся[424].

Когда началась Столетняя война между Англией и Францией (1337–1453), папы, конечно, выступили на стороне Французского короля, но Германский император поддержал Англию. 13 апреля 1346 г. понтифик Климент VI (1342–1352) в раздражении анафематствовал Людовика Баварского, Германского императора, но всем было очевидно, что он фактически потерял власть над Италией и Римом. Там уже начался процесс консолидации под знаменем свободных городов и коммун. В силу самосохранения Апостольский престол должен был пойти на уступки, что и произошло при папе Иннокентии VI (1352–1362). По его инициативе были приняты так называемые «избирательные обязательства» (capitulationes), согласно которым будущий папа брал на себя перед избранием строго определенные обязательства, а кардиналы «в обмен» отдавали за него свои голоса.

Папы стали осознавать, что вдалеке от Рима и Италии, своего естественного пристанища, находясь под слишком теплой и пристальной опекой Французских королей, они рано или поздно потеряют власть. И при горячем содействии Иннокентия VI были созданы осторожные предпосылки для возвращения апостолика в Рим, а также для улучшения отношений с Германским королем. Пришлось пойти на уступки — Германский император Карл IV (1346–1378) 25 ноября 1355 г. издал «Золотую буллу», в которой были строго определены права императора и порядок его выборов. Были установлены 7 князей-выборщиков, ставших по факту настоящими соправителями Германского императора, как минимум единожды в год обсуждавших с ним дела Империи.

Сам император стал номинальным главой Западной империи, обязанным, главным образом, заботиться о ее целостности и придании актам князей формы законности. Самостоятельные источники дохода у него практически исчезли, а потому он при всем желании не мог создать органы управления[425]. Но, главное, власть папы и императора была разделена на самостоятельные области, и в «Золотой булле» ни словом не упоминается, что понтифик вправе согласовать избрание правителя Священной Германской империи. За ним сохранилось лишь право короновать императора, и то по факту, без возможности кассации результатов выборов[426].

Осенью 1367 г. папа Урбан V (1362–1370) покинул город заточения своих предшественников и 16 октября 1367 г. вступил на улицы Рима. За десятилетия междоусобиц город был окончательно разрушен. Население уменьшилось до 25 тысяч человек, по улицам бегали лисы и волки. Латеранский дворец лежал в руинах. Поэтому папа перевез курию в Ватикан. Однако этот выезд в Вечный город закончился довольно быстро. Напомнив римлянам о существовании папства и приняв императора Иоанна V Палеолога, Урбан V вернулся в Авиньон, который к тому времени превратился в богатый, цветущий город. Лишь папа Григорий XI (1370–1378), о котором писалось выше, в миру Пьер Роже де Бофор, стал последним «Авиньонским епископом». Понимая, что раздор в Италии не прекратится, пока папа находится во Франции, он решил переехать в Рим, о чем и сообщил 9 мая 1372 г. своим кардиналам. Переезд потребовал многих усилий, апостолику даже пришлось занять 60 тысяч золотых флоринов у герцога Анжуйского и 3 тысячи у короля Наварры, чтобы обеспечить папство на первое время и решить самые актуальные проблемы. Италия не спешила возвращаться под власть Святого престола. Болонья объявила о своей независимости, а на Милан был наложен интердикт, не давший, впрочем, никакого результата. Подавление инакомыслия привело к тому, что кардинал Роберт, направленный папой для этих целей на север Италии, просто вырезал 4 тысячи мужчин, женщин и детей в Чезене, надеясь устрашить жителей Болоньи. Но эта мера также ни к чему не привела, и папе пришлось удовольствоваться договорами о перемирии с обоими городами[427].

13 января 1377 г. папство возвратилось в Рим, и, прекрасно понимая, что старыми методами Римскую церковь более нельзя удержать в спокойствии, Григорий XI пошел на невиданные ранее меры. Укрепляя корпус кардиналов, жертвуя своими полномочиями, он буллой «Periculis et detrimentis» предоставил им широкие права при выборах нового папы. Казалось бы, все страшное осталось позади.

Но в 1378 г. грянул «Великий раскол» Западной церкви, продлившийся многие десятилетия. Едва понтифик закрыл глаза, в его дворец явилась толпа горожан, потребовавшая от кардиналов избрать новым Римским епископом итальянца или жителя Рима, но только не француза. Естественно, кардиналы-французы выступили против и, понимая, к чему клонится дело, бежали из Рима, заранее объявив новые выборы недействительными. Но итальянцев это не остановило, и оставшиеся кардиналы избрали папой Урбана VI (1378–1389), архиепископа Бари. Первоначально каноничность его избрания не ставилась под сомнение, но затем отношение к папе резко изменилось. Понтифик оказался вспыльчивым и сумасбродным субъектом, чрезвычайно нетактичным по отношению к кардиналам. Примечательно, что вскоре кардиналы всерьез решили, будто у папы помутился рассудок. Уже к августу они заявили, что избрание Урбана VI являлось незаконным и поставили на кафедру Климента VII (1378–1394), антипапу. Как и следовало ожидать, оба понтифика торжественно анафематствовали друг друга[428].

Западный мир раскололся на две части. Германская империя, Венгрия, Польша, Скандинавия и Англия сплотились против Франции, Шотландии, Неаполя, Сицилии, Арагона. Каждый из понтификов создал свой аппарат, посвящал своих епископов и назначал кардиналов, а в Италии на полях сражений обильно проливалась кровь христиан — европейские державы воевали друг с другом за «своего» апостолика. Помимо них, страну терзали банды кондотьеров, нанимаемых папами для обеспечения собственной безопасности. Казалось, наступило время, когда ничто уже не свято. Когда Урбану VI стало известно, что несколько кардиналов вынашивают планы сместить его, он приказал пятерых из них зашить в мешки и утопить в море (!), что и произошло. Рим видел многое, но папы-убийцы все-таки встречались крайне редко. В целом повсеместная гражданская война в Италии довела ее и Папскую область до степени крайней нищеты[429].