История Византийских императоров. От Федора I Ласкариса до Константина XI Палеолога

При всех успехах, отношения Константинополя с Генуей носили сугубо прагматичный характер. В отличие от прежних времен Михаил VIII сформировал конструкцию кратковременных дипломатических договоров, постоянно варьируя между Генуей и Венецией в зависимости от внешних условий и поведения союзников. В 1263 и 1264 гг. византийцы потерпели два тяжелых поражения, вследствие чего император разорвал договор с генуэзцами, не дававший византийцам ничего, кроме крайне невыгодных торговых обязательств, и 18 июля 1265 г. заключил соглашение с Венецией. Но вскоре Республика сошлась с Францией, готовящейся к войне с Византией, и царь вновь прибег к помощи Генуи, предоставив жителям этого города целое предместье в Константинополе, Галату, для постоянного проживания. Это событие больно ударило по торговым интересам Венеции, и 4 апреля 1268 г. венецианцы ратифицировали договор с Константинополем, заключенный на 5 лет. Любо-дорого посмотреть, как тонко использовал Михаил VIII соперничество двух итальянских морских республик[287].

Самую большую заботу Михаилу VIII Палеологу доставили болгары и эпирцы. Михаил II Ангел, деспот Эпира, и Болгарский царь Константин I во главе 20 тысяч татар вторглись в Фессалию, надеясь захватить в плен находившегося там императора Михаила VIII Палеолога. За спиной Болгарского царя стояла его супруга — сестра Иоанна IV Ласкариса, побуждавшая мужа к отмщению за брата. К ним присоединился Иконийский султан Кылыч-Арслан IV, которого, спасая от татар, император ранее поселил в городе Эна. С трудом сохранив жизнь, василевс возвратился в Константинополь, конфисковал казну султана, арестовал его семью, а иконийский отряд, сплошь состоявший их крещеных турок, присоединил к своей армии. Тем временем болгары пленили множество греков, которых переселили в свои земли[288]. Но в 1264 г. брат императора, деспот Иоанн Палеолог, одержал блестящую победу над эпирцами, заставив их признать суверенные права на власть Михаила VIII. Следствием этого стал мирный договор и брак сына Михаила II Ангела Никифора I (1267–1297), будущего Эпирского царя, с племянницей Византийского императора.

Этот поход лишний раз убедил василевса, что татары представляют собой грозную силу, с которой нужно дружить. Гений дипломатии, он выдал в 1266 г. свою дочь Ефросинью за хана Ногая (1240–1300), чем не только приобрел верного союзника, но и блокировал активность враждебных болгар. Кроме того, Михаил VIII Палеолог завязал дружеские отношения с Египетским султаном Калауном аль-Мансуром (1279–1290), убедив того, что им обоим угрожает общая опасность от латинян[289]. Это было нелегко, поскольку к тому времени египетские мамелюки и татары стали кровавыми врагами. И почти одновременно с этим вступил в договорные отношения с ханом Хулагу, являвшимся смертным врагом хана Ногая, выдав в 1263 г. свою внебрачную дочь преподобную Марию Монгольскую за сына Халугу ильхана Абага (1234–1282). Вообще, следует заметить, что система династических браков, построенная Михаилом VIII, оказалась чрезвычайно эффективной. В частности, брак преподобной Марии Монгольской не только обеспечил византийцам помощь в количестве 4 тысяч конных татар, воевавших в Фессалии, но и нейтралитет остальных потенциальных врагов, устрашенных мощью ханов[290].

А с Запада уже надвигалась гроза — Рим не простил того, что Восток, по существу, выскользнул из его рук, и папа Урбан IV (1261–1264) начал деятельно готовиться к новому походу на Константинополь. В первую очередь он потребовал от генуэзцев расторгнуть договор с Византией; те отказались, и тогда понтифик подверг всю Геную интердикту. Его активно поддержали венецианцы, чьи интересы также пострадали от союза Генуи с Византией. В частности, дож Венеции пообещал безвозмездно отдавать корабли венецианцам, которые пожелают отправиться в поход против византийцев. Становилось очевидным, что Запад формирует широкую коалицию против Византийской империи, с которой бороться оружием — бесполезно; необходимо применять дипломатические средства.

Встревоженный активностью папы, Михаил VIII Палеолог направил ему послание, пестрящее самыми изысканными выражениями. Давая надежду на унию Рима с Константинополем, он писал: «Тебе бы, как нашему отцу, нужно было предварить нас в этом деле. Но я решился первым предложить тебе мир, свидетельствуя перед Богом и Ангелами, что если ты отвергнешь его, совесть моя не будет в том укорять меня».

В ответном письме понтифик выражал большую радость, благодарил Бога, приведшего императора на путь истины, и высказывал надежду об уничтожении разногласий. Урбан IV пояснил василевсу главное: «Римский престол всегда являлся для королей самым надежным прибежищем во всех затруднительных обстоятельствах». В заключение (а потенциальная угроза всегда лучше способствует миролюбию и податливости контрагента, в душе полагал папа) понтифик напрямую заявил: «До тех пор, пока Византийский император не подчинится Риму, ни один латинянин не придет к нему на помощь». Но это касалось угроз, исходящих от турок или египтян. Папа словно забыл об угрозе с Запада, вообще не упомянув об этом в письме. А именно она являлась самой актуальной.

Чтобы стимулировать уступчивость Константинополя, папа Урбан IV дал приказание епископу Утрехтскому объявить Крестовый поход против Византии, преследующий своей целью восстановление Латинской империи. А на письма Михаила VIII Палеолога просто перестал отвечать, будто они никогда и не приходили к нему. Опасность усугублялась тем, что бывший Латинский император Балдуин II, явившийся к Сицилийскому королю Манфреду (1258–1266), предложил уступить свои «права» на Константинополь, чем заинтересовал молодого германца. Кроме того, подеста Генуи заявил обоим монархам о готовности оказать им помощь силами своих соотечественников, проживавших в Константинополе, в случае нападения латинян на византийскую столицу. Понятно почему: Генуя не могла долго находиться в конфронтации с Римской курией. Узнав из верных источников о тайных переговорах правителя Генуи с Манфредом, Михаил VIII пришел в ярость и немедленно выселил всех генуэзцев из столицы[291].

Между тем на исторической сцене появилась фигура, чье деятельное участие в судьбе Средиземноморья во многом повлияло на последующие события и политику Михаила VIII Палеолога — Карл I Анжуйский (1227–1285), брат Французского короля Людовика IX Святого. Молодой человек, ставший настоящим орудием истории, родился в 1227 г., был высок ростом, силен, мужественен, прекрасно сложен и энергичен. Благочестивый, как и его старший царственный брат, но высокомерный и практичный, он был уверен, что Господь избрал его Своим орудием. Карла Анжуйского вызвал на первые роли Римский папа Урбан IV, деятельно занявшийся судьбой Сицилийской короны. Как француз, он быстро отверг притязания англичан на Сицилию, но, верный политике своих предшественников, не желал признать права на остров и короля Манфреда Гогенштауфена — представителя династии, ставшей смертельным врагом Апостольского престола. Папа сделал смелую попытку объединить обе короны, Германскую и Сицилийскую, в одних руках и передать ее своим соотечественникам. Его первым и естественным шагом стало официальное предложение в адрес короля Людовика Святого принять под свою власть Сицилию, но тот, не желая лишний раз ссориться с англичанами и германцами, хитроумно рекомендовал передать корону Карлу Анжуйскому.

Но такой ход нарушал права Манфреда, абсолютно убежденного в том, что по праву преемства он является единственным легитимным королем Сицилии. В годы малолетства своего племянника Конрадина (1252–1268), сына Германского короля Конрада IV (1237–1254), Манфред исполнял обязанности регента на острове. Но в 1258 г., ссылаясь на ложные известия о смерти своего юного племянника, венчал себя короной Сицилии. Следует сказать, что этот незаконнорожденный сын (один из одиннадцати) Фридриха II Гогенштауфена был по-настоящему достойным правителем. Пока законный наследник Гогенштауфенов юный Конрадин проживал при дворе Баварского герцога, Манфред принялся обустраивать Сицилию. Не демонстрируя никаких планов относительно Италии, он мог бы стать мечтой прежних пап. Но только не француза Урбана IV, сделавшего ставку на Карла Анжуйского[292].

Германец отписал папе письмо, в котором уведомлял понтифика о том, что незадачливый Балдуин II уступил ему права на Латинскую империю. Известие застало апостолика врасплох: после победы при Фоджи (2 декабря 1254 г.), где германец разбил папские войска под командованием легата Гильермо Фиески, и последующего подчинения Сицилийскому королевству Капуи, Неаполя, Бридзи и Аверзы, Манфред по «традиции» уже был отлучен от Римской церкви, но отказывать ему и Балдуину II не хотелось. Кроме того, спор за Сицилию между Французской и Германской коронами неизбежно отодвигал на второй план вопрос о подчинении византийцев Римской церкви. Урбан IV не забывал и о последних восточных государствах крестоносцев — им угрожала серьезная опасность со стороны египетских мамелюков, разбивших в 1260 г. татар Хулагу.

В 1261 г. новый султан Египта, мамелюк Бейбарс I (1260–1277), известный нам по предыдущему изложению, решил восстановить добрые отношения с Сицилией и заложить прочные основы своей власти. Он восстановил суннитский халифат Аббасидов, разрушенный Хулагу, и нашел некого человека, которого мусульманские теологи признали преемником предыдущих халифов. Тот принял имя аль-Мунтасир (1260–1261), а султан принес халифу ритуальную клятву верности. Новый духовный вождь мусульман Египта недолго правил ими: уже в следующем году, во время наступления на Багдад, он был убит в схватке с татарами. Но не унывающий Бейбарс 16 ноября 1262 г. назначил халифом аль-Хакима I (1262–1302). Так родилась ветвь Каирских халифов[293]. В этой связи намечавшийся союз Сицилии и Египта сулил Риму много неприятностей.

В создавшейся ситуации папа действовал, возможно, медленно и осторожно, зато, как ему казалось, надежно. В первую очередь он попытался умиротворить Манфреда, заставив того признать свою вину перед Апостольским престолом под лозунгом объединения всех западных христиан — то ли для борьбы с Константинополем, который Запад страстно желал вернуть назад, то ли с турками и мамелюками. Потом папа освободил герцога Ахейского от вассальной клятвы, данной им ранее Византийскому императору. В мае 1263 г. Урбан IV продолжил переговоры с Французским королем о передаче Сицилии Карлу Анжуйскому[294]. И 26 июня 1263 г. между Анжуйцем и Римом был заключен договор, согласно которому Карла признали защитником Римской церкви. Он стал Римским патрицием, получил от папы титул «Миротворец», и начал активно управлять Центральной и Северной Италией, контролируя банкиров Флоренции, состоявших в папской партии гвельфов[295]. В свою очередь Анжуец принял на себя довольно существенные обязательства по выплате папе ежегодного налога, отказался от титула папского легата, ранее закрепленного за норманнскими королями Сицилии. Но — главное — получил королевскую корону.

Однако попытки папы разрешить все раздирающие западных христиан противоречия наталкивались на встречные интересы различных игроков на исторической сцене. Узнав о заключенном договоре папы с Карлом Анжуйским, Манфред тут же поддержал партию гибеллинов, давних противников апостольской власти в Риме. Урбан IV попытался усилить позиции своих сторонников, гвельфов, но их положение в Вечном городе оставалось шатким. Отношения с Карлом также зашли в тупик — француз требовал новых прав для себя, как Сицилийского короля, забыв о старых обязательствах. А папа, которому эти амбиции были совсем не по нраву, уже не решался расторгнуть сделку с Карлом, перечеркивая все, сделанное ранее. Пока шли переговоры, Манфред перешел в наступление и летом 1263 г. нанес поражение папской армии при Монтаперти, вторгнувшись затем в Анконскую марку. Нужно было привести Карла Анжуйского с французскими войсками в Италию любой ценой, и переговоры между Парижем и Римом продолжились. Наконец, осенью 1264 г. вопрос можно было считать решенным — Карл выторговал те условия, которые выдвигал перед Римской курией[296].

Пока французы спорили с германцами за Сицилию и Южную Италию, Константинополь решил половить рыбку в мутной воде. Не дождавшись ответа понтифика, в 1264 г. император Михаил VIII вновь направил ему новое послание, в котором совершенно определенно заявлял, будто нашел причину разногласий и, как следствие, верное средство примирить Восточную церковь с Римом. По мнению василевса, вся проблема заключалась исключительно в плохих переводах с греческого языка на латынь, и наоборот. Теперь же он подыскал достойного человека, епископа Николая Кротонского, который, исследовав разногласия, убедил императора, что учение Римской церкви вполне согласуется с учением Святых Отцов, являющимся для византийцев образцом Православия. Василевс уведомил апостолика, что направляет в Рим епископа Николая Кротонского, и в свою очередь просил папу откомандировать в Константинополь легатов, дабы те на месте помогли ему в деле воссоединения Церквей. Урбан IV ответил в том духе, что радуется стремлению императора ликвидировать «ересь» греков, и просил поспешать с этим, но тут же отдал новое повеление проповедовать в Англии Крестовый поход для восстановления Латинской империи. Впрочем, ему не удалось довести дело до конца — 2 октября 1264 г. Урбан IV скончался в Перудже[297].

На вдовствующую кафедру 15 февраля 1265 г. был избран очередной француз Климент IV (1265–1268), родом из Прованса. Пока шли выборы, Карл Анжуйский договорился с городами Северной Италии о взаимодействии, получив от них разрешение на проход своей армии через их земли в Рим, и уже 24 мая 1265 г. вступил на улицы Вечного города. Наступила решающая стадия противостояния французов и германцев за гегемонию в Италии. Опасаясь Манфреда, новый папа побуждал Французского короля изменить направление Крестового похода, сменив «неверных» на Сицилию; и не без успеха. Главным исполнителем воли понтифика взялся стать Карл Анжуйский, а Французская церковь и Людовик IX Святой обязались предоставить деньги на ведение войны. Супруга Карла Анжуйского заложила свои драгоценности, и многие французские рыцари в поисках счастья и денег согласились выступить в поход[298].

Пользуясь неразберихой в рядах коалиции, неожиданно для всех в 1265 г. Палеолог предложил дружбу венецианцам. По новому договору василевс обязался предоставить гражданам Республики торговые преференции, ранее дарованные генуэзцам, а те в ответ пообещали защищать греков от врагов с Запада. Эта комбинация расстроила сплоченную коалицию против Византии и дала время для передышки[299]. И хотя данный договор существовал недолго, сама попытка выбить из рядов латинян опасного морского соперника Византии свидетельствовала о больших трудностях, которые неизбежно ожидают Рим на пути восстановления Латинской империи.

Византийского императора не смутила относительная неудача в переговорах с Венецией. Сразу же после этого Михаил VIII Палеолог затеял активные переговоры с Генуей о возобновлении договорных отношений, и в 1267 г. его деятельность увенчалась успехом — соглашение было заключено. И хотя эти договоры стоили Византии громадных убытков в виде «упущенной выгоды», император, например, передал Генуе право разработки квасцовых рудников, находившихся в окрестностях Фокеи, но зато Запад в очередной раз оказался расколотым[300].

А тем временем вершилось историческое событие — Италия переставала быть германской и становилась французской. 26 февраля 1266 г. у Беневента Манфред и Карл Анжуйский встретились для битвы, и успех сопутствовал Карлу. Почти вся германская армия пала на поле боя — из 3600 рыцарей спаслось всего 600 человек, сам Манфред погиб в битве[301]. После этого в 1266 г., на Латеранском Соборе, папа собственноручно возложил на голову Карла Анжуйского королевский венец и объявил того королем Сицилии.

Целенаправленная политика понтификов на ослабление власти Гогенштауфенов принесла свои плоды. Но они оказались «пирровыми» для Римской курии: опасаясь единой Италии, могущей стать большой угрозой папскому могуществу, апостолики привели полуостров в эпоху великой междоусобной войны. С гибелью Манфреда германское влияние на положение дел в Италии фактически прекратилось. Но теперь вместо Германского короля над Италией возвышался Французский монарх. Однако, скажем, забегая вперед, что и он не сумеет полностью подчинить себе эту страну. И после гибели германских Гогенштауфенов папам придется иметь дело не с одним государем, а со многими правителями самостоятельных итальянских государств и княжеств, среди которых, повторимся, самым могущественным являлся король Франции. В конце концов это обстоятельство и предопределит последующий закат средневекового папства[302].

Но это — дела на Западе. Что же касается Востока, то новый папа продолжил переписку с Константинополем. В отличие от покойного Урбана IV он не удовлетворился туманными, как ему показалось, заверениями Михаила VIII Палеолога и нашел присланное ему в Рим греческое исповедание веры полным погрешностей. Понтифик счел необходимым направить Византийскому царю латинское исповедание веры с обстоятельным изложением всех догматов, канонов и богослужебной практики Римской церкви, в особенности — учения о главенстве Апостольской кафедры в Кафолической Церкви. Папа потребовал от императора и всех восточных епископов собственноручных подписей под ними и легко отбил очередное предложение Палеолога. А суть последнего сводилась к тому, что вначале нужно примирить врагов Константинополя с Византией, а затем уже идти на церковную унию. Папа посчитал, что все следует делать как раз наоборот[303].

Тогда Палеолог предложил папе Клименту IV совместный Крестовый поход на Восток, и понтифик заколебался — уж очень заманчивым было это предложение. Тем не менее 17 мая 1267 г. апостолик ответил в Константинополь, что вопрос о любых совместных предприятиях может быть обсужден только после признания византийцами и священноначалием Восточной церкви его Апостольской власти. Этот вариант вполне устраивал папу: с одной стороны, он не отказывал Византийскому царю, с другой стороны, его совесть была чиста. Он был уверен, что никогда Палеолог не согласится принять это условие без опасения утраты императорского сана — настроения греков Римскому епископу были хорошо известны. Играя на различных фронтах в свои «шахматы», понтифик тем временем примирял Балдуина II и Карла Анжуйского.

Это была нелегкая задача, поскольку приходилось одновременно решать множество вопросов и учитывать взаимоисключающие интересы. Нельзя сказать, что папа думал лишь о Сицилийском короле — поведение Карла, солдаты которого откровенно грабили Италию (особенно пострадал Беневент), повергло Климента IV в шок, но он был слишком зависим от могущественного монарха. А в Германии остался преемник покойного Манфреда — внук Фридриха II Конрадин, вокруг которого сплотились ненавистники папской власти. После того как Манфред нашел свою смерть на поле боя, отпадал и родственный конкурент из числа представителей династии Гогенштауфенов. И теперь Конрадин смело мог заявлять свои права на Сицилию.

Кроме того, далеко не все города Италии соглашались признать над собой власть Климента IV. И хотя в марте 1266 г. итальянские сторонники Карла собрались в Милане, чтобы договориться с ним о совместных действиях, осенью того же года лига гибеллинов постановила начать войну с Климентом IV и Карлом Анжуйским. К несчастью для папы, щепетильный в вопросах чести Французский король Людовик Святой не считал правильным отвергать права юного Конрадина на Сицилию и Германию и занял, по сути, нейтральную позицию[304].

Ситуация в Германии действительно оказалась запутанной до чрезвычайности. За малолетством Конрадина и при содействии Римской курии ее королем был объявлен Ричард Корнуоллский (1257–1272) — Английский принц из правящего дома Плантагенетов. В значительной степени его избрание на сейме было обусловлено поддержкой, которую ему оказал герцог Людовик II Баварский (1253–1294), воспитатель Конрадина, в обмен на гарантии безопасности юного королевича. Поэтому Конрадин, единственный наследный принц из правящей династии Гогенштауфенов, стал королем Иерусалима по материнской линии и герцогом Швабии, но не получил корону Германии. Разумеется, став совершеннолетним, он желал восстановить нарушенные права своей семьи.

Папа заочно объявил анафему всем, кто поддержит Конрадина, но одного этого шага казалось недостаточно — у юноши оказались весьма могущественные покровители. Помимо нравственных соображений о династических правах Конрадина, Людовика IX Святого очень беспокоила активность младшего брата, недвусмысленно посягавшего не только на Сицилию, но и на всю Италию. Однако Французский король сам с 1246 г. владел землями от Палермо до Марселя, и появление крупных политических образований не входило в его планы[305].

Теперь Сицилийскому королю пришлось готовиться к войне на два фронта, но он не унывал. 27 мая 1267 г. при посредничестве папы Климента IV был заключен договор между ним и Балдуином II. Несчастный экс-король Балдуин II вынужден был согласиться с передачей Анжуйцу в случае успеха экспедиции прав на любую треть территории Латинской империи, включая сюзеренитет над Ахейским герцогством и острова. За исключением лишь тех, которые принадлежали Венеции, — Республика не собиралась разбрасываться своими землями.

Начиная подготовку к войне с Византией, Сицилийский король попытался заключить несколько важных для него союзов, но, по счастью для византийцев, не очень преуспел в этом, натолкнувшись на превентивную дипломатию многомудрого Михаила VIII Палеолога. Когда французские послы прибыли к татарам, чтобы договориться с ними о начале совместных военных действий, им открылся неприятный секрет — ильхан Абага, наследник хана Хулагу, сочетался браком с Византийской принцессой преподобной Марией Палеолог (об этом писалось выше). Его супруга глубоко почиталась у этих язычников, и было совершенно невероятно представить, чтобы ее муж мог выступить против Византии. Добавим к слову, что согласно благочестивому Преданию, вернувшись после смерти мужа в Константинополь, св. Мария приняла монашеский чин под именем Мелания, построила на собственные средства храм и прожила там до самой кончины. Примечательно, что построенная ей церковь никогда не перестраивалась в мечеть и действует вплоть до сегодняшнего дня.

Тогда Карл Анжуйский устремился к Венгерскому королю Белле IV, ранее неоднократно предлагавшему организовать Крестовый поход против «греков-схизматиков». Но его дочь, чьей руки просил Карл после смерти первой своей жены, решила уйти в монастырь и даже изуродовала себя, чтобы не достаться сицилийцу. Впрочем, Белла IV согласился на двойной брак: его сын принц Иштван женился на дочери Карла Анжуйского, а сын Карла — на дочери Беллы IV Марии. Впоследствии именно благодаря этому браку Анжуйская династия взойдет на Венгерский престол[306].

Но когда, как казалось, все было предрешено, началась война с Конрадином за Италию, забравшая у Сицилийского короля несколько важных лет. Сицилия, недовольная засильем французов, находилась на грани бунта, а сам Конрадин в октябре 1267 г. покинул Швабию и двинулся в Италию. 24 июля 1268 г. он торжественно вступил в Рим под рукоплескания жителей — папа в то время находился в Витербо. Ему навстречу выдвинулся Карл Анжуйский, узнавший о том, что германец направляется для завоевания Сицилии. 23 августа 1268 г. враги встретились у Тальякоццо, и после затяжного и кровопролитного сражения Карл вновь, как и 2 года назад, одержал победу. Французские рыцари, уступавшие наемникам Конрадина в численности, показали большую дисциплину и мужество, а потому германцы после нескольких атак бросили позицию и побежали. Анжуец, пусть и несколько преувеличивая события, писал папе: «Мы убили такое множество врагов, что их поражение при Беневенте — ничто в сравнении с этим»[307].

Поверженный 16-летний Конрадин, его товарищ маркграф Фридрих Баденский (1249–1268) и еще 11 германских аристократов из числа сторонников Гогенштауфена были судимы французским судом и обезглавлены 29 октября 1268 г. на базарной площади в Неаполе. Казнь отпрыска королевской крови и короля Иерусалима вызвала открытое возмущение в Европе. Папу Климента IV упрекали в тайном содействии Сицилийскому королю, и даже французы выражали гневное негодование. Естественно, сами германцы посчитали убийство Конрадина величайшим преступлением века. Но для реалистичного Карла Анжуйского это означало только одно — обеспечение гегемонии на Сицилии и в Италии. Теперь он мог сосредоточиться на реализации своей мечты — создании Средиземноморской империи, куда, конечно, должна была войти и Византия. Однако прошло еще немало времени, пока удалось подавить мятеж на Сицилии, покорить Флоренцию и Тоскану и избрать нового папу взамен скончавшегося в ноябре 1268 г. Климента IV.

Пока шла эта война, Михаил VIII Палеолог не терял времени зря. Хотя ранее попытки Византийского императора завязать с Римом дружеские отношения на основе предлагавшегося объединения Церквей не встречали особого расположения у понтификов, в настоящий момент комбинация неожиданно удалась. В Риме, где пока еще не был избран новый епископ, с большой тревогой следили за политикой Карла Анжуйского, думающего только о собственной выгоде. А тот в 1269 г. предложил венецианцам расторгнуть договор с Константинополем, объединив усилия для общего дела. Из осторожности, не желая обижать сицилийца, венецианцы немного секвестрировали условия отношений с Михаилом VIII Палеологом. В ответ Византийский царь в одностороннем порядке изменил свои обязательства перед Республикой: он отозвал обещание изгнать генуэзцев с территории Византийской империи и предоставить венецианцам кварталы в главных приморских греческих городах. Это охладило тороватых венецианцев, и они не решились рисковать, окончательно предпочтя Константинополь Карлу Анжуйскому[308].

Однако все это не могло существенно повлиять на судьбу предстоящего похода Карла на Константинополь. Понимая, что Сицилийского короля способен удержать только авторитет Рима, Михаил VIII Палеолог с присущей ему энергией и изобретательностью продолжал выискивать малейшие шансы. Пока Апостольская кафедра вдовствовала, он провел много встреч с восточными епископами, пытаясь найти законные предпосылки для церковной унии. Образованный человек, он напомнил греческим архиереям, что еще при императоре св. Иоанне III Дуке Ватаце было принято соборное определение о готовности восточного священства вступить в Евхаристическое общение с латинским клиром и поминать Римского епископа на Литургии. И настойчиво просил духовенство реанимировать это определение к жизни. Заставить Римскую курию служить интересам Византии, с учетом того, что для латинян греки являлись «белыми агарянами», иначе было невозможно.

К сожалению, в этой деятельности василевс не очень преуспел. Не желая конфликтовать с императором, епископы обыкновенно не высказывались категорично против, скользя мыслью по задаваемым им вопросам, но и не одобряли унии. Они надеялись, что вопрос обречен на столетия обсуждения — как это было при прежних Римских царях[309].

Пока Палеолог пытался решить свои проблемы, сицилиец занялся своими. Весной 1270 г. Карл Анжуйский решил наконец, что летом непременно организует поход на Константинополь, — их соглашение с Балдуином II было подтверждено, и даже в более выгодной для француза редакции, чем ранее. Новый папа до сих пор так и не был избран, что развязывало руки неугомонному французу. Союзником Анжуйца вызвался стать Сербский король Стефан I Урош (1243–1273), супруга которого, Елена, приходилась дочерью Балдуину II. Как законный представитель своей семьи и преемник отца, она по праву считалась одной из претенденток на Константинопольский престол и могла передать его Карлу Анжуйскому по самостоятельному соглашению[310].

Византийская империя оказалась в великой опасности: Михаил VIII твердо был уверен в том, что при первом приближении французско-сицилийской эскадры к Константинополю все враги поднимутся на него; и это будет означать катастрофу. Император продолжил деятельное общение с Римской курией в поисках спасения. Хотя папа не был еще избран, но оставались кардиналы, влияние которых на ход политических событий нельзя было недооценивать. Щедро отправляя деньги и подарки в Рим, император Михаил VIII Палеолог посылал письма, в которых утверждал, что готов сделать все для объединения Церквей, и даже признать примат Римского епископа. Нет сомнений в том, что эти мероприятия сделали свое дело, в значительной степени расстроив намечающийся поход Анжуйца на Константинополь[311].

Кроме этого, Михаил VIII Палеолог в 1270 г. отправил два посольства в Париж к королю Людовику IX Святому. Зная о благочестии француза, мечтавшего под конец жизни реабилитироваться в глазах потомков и организовать новый Крестовый поход против мусульман, он предложил тому свои услуги. Это предложение смутило короля: он не испытывал никаких симпатий к византийцам, но и не желал, чтобы военная мощь его брата, Карла Анжуйского, вместо того чтобы помочь благородному делу, увязла у стен Константинополя. Как ни странно, но византийская операция Сицилийского короля становилась препятствием для Людовика Святого. Как человек многомудрый, Французский король был солидарен с некоторыми кардиналами, на примере завоевания 1204 г. наглядно убедившимися, что одними военными действиями прекратить раскол между Западной и Восточной церквами невозможно. Поэтому Людовик IX отправил письмо Карлу, в котором изложил свои сомнения, рекомендуя воздержаться от войны с Михаилом VIII[312].

Надо сказать, что события в Палестине не оставляли христианнейшему королю Франции иного выбора. Латинский Восток все более и более слабел, единственной силой, которая еще держалась, являлись рыцарские ордена. Они не только скупали замки и земли обедневших баронов, но и благодаря финансовым операциям в Европе и денежной помощи могущественных особ имели возможность содержать внушительные вооруженные силы. Но им противостоял противник, которого с полным правом сравнивали с легендарным Саладином. Султан Египта Бейбарс, которого современники именовали «защитником ислама», поставил перед собой задачу не только расквитаться с христианами, поддерживавшими татар, но и, главное, перенести торговые центры из Сирии, которые там пока еще существовали, в Египет.

В 1261 г. он овладел Алеппо и оттуда начал нападения на земли Антиохийского княжества. В 1263 г. мамелюк захватил и разграбил Назарет, а потом подошел к стенам Акры, где разыгралось большое сражение, в котором пал сенешаль Жофруа де Сержин. В феврале 1264 г. Бейбарс напал на Цезарею и 5 марта овладел городом и цитаделью. За счет этого маневра он отделил Арсуф и Яффу от остального Иерусалимского королевства. Следом пал Арсуф, который обороняли 270 рыцарей-госпитальеров, и в мае 1264 г. султан подошел уже к Акре, которую, правда, не смог одолеть[313].

Весной 1266 г. Бейбарс возобновил военные действия. Одна армия мамелюков в количестве 15 тысяч всадников была направлена к Триполи, а вторая, чуть позже, в Киликийскую Армению, чтобы наказать армян-христиан за союз с Хулагу. Разграбив все вокруг Акры, Тира и Сидона, орда атаковала главный опорный пункт тамплиеров — крепость Сафед в Галилее. 23 июня, ввиду тяжелейшего положения, тамплиеры были вынуждены пойти на переговоры о сдаче крепости, оставив ее в обмен на гарантии безопасности. Но коварный Бейбарс отдал приказ казнить весь гарнизон. 1500 пленных христианских воинов партиями отводились на место, где тамплиеры обычно казнили пленных мусульман, и там их обезглавливали. В живых оставили одного рыцаря, чтобы он рассказал в Акре о том, что ждет врагов Египетского султана[314].

Затем настал черед Армянского королевства. 24 августа 1266 г. состоялось решающее сражение между мамелюками и армией двух сыновей Армянского царя Хетума I (1226–1270) — Льва и Тороса. В ходе боя Торос погиб, Лев пленен, а армянская армия разгромлена. Мусульмане промчались по беззащитной стране, захватили Айяс, Адану, Миссис, Тарс и столицу Армянского царства. В конце сентября, взяв в плен более 40 тысяч человек, мамелюки повернули обратно. Бейбарс еще требовал от них немедленного штурма Антиохии, но командующий армией Калаун, получив взятку от князя Боэмунда VI Антиохийского (1251–1268), сослался на подступающую осень и снял осаду.

Весной 1267 г. египтяне повторили попытку взять Акру внезапным штурмом, но она оказалась неудачной. Поразительно, но в те дни, когда враг стоял у ворот города, венецианцы и генуэзцы не прекращали своей войны за обладание наиболее удобными гаванями Акры, устраивая настоящие морские бои, в которых тонули суда и гибли моряки.

Перестроив свои силы, в конце зимы 1268 г. Бейбарс двинулся к Яффе; после 12-часового штурма город сдался на милость победителя. Не теряя темпа, сразу после этого Бейбарс подошел к стенам Антиохии, принадлежавшей Боэмунду VI, — ему он также желал отомстить за союз с татарами. И 18 мая, всего на второй день осады, город был взят. Последовала ужасная резня, причем мамелюки закрыли городские ворота, чтобы из защитников города никто не смог убежать. Как говорят, в тот день было убито 17 тысяч человек и более 100 тысяч отведено в рабство. Боэмунд VI униженно просил султана о мире, но тот даровал ему перемирие и то лишь при условии, что отныне князь будет именоваться «графом»[315].

Известия о падении Антиохии вызвали в Европе очередной всплеск энтузиазма. Король Хайме I Арагонский (1213–1276) и Людовик IX Святой Французский публично, в торжественной обстановке дали клятву крестоносца. Будущий король, а в те дни пока еще наследный принц Эдуард Английский (1272–1307) поклялся заменить своего престарелого отца Генриха III (1216–1272) в этой экспедиции. 1 сентября 1269 г. огромный флот вышел в море из Барселоны под командованием короля Хайме I Арагонского. Но тут же попал в страшный шторм, погубивший множество судов и крестоносцев. Лишь незначительная часть пилигримов, среди которых были сам король со своими сыновьями, сумела преодолеть все опасности и прибыть в гавань Акры. Однако эта экспедиция, начавшаяся столь неудачно, не имела счастливого конца. Презрев перемирие, в декабре 1269 г. Бейбарс подошел к стенам этого города, а когда инфанты Арагона вместе с орденскими рыцарями организовали отчаянную атаку, то попали в хорошо организованную засаду. Лишь немногие смогли спастись от сабли мамелюков[316].

Теперь пришла пора Французского короля поднимать знамя Крестового похода, что спутало все планы Карла Анжуйского. Он искренне восхищался братом и хорошо осознавал, каким влиянием и авторитетом тот пользуется в Европе. Поэтому не присоединиться к Крестовому походу Людовика IX Святого он не мог. Вместе с тем ему очень не хотелось отказываться от своей мечты — Константинополя. Поразмыслив, Карл Анжуйский сообщил брату о том, что готов присоединиться к его экспедиции, но при условии, что конечный пункт ее будет изменен. Он сумел убедить короля, что наиболее выгодным объектом нападения является Тунисский эмир Аль-Мустансир. Разгадка проста: этот правитель был личным врагом Карла Анжуйского. Во-первых, эмир считался вассалом Сицилийского короля и обязался выплачивать ему дань в размере 35 тысяч золотых монет ежегодно. Но в связи со сменой правящей династии моментально забыл о своем обязательстве. Во-вторых, именно у него скрывались бежавшие от преследований сторонники покойных Конрадина и Манфреда[317].

Французского короля убедили, что не Палестина или Египет, а именно Тунис является наиболее слабым стратегическим пунктом мусульманской цивилизации. Пока Тунис находится в руках мусульман, их единоверцы в Египте всегда смогут получить от них подкрепление и деньги. Захватив же Тунис, крестоносцы смогли бы разрезать линию сарацин, тянущуюся вдоль морского побережья. Людовик недолго размышлял и, уступив брату, дал приказ готовить поход на Тунис, не отдавая себе отчет в том, что Крестовый поход попросту превратился в грабительскую экспедицию[318].

Все же и теперь Сицилийский король надеялся, что ближнее окружение брата, недовольное этой войной, отговорит того от Крестового похода — так ему хотелось начать войну с Константинополем. Но этого не произошло, и 1 июля 1270 г. громадная (по тем временам, конечно) армия Людовика Святого выступила в 8-й Крестовый поход. Вместе с королем в поход отправились его сыновья Филипп, Жан Тристан и Пьер, его зять Тибо II Наваррский (1238–1270), герцог Жан I Бретонский (1237–1286), графы Робер II д’Артуа (1250–1302), племянник короля, Гюг XII де Лузиньян (1250–1270), Ги де Сен-Поль (1248–1289), Жан II де Суассон (1235–1272) и многие другие аристократы. Карлу пришлось сворачивать свои приготовления к войне с Константинополем, присоединившись к остальным крестоносцам.

В скором времени французы и остальные крестоносцы высадились в Сардинии, где сделали передышку и дождались отставших. Здесь, как всегда, начались кровавые драки между пилигримами, не поделившими будущие добычи или рассчитывавшимися за прошлые обиды. Лишь с большим трудом Людовику IX удалось навести порядок, зато возникли проблемы с дальнейшим плаванием. Венецианцы наотрез отказались предоставлять свои корабли крестоносцам из-за боязни потерять торговых партнеров в Египте, а генуэзцы оказались не слишком расторопными и прислали свои суда с большим опозданием[319].

Французы высадились в Тунисе 17 июля 1270 г. Вскоре туда же должен был прибыть Английский принц Эдуард I и Карл Анжуйский. В самом начале удача шла рука об руку с пилигримами, чему в немалой степени они были обязаны внезапностью нападения. Почти сразу же крестоносцы овладели Карфагеном, который из некогда цветущего города превратился в маленькую крепость, а затем подошли к Тунису, став лагерем в 20 км от него. Они вполне удачно отразили первую яростную атаку сарацин на свои позиции и даже взяли много пленных. Но затем удача отвернулась от латинян.

С первых дней пребывания в лагере крестоносцев сказался недостаток в воде и пище. Дизентерия и злокачественные лихорадки начали производить опустошения в христианском лагере, и первыми жертвами стали графы Вандомский и Гюго XII де Лузиньян, де Монморанси, де Пьеннь, де Бриссак и другие. Наконец, стало умирать столько народа, что пришлось заваливать могилы трупами без разбора. Людовик IX Святой старался поддерживать дух крестоносцев своим примером, но сам вскоре заболел дизентерией. Король приказал поставить перед собою громадных размеров крест и ежедневно подолгу молился Христу.

Почувствовав приближение смерти, он обратился к своему сыну, наследнику престола Филиппу III Смелому (1270–1285), с советами, как управлять Францией. В первую очередь он заповедал ему уважать святую веру и ее служителей и больше всего бояться оскорбить Бога. Затем король прибавил: «Дорогой сын мой, если ты взойдешь на престол, то покажи себя своим поведением достойным сподобиться святого помазания, которым посвящаются на царство французские короли... Когда ты сделаешься королем, то будь справедлив во всех отношениях, не уклоняйся ни ради чего от прямого пути и правды... Употреби все твои усилия, чтобы умиротворить раздоры, могущие возникнуть в государстве, так как Богу всего угоднее зрелище мира и согласия... Будь справедлив во взимании общественных налогов, мудр и умерен в распоряжении ими... Исправляй благоразумно и осторожно все недостатки в законах королевства... Поддерживай с честью установленные права и привилегии... Чем счастливее будут твои подданные, тем более ты будешь велик... Чем безукоризненнее будет твое управление, тем более оно внушит страха врагам, и они не посмеют нападать на твое государство».

Наставив сына, Людовик IX Святой не хотел более помышлять ни о чем, кроме Бога, и остался наедине со своим духовником. «Уста его не переставали, — утверждал летописец, — ни днем, ни ночью прославлять нашего Господа и молиться Ему за народ, который он сюда привел». В 9 часов утра в понедельник, 25 августа, у него отнялся язык, затем, казалось, он заснул и так более получаса оставался с закрытыми глазами. Но потом оживился, открыл глаза, посмотрел на небо и сказал: «Господи! Я войду в дом Твой и буду поклоняться Тебе в Святилище Твоем!» В этот же день Французский король Людовик IX Святой скончался[320]. Следует отметить, что по инициативе Филиппа III в 1297 г. папа Бонифаций VIII (1294–1303) своей буллой «Gloria laus» причислил Людовика IX к святым Римской церкви. Людовик стал вторым после Дагоберта II (676–679) королем франков, прославленным западными христианами.

Прибытие Карла Анжуйского 24 августа со своим войском спасло французскую армию, и под его руководством крестоносцы даже нанесли тунисцам два рядовых поражения. Поэтому эмир поспешил просить мира, который и был заключен 1 ноября 1270 г. По его условиям, христианам разрешалось беспрепятственно строить храмы на землях Тунисского эмира, организовывать свои кладбища, молиться и проповедовать. Был произведен обмен пленными, а за освобождение ранее завоеванных земель эмир обязался в три этапа выплатить 210 тысяч унций золота в качестве компенсации военных издержек вождям Крестового похода. Кроме того, он обязался немедленно погасить всю задолженность перед Сицилийской короной, т.е. перед Карлом Анжуйским, что составляло более 170 тысяч золотых монет[321].

Эти условия были настолько выгодны лично для Сицилийского короля, что остальные французские аристократы посчитали, будто Карл Анжуйский ведет нечестную игру. Но это уже ничего не значило, и французы начали возвращение на родину, забравшее у них еще множество жизней и кораблей. Кое-как они прошли Италию, где с подачи Филиппа III организовали выборы нового папы, которые состоялись 1 сентября 1271 г. Единственный, кому удалось принести хоть какую-то пользу гибнущей Латинской Палестине, стал принц Эдуард I Английский. Узнав о катастрофе французов, он сменил направление движения и 16 мая 1271 г. прибыл в Акру буквально накануне наступления на город Бейбарса. Когда султану донесли о прибытии англичан, он, не став рисковать, дал приказ отступить и заключил мирный договор с Боэмундом VI на 10 лет. Хотя незадолго до этого письменно уведомлял графа о том, что для него уже выкованы цепи, дабы привезти на базарную площадь и продать в рабство.

Но и Эдуард I имел лишь тактический успех. Имея под рукой довольно ограниченный контингент, принц отважился на несколько небольших боев с сарацинами, складывавшихся по-разному. Все же, когда возникли предпосылки союза англичан с татарами ильхана Абага, Бейбарс решил купить спокойствие и 21 апреля 1272 г. заключил 10-летний мир с Иерусалимским королевством.

В какой-то момент мстительный мамелюк послал ассасина в лагерь пилигримов с целью убить Эдуарда I, но тому удалось спастись — кинжал оставил лишь небольшую рану на его бедре. И в конце сентября 1272 г. принц со своими солдатами отправился обратно в Англию[322].

Тем временем, посчитав свои клятвы перед покойным братом исполненными, король Сицилии вернулся к своей мечте — овладению Константинополем. Казалось, все способствовало ему на этот раз. Карлу гораздо выгоднее было отсутствие папы на Апостольской кафедре — оно развязывало ему руки на Востоке, и едва ли он мог подозревать, что и сейчас будет остановлен своей же семьей. Филипп III, благочестивый, как и его покойный отец, категорически настаивал на своем решении, которое огласил дяде, — ждать появления нового Римского епископа, а уж потом решать вопрос о войне с Византией[323].

Наконец, понтифик был избран. Им стал архидиакон Льежа Тебальдо Висконти, принявший имя Григория X (1271–1276). В то время он пребыл вместе с принцем Эдуардом Английским в Палестине и только в январе 1272 г. прибыл в Южную Италию, где его встречал сам Карл Анжуйский. 27 марта 1272 г. его возвели на Апостольский престол. Как утверждают, «после пап, которые вели убийственные войны и поражали проклятиями народы и королей, снова взошел на ступени верховного алтаря священник, который мог поднять свою незапятнанную руку на благословение миру»[324].

Интересно, что, в отличие от многих предшественников, этот апостолик давал несопоставимо более мягкую редакцию отношений папской власти и королевской. В одном из своих посланий он писал: «Священство и Империя различны по характеру, но их связывает тождество цели. Что их единство необходимо, видно из того бедствия, которое возникает при отсутствии того или другого. Если не занят святой престол, то Империи недостает руководителя ко спасению. Если пустует императорский трон, то беззащитная Церковь делается жертвой ее гонителей. На обязанности императоров и королей лежит защищать свободу и права Церкви и не отнимать у нее временных благ. Долг правителей Церкви — поддерживать королевскую власть во всей ее неприкосновенности»[325]. В общем, это действительно был один из великих Римских епископов, счастливо для Византии появившийся в годы самой страшной для нее угрозы.

Пока понтифик добирался до кафедры, Сицилийский король продолжал политику дипломатического удушения Византии. Ему очень повезло в том, что Михаилу VIII Палеологу так и не удалось примириться с Сербией. К тому же ослепленный Иоанн IV Ласкарис бежал из заключения и скрылся в окрестностях Фоджие, где нашел естественный приют у Карла Анжуйского[326]. Воспользовавшись смертью Эпирского деспота Михаила в начале 1271 г., сицилиец присоединил к себе Дуррацио, остров Корфу и ряд албанских территорий, активно влияя на балканскую политику. Карл Анжуйский подружился с Сербским королем Стефаном I, жена которого была горячей поборницей Римской кафедры, и с Болгарским царем, чья супруга приходилась родной сестрой ослепленному Византийскому императору Иоанну IV. Все было хорошо, кроме одного — Сицилийский монарх не знал, как поведет себя новый Римский папа.

А папа Григорий X, успевший по дороге продумать основные принципы своей политики, уже в апреле 1271 г. своей буллой созвал новый «Вселенский» собор в Лионе на 1 мая 1274 г., определив его повесткой 3 вопроса: церковная реформа, отношения с Восточной церковью и новый Крестовый поход в Палестину. В глазах апостолика новая экспедиция пилигримов приобрела особое значение, и он решил отдать ему все свои силы. Как рассказывают, еще уезжая из Палестины, папа произнес проповедь, завершившуюся словами: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя; и прильпни язык мой гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалим во главе веселия моего!»[327]

Христианские колонии в Палестине в то время по-прежнему подвергались большим опасностям. К несчастью, некоторые из них были обусловлены не экспансией мамелюков, а междоусобицей. В приморских поселениях проживали венецианцы, генуэзцы и пизанцы, принесшие с собой дух зависти и соперничества. Одна церковь в Птолемаиде, находившаяся в общем владении у генуэзцев и пизанцев, сделалась предметом настоящей войны, которая в продолжение нескольких лет порождала смуты во всех христианских городах Сирии и распространилась до самого Запада. Возобновились раздоры между орденами «храмовников» и «Иоаннитов», и в древней летописи говорится, что после одной битвы между ними не осталось ни одного «храмовника», чтобы возвестить о поражении рыцарей этого ордена. Вполне понятно, почему папа, только что вернувшийся из Палестины, желал объединения всех христиан — и западных, и восточных, для нового Крестового похода в поддержку единоверцам[328].

Конечно, Карл Анжуйский имел все основания быть недовольным этим: вопрос о Крестовом походе и необходимости заключения унии с Константинополем вновь «замораживал» на неопределенное время его войну с Византией. Но откровенно выступать против папы было невозможно — Карл рассчитывал на поддержку понтифика в своем противостоянии с Генуей, втайне подогреваемой Михаилам VIII Палеологом, и, опять же, при содействии Рима получить сан Западного Римского императора, который на тот момент оставался вакантным[329].

Подозрения «французского сицилийца» вскоре подтвердились — как честная и цельная фигура, служившая одной идее, папа Григорий X был готов поддерживать Анжуйца только в тех пределах, которые выгодны Римской церкви и обеспечивали стабильность в христианском мире. Апостолик решительно отклонил его кандидатуру на пост Германского императора, выдвинув через подставных выборщиков Рудольфа I Габсбурга (1273–1291), ландграфа Эльзаса, который и был избран на ландтаге и коронован в Ахене 24 октября 1273 г.

К тому времени вражда между Карлом Анжуйским, Генуей и Тосканой стала принимать открытые формы. Осенью 1273 г. Сицилийский король атаковал своих врагов, но не смог добиться серьезных, тем более — решающих успехов. Его поход на Константинополь так и «висел в воздухе», пока отсутствовало благословение понтифика. Между тем Михаил VIII Палеолог урегулировал свои отношения с Венгрией, женив в 1272 г. своего сына Андроника на Марии, дочери короля Венгрии Иштвана V (1270–1272) Венгерского. Свадьба состоялась в храме Святой Софии, после чего молодые были венчаны на царство[330].

Отныне Андроник II Палеолог, как соправитель отца, получил право писать красными чернилами: «Андроник, Божьей милостью Римский царь», единственно не указывая месяца и числа, с которого царский акт вступает в силу — это оставалось прерогативой отца. Кроме того, Андроник поклялся никогда не замышлять ничего плохого против василевса. Таким образом, Анжуец потерял, а Византийский император приобрел ценного союзника[331].

Неожиданно стал очевидным тот факт, что, пока Анжуец готовился к войне, а Европа вместе с Римом путалась в проблемах Крестового похода, Византия существенно окрепла и приумножила свой международный авторитет. После смерти царя Эпира Михаила II Ангела престол отошел к его сыну Никифору I, женатому на племяннице Михаила VIII Палеолога, а потому вполне доброжелательному в своих отношениях к Константинополю. Болгарский царь Константин I, овдовев, принял в жены другую племянницу Византийского царя, Марию, и примирился с родственником. В Фессалониках утвердился внебрачный сын императора Иоанн Палеолог. Правда, вскоре Иоанн вступил в борьбу с василевсом, желая отстоять независимость своего государства. Зато в 1272 г. состоялся указ Михаила VIII об упразднении автокефалии Сербской и Болгарской церквей и переподчинении их Константинопольскому патриарху[332].

Михаил VIII Палеолог метался между Западом, Балканами и Востоком, надеясь найти универсальный рецепт против своих врагов. Тем временем Болгарский царь Константин I предпринял против византийцев несколько походов. Они были вызваны не только церковной политикой Византийского царя, но и тем, что Михаил VIII так и не передал Болгарии обещанные в качестве наследства города Анхиал и Месемврию. Но, завладев вначале несколькими областями Фессалии и Македонии, болгарин потерпел несколько поражений от греческой армии, которой помогал хан Ногай, и утратил не только свои завоевания, но и последние владения в Македонии, а также города Месемврию, Анхиал, Филиппополь, Станимак, Скопье, Прилепу и Полог[333].

Наверное, Карл Анжуйский был бы совершенно деморализован, если бы знал, что папа Григорий X вообще не считает целесообразной войну с Византией. Много времени пробыв на Востоке, папа прекрасно понимал, что попытка реанимировать Латинскую империю — иллюзорна. Греков невозможно было завоевать, но если бы Византия добровольно присоединилась к Риму, она могла бы стать бесценным союзником. Не поставив в известность Сицилийского короля, еще по дороге в Рим он написал послание Палеологу, в котором продекларировал свое горячее желание организовать церковную унию и доказывал василевсу, что сейчас — самое подходящее для этого время. Папа намекнул в своем письме Палеологу, что не может разрешить Венеции заключить договор с Константинополем, и вообще с трудом сдерживает Карла Анжуйского, готового вторгнуться на Восток. А после напрямую предложил византийцам явиться в Лион, но не для догматических споров, а единственно для того, чтобы публично засвидетельствовать перед всем христианским миром о своем подчинении Римской церкви[334].

Убежденный в том, что его письмо не останется без ответа, папа даже хотел отправить своих нунциев в Константинополь, не дожидаясь обратного послания Михаила VIII, и лишь горячие уговоры кардиналов, предложивших ему выждать время, остановили Григория X[335].

Но и для Михаила VIII Палеолога это был прекрасный шанс нейтрализовать опасность, исходящую от Карла Анжуйского, и он использовал его. Василевс ответил папе в восторженных тонах, предлагая тому даже лично приехать в Константинополь, чтобы решить все вопросы организации церковной унии. Апостолик понял, что правильно выбрал время: окруженный со всех сторон врагами, очень опасаясь нападения Карла Анжуйского, Михаил VIII Палеолог не мог отвергнуть приглашения папы прибыть на Лионский собор, хотя будущая уния означала революционный переворот в системе церковного управления Византийской империи. Но василевса не пугали столь далекие перспективы — в течение 10 лет дипломатическим оружием ниспровергая планы врагов, он надеялся, что легкие уступки в настоящем времени гораздо безопаснее для Византийской империи немедленной войны. И с чувством своей глубокой правоты пошел на соединение с Римским престолом, дав поручение подготовить посольство на Лионский собор.

Глава 4. Лионская уния 1274 г. и попытки ее рецепции

Однако теперь Михаилу VIII пришлось решать не менее сложную задачу — убедить византийское общество и восточное духовенство в необходимости принять унию с Римом. Было ясно, что папа Григорий X не удовлетворится уклончивыми обещаниями, но потребует прямых и ясных ответов или, вернее, выполнения своих требований. А это становилось возможным лишь при согласии священноначалия Восточной церкви с позицией василевса. Император попытался личным примером убедить греческий епископат, но безуспешно. Была организована встреча архиереев с царем, и Михаил VIII настойчиво доказывал, что уния — ничтожнейший пустяк, который не следует воспринимать близко к сердцу; гораздо опаснее ужасы войны и грядущая перспектива утраты Константинополя. Он убеждал, что папа по праву должен называться «первым братом», приводя в пример Евангельского Лазаря, назвавшего Авраама «отцом». Право апелляции к Риму, полагал василевс, также не подлежит сомнению, как имеющее древнее происхождение и закрепленное в святых канонах. В целом, заканчивал император свою речь, разногласия между Восточной и Западной церквями ничтожны, а потому не следует бояться унии[336].

В целом он был, безусловно, прав. Правда, здесь возникали два чрезвычайно важных обстоятельства. С одной стороны, греки требовали проведение Вселенского Собора — «несмотря на все величие Римской церкви, она не может сравниться со Вселенским Собором или Вселенской Церковью», полагали византийцы. С другой стороны, латиняне в принципе были готовы пойти на это, но при условии, что Вселенский Собор лишь станет свидетелем унии Востока с Западом, акта признания греками власти папы и их подчинения Римскому епископу. Ни о каком обсуждении спорных вопросов, по мнению западных иерархов, и речи быть не могло, поскольку это подрывало убеждение в абсолютной чистоте римского вероучения. Впрочем, благодаря кипучей энергии императора и его дипломатическому искусству, первоначально перечень самых основных вопросов, под которым должны были подписаться греческие епископы, был невелик[337].

Рим пока что не ставил вопроса о латинских догматах и, главное, о Filioque — папа требовал лишь признания своего примата в Кафолической Церкви и поминания ранее остальных патриархов. Прими византийцы эти требования, и можно было считать, что вопрос с Римом улажен. По крайней мере через некоторое время, когда Римская курия выставит более жесткие и тяжелые условия, епископы будут горько жалеть об упущенных возможностях и оценят правоту царя.

Однако в тот момент даже такие сверхмягкие условия не устраивали греческий епископат. Оставив все дела, император сосредоточился исключительно на церковном вопросе. Вновь и вновь он убеждал клир и представителей самых знатных семей, недовольных позицией василевса, что гораздо удобнее и важнее предотвратить угрозу, чем потом бороться с ней. Если латиняне вновь возьмут Константинополь, они сделаются господами не только веры и церквей — это греки уже видели по прежним примерам, — но и всего остального: жилищ, жен, имущества, детей, наконец, свободы. «Дойдет до того, что некому будет отстаивать отеческие обычаи и законоположения, равно как священные правила и догматы, но все легко извратится и уничтожится», — убеждал Михаил VIII[338]. Но все было бесполезно.

Хуже всего то, что Константинопольский патриарх Иосиф, до сих пор являвшийся верным союзником императора, на этот раз занял сторону оппозиции. Подталкивал ли его к этому греческий епископат, недовольный политикой царя, или Иосиф самостоятельно пришел к этому решения — не суть важно. По его тайному поручению хартофилакс Константинопольской церкви Иоанн Векк при встрече с царем заявил от лица всего епископата, что хотя латинян греки не называют еретиками, но, по сути, они — еретики. Конечно, царь прогневался, и в 1273 г. хартофилакса бросили в тюрьму. Поняв, что встретил серьезную фронду, василевс поручил некоторым клирикам подготовить обширное исследование по спорным догматическим вопросам, дабы потом обсудить его с архиереями. В свою очередь патриарх Иосиф и другие епископы созвали всех, кого можно было подключить к исследованию трактата, но, конечно, преследовали иную цель — доказать василевсу невозможность унии с Римом. Каждый из епископов составил свою письменную позицию, а затем поручили клирику Иову Иаситу свести все вместе. Епископов поддержала даже родная сестра царя Евлогия, деятельно помогавшая архиереям.

Получив трактат епископов, василевс понял, что никакой поддержки от них ему ждать не приходится. Естественно, он не собирался состязаться с архиереями и патриархом в догматических вопросах, а потому, поразмыслив, решил привлечь на свою сторону хартофилакса Иоанна Векка, все еще пребывавшего в темнице близ Влахернского дворца. Палеолог явился к нему и убедил самостоятельно изучить доводы в пользу унии, присланные латинянами, а также аргументы против этого, предложенные греческими епископами. Царь был уверен, что Векк, как человек честный и образованный, не будет кривить душой, но выскажет то мнение, за которое отдаст саму жизнь[339].

Встретив открытое сопротивление со стороны епископата и близких родственников, Михаил VIII без промедления открыл гонения на своих врагов. Начались преследования оппозиции и первые жертвы: наиболее ревностных организаторов церковного раскола по приказу императора ссылали, сажали в тюрьму, лишали имущества; им отсекали руки и даже казнили. Сторонники ортодоксии во множестве рассеялись в Пелопоннесе, Ахайе, Фессалонике, Колхиде — там, где власть Римского царя была слаба или вовсе отсутствовала[340].

Обеспокоенный Константинопольский патриарх решил написать окружное послание и взял с архиереев клятву, что никто из них не уклонится в сторону латинян. Кроме нескольких человек, почти все епископы подписали послание, тем самым поставив императора в невероятно сложное положение. Без сомнения, Михаил VIII имел все основания быть недовольным действиями патриарха Иосифа, при помощи которого надеялся ликвидировать угрозу со стороны Запада. Не будучи искушенным в богословских вопросах, император желал получить из рук своего патриарха ту формулу, которая, с одной стороны, удовлетворила бы Рим, с другой — позволяла сохранить в неприкосновенности традиции отцов и Православное вероучение. Но, как оказалось, человек, обязанный ему патриаршим престолом, его духовник, которому царь поведывал самые тайные мысли, играл против своего господина и благодетеля. У василевса не оставалось выбора, и он начал вести разъяснительные беседы с епископами помимо патриарха.

В 1274 г. судьба нежданно даровала ему надежного помощника — того самого хартофилакса Иоанна Векка, который ранее едва ли не возглавил партию антипапистов. Изучив латинские книги и пояснения, Векк пришел к выводу о том, что Римская курия с точки зрения догматики не так уж и грешна перед истиной. Латинянам можно вменить в вину прибавление Filioque к Символу Веры, но некоторые похожие изречения Векк нашел и у такого Светоча Православия, как св. Кирилл Александрийский. Он уведомил императора о признании своих предыдущих заблуждений и принял активное участие в переговорах с архиереями[341].

Вероятно, папа знал о проблемах, с которыми столкнулся Римский царь у себя в столице, а потому решил немного попугать греков, запретив венецианцам возобновлять договор с Византией. Палеолог перевел столицу на осадное положение и начал готовиться к войне. По его приказу все башни и амбары были набиты зерном, в каждый дом пригнали по 10 свиней, которых горожанам нужно было откармливать и забивать, спасаясь от голода в случае войны. Заготовлялось оружие, укреплялись стены Константинополя, острова по Мраморному морю. Стоянка византийского флота была перенесена во Влахерн, в просторную Старую гавань. Гавань Кандоскалино на Мраморном море укрепили камнями, заперли железными воротами, углубили, а на дно лили ртуть. Срочно возобновили договорные отношения с генуэзцами, которых массами принимали на царскую службу[342].

Как обычно, Михаил VIII предпочитал дипломатические игры полям сражения. Надо было смягчить папу, и в своем послании в Рим Михаил VIII Палеолог довольно убедительно объяснял, почему не в состоянии в настоящий момент реализовать свои обязательства, а попутно просил понтифика принять его делегацию в Лионе. В состав посольства вошли бывший патриарх Герман, Никейский митрополит Феофан, логофет Георгий Акрополит, оставивший нам свои мемуары, два царских сановника, несколько секретарей и духовных лиц.

Примечательно, насколько тактично император Михаил VIII пытался разрешить вопрос, нисколько не умаляя статуса и самостоятельности Константинопольского патриарха. Он предложил Иосифу на время работы Лионского собора удалиться в обитель как бы на покой, но с обязательным поминовением его имени на каждой Литургии, как патриарха. Если примирение с Римом не состоится, Иосиф может вернуться к исполнению своих обязанностей. Если же состоится уния, то, связанный клятвой перед остальными архиереями, он добровольно сложит с себя сан, и на его место выберут сторонника унии. Патриарх подумал и согласился[343].

Но в целом папа и император могли испытывать законное недовольство текущими успехами. Они оказались не одинокими в своем недовольстве: переговоры о церковной унии, длившиеся весь 1273 г., приводили Сицилийского короля в ярость. Он был вынужден в очередной раз приостановить приготовление своего похода на Константинополь и, опасаясь негативной реакции папы, не мог добить враждебную ему Геную. Срок его договора с Балдуином II истекал в 1274 г., после чего считался недействительным — в этом случае Сицилиец утрачивал права на византийские территории, которые ему готов был уступить Латинский император.

Пока Анжуец вынужденно бездействовал, Михаил VIII Палеолог развил бурную активность. В Западной Европе император Михаил VIII связался к концу 1273 г. через генуэзцев с могущественным королем Альфонсо X Кастильским (1252–1284), претендовавшим на сан императора Западной империи, и щедро финансировал гибеллинов в Италии, активно досаждавших Карлу Анжуйскому. Сицилийским монархом был недоволен и папа Григорий X, полагавший, что тот виновен в осложнении его отношений с Генуей. Однако понтифик не хотел открытого разрыва отношений с Карлом, надеясь использовать того в будущем Крестовом походе. Отношения между папой и сицилийцем еще более охладились после смерти знаменитого богослова Фомы Аквинского, одного из главных идеологов готовящегося Лионского собора, которого, по слухам, отравили агенты Карла Анжуйского[344].

Долгожданный Собор был открыт папой 7 мая 1274 г., и на него он пригласил 13 королей, хотя почти все они под благовидными предлогами отклонили приглашение апостолика. Тем не менее Григорий X как ни в чем не бывало начал обсуждение оглашенных им вопросов. В первую очередь апостолик попытался решить вопрос о новом Крестовом походе против мамелюков, и прибывшее по его приглашению татарское посольство должно было возбудить дух победы у христианских государей Запада. Папа даже сделал все для того, чтобы послы-татары приняли Таинство Крещения в дни Собора[345]. Но, увы, это ничего не дало. Для честолюбия западных государей Палестина и Сирия утратили всякое значение. В кулуарах Собора рассказывали анекдот, исходящий от Альфонсо X Кастильского. «Папа, — сказал он, — назначил меня государем Сирии и Египта. Я не хочу быть неблагодарным и, в свою очередь, провозглашаю святого отца халифом Багдадским». А французский посол откровенно назвал это «пустой затеей»[346].

Итак, вопрос о Крестовом походе провалился. Зато были приняты некоторые новеллы по процедуре избрания Римского папы при вакантной кафедре. Затем папа пролоббировал признание Рудольфа Габсбургского императором Западной империи и издал несколько актов, запрещающих войну в Европе между христианскими государями, — вот это действительно была безнадежная затея. Теперь оставался главный вопрос — об унии с Восточной церковью.

Поскольку у мыса Малея один из кораблей посольства затонул, прибывшая греческая делегация была представлена не так пышно, как того хотелось Византийскому императору. Но его послов радостно встретили, провели объединительную службу, часть которой служилась на греческом языке, и пригласили спеть Символ Веры в редакции Filioque. Однако Никейский митрополит вдруг замолчал на этом месте, будто не запомнил слов. Зачитали послания императора и его сына Андроника, в которых они признавали примат Римской церкви, называли папу «первосвященником и государем Кафолической Церкви», «Вселенским папой» и «отцом всех христиан». В качестве обратного доброго шага цари просили разрешить использовать византийцами ту редакцию Символа Веры, которая для них ближе и традиционнее[347]. Несмотря на пышные выражения, по существу послание не затрагивало основных вопросов в той редакции, которая была удобна для Римской курии.

Папе были переданы и требования греков, на которых они согласны заключить унию: в первую очередь устроить мир между Византией и Карлом Анжуйским с той оговоркой, что это необходимо для участия византийцев в новом Крестовом походе. Кроме этого, понтифику поручили заботы о судьбе царских детей, чтобы те могли вступить в браки с представителями западных королевских семей; обязали отказать в приеме мятежным вассалам Византийского императора, и, наконец, потребовали признания прав Михаила VIII Палеолога на царский трон[348].

Третье послание — от епископов Восточной церкви — содержало еще более туманные позиции. Нет, конечно, архиереи признавали заслуги Римской церкви, но дальше этого не шли. Чтобы снять гнетущую тишину после прочтения этих документов, Георгий Акрополит от имени Римского царя поклялся принять латинский Символ Веры, отказаться от «схизмы» и признать латинские догматы единственно верными. Но когда папа Григорий X попросил предоставить письменную копию этой клятвы, Акрополит ответил, что та погибла во время шторма. Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Все равно папа торжествовал и объявил, что «греки свободно и без всяких временных расчетов покорились Апостольской кафедре, а теперь явились засвидетельствовать ему свою покорность». Посчитав, будто одержал решительную победу, Григорий X отпустил посольство в Константинополь, письменно поддержав императора в его начинаниях и рекомендовав царю Андронику во всем следовать примеру отца. По форме, официально, уния состоялась, но только по форме, о чем папа еще не догадывался. А Филиппу III Французскому и Карлу Анжуйскому апостолик объявил, чтобы те продлили срок действия перемирия с Византией еще на 1 год, начиная с мая 1275 г. В завершение Собора, 6 июля 1274 г., Римский епископ провел торжественное совещание, посвященное объединению Церквей. Выслушав отчет посольства, Михаил VIII Палеолог имел все основания считать свою политику успешной: он вновь получил важную отсрочку от нападения Карла Анжуйского и, кроме того, добился признания Римом своего статуса. Теперь никто не мог сомневаться в его самодержавности и полномочиях, как Римского царя[349].

Вместе с тем, понимая, что продолжение униальной церковной политики и рецепирование Лионских решений может привести к бунту в столице, василевс решил сыграть на временных проволочках и мелких уступках, не отдавая Риму главного — независимости Восточной церкви. Лионская уния стала величайшей дипломатической победой Михаила VIII Палеолога, хотя его позиция прочно основывалась на той линии отношений с Римской церковью, которую проводили еще блистательные Ласкариды[350].

Зато Лионские соглашения стали крахом надежд Сицилийского короля. Дела Анжуйца шли далеко не так успешно, как бы ему хотелось. В октябре 1274 г. его войска потерпели урон в войне с Генуей, а положение в Пьемонте становилось совершенно плачевным. Осенью 1275 г. сенешаль сицилийца Филипп Лагонесс был разбит итальянцами и вынужденно отступил — после этого из владений Карла Анжуйского в Пьемонте остались только три изолированных небольших города. Кроме всего прочего, Карлу пришлось молча взирать на то, как византийцы, пользуясь тем, что папа запретил сицилийцам воевать с ними, деятельно принялись отвоевывать Албанию и Балканы от сербов, болгар и венгров.

Византийский император прекрасно понимал, что без военных успехов его церковная политика обречена на поражение, а вместе с ней и он сам. Поэтому, едва его посланники вернулись из Лиона, Михаил VIII направил в Албанию свои войска, захватив город Берат и морской порт Бутринто. Весной 1275 г. византийская армия, состоявшая в основном из наемников-половцев, потерпела сокрушительное поражение при Навпатрасе от латинян, когда собиралась сокрушить Эпирского деспота. Зато через несколько дней византийские корабли под командованием Алексея Филантропесса у берегов Деметрии разгромили в упорной битве объединенный венецианский и ломбардийский флот. Эта победа открывала для византийцев Эгейское море, и взволнованные венецианцы поспешили заключить мирный договор с Константинополем сроком на 2 года.

А в конце 1275 г. византийцы разбили в Пелопоннесе войска союзника Карла Анжуйского Гильома I де ла Роша — младшего брата герцога Афинского Жана I дела Роша (1263–1280), что позволило Константинополю укрепить свое влияние в Лаконии, на юго-востоке полуострова. В 1276 г. картина в точности повторилась: Михаил VIII Палеолог вновь направил армию в Центральную Грецию, где византийцы потерпели очередное поражение, но летом того же года их флот опять разгромил итальянцев[351].

Все это время Византийский император тщетно пытался сделать вид, что Константинополь признал унию. В принципе в Лионе ничего сверхъестественного не случилось, и греческие архиереи могли со спокойной совестью соглашаться на унию на тех условиях, которые оговаривал Римский папа. Палеолог откровенно объяснял, что вопрос стоит о жизни и смерти Византийской империи, ради чего стоит пожертвовать тремя пунктами в перечне разногласий с латинянами. Что означает на практике признание папы главой Кафолической Церкви? Только пустое обещание: разве кто-нибудь всерьез может предположить, что папа приедет в Константинополь, чтобы председательствовать на каком-либо Соборе? Несложно признать и его право апелляции — неужели возможно предположить, что, нарушая сложившуюся практику, кто-нибудь поедет в Рим, дабы там искать правды? Очень маловероятно. Наконец, поминание папы в диптихах. Что в этом противозаконного или ложного? Да и в целом — неужели ранее Отцы Церкви не приспосабливались к обстоятельствам? «Если мы и теперь через благоразумное приспособление избегнем угрожающей опасности, то это не только не будет поставлено нам в грех, — убеждал василевс, — но еще послужит доказательством нашего умения достигать цели».

Наконец, устав от объяснений, не приносящих результата, император предложил каждому из архиереев высказать мысль о том, каким способом можно избежать опасности. Но и это не помогло: епископы всячески уклонялись от ответа и вообще высказывались в том духе, что дело Церкви — молиться, а если Римскому государству угрожает опасность — то это забота царя (!), который для того и поставлен Богом, а не архиереев[352].

Если такое поведение нельзя квалифицировать как преступление перед отечеством, то, во всяком случае, это был настоящий бойкот национальных интересов. Ни о какой «симфонии» в таких условиях говорить просто невозможно — в сознании архиереев Римская империя и Церковь теперь мыслились как две самостоятельные сферы бытия, не связанные друг с другом. Поняв, что Римскому епископу докладывать пока не о чем, император решил пригласить лично его в Константинополь, надеясь, что приезд папы снимет основные вопросы. Папа согласился, и император направил в Рим посольство договариваться о месте и времени встречи. Договорились, что она должна состояться на Пасху 1276 г., но, к сожалению, этому не суждено было свершиться по естественным причинам — в январе 1276 г. папа Григорий X скончался[353].

Его смерть стала тяжелым ударом для Михаила VIII Палеолога. Имея общение с несколькими Римскими епископами, он по достоинству оценил такт и скромный объем требований покойного Григория X. Было бы верхом самонадеянности полагать, будто новый папа, в выборах которого наверняка примет активное участие Карл Анжуйский, станет проводить столь компромиссную политику. Нужно было в очередной раз демонстрировать Римской курии «успехи» царя в деле рецепирования Лионской унии, а, следовательно, физически устранять те препятствия, которые стоят на пути василевса.

В очередной раз был задействован «административный ресурс» — у главных зачинщиков противостояния император, пользуясь тем, что весь Константинополь считался царской собственностью, забрал дома. А самого патриарха Иосифа поспешил сместить с кафедры. Любопытно, что этому в большой степени способствовали сами греческие архиереи, напомнившие своему предстоятелю обещание добровольно оставить столичную кафедру, если с Римом будет достигнута договоренность об унии. Поскольку она формально заключена, Иосиф должен уйти; это и случилось. Имя патриарха перестали упоминать на Литургии, а Римского епископа внесли в диптихи как «Вселенского папу»[354].