История Византийских императоров. От Федора I Ласкариса до Константина XI Палеолога

Соотношение сил было не в пользу никейцев, а потому они пошли на хитрость, воспользовавшись тем обстоятельством, что все три союзника принадлежали к разным национальным группам, и их разъединяло гораздо большее, чем соединяло. Ночью перед битвой какой-то человек из византийского лагеря пробрался к правителю Эпира Михаилу II и поведал тому, что якобы герцог Ахайи и Сицилийский король тайно направили своих послов в византийский лагерь для переговоров. А потому, пока условия соглашения с ними до конца не определены, следует поспешать и спасаться бегством. Михаил повелся на эту уловку и побежал, увлекая за собой свое войско. Проснувшиеся сицилийцы и латиняне не могли ничего понять, поутру обнаружив отсутствие союзника. И в это время началась атака византийской армии, закончившаяся полным поражением противника; сам герцог Ахайи попал в плен к грекам. Победа была полная и яркая[227].

После такого события Михаилу Палеологу не стоило особого труда провести комбинацию, вследствие которой аристократы подняли вопрос о царском достоинстве опекуна-деспота. Казалось бы, никаких оснований даже поднимать такой вопрос не было. Он не приходился ему родственником и не был назначен покойным Ласкарисом в соправители Никейской империи. Однако здесь Палеологу невольно помогли представители аристократической партии, поставившие довольно неожиданный для византийского правосознания общий вопрос о легитимности наследственной монархии.

«Есть причины опасаться, — говорили друг другу некоторые высокие сановники, — что рожденный на престоле, имея нужду в очищении себя и образовании для хорошего царствования, будет особенно нечист. Потому что в царском дворце сопровождает его роскошь и нега, беседует с ним лесть, закрывается от него истина, и самое дурное подделывается для него под самое хорошее». И далее: «Наилучшее царствование есть не наследственное, которое получить, по скользкому жребию судьбы, может иногда человек недостойный. И не родовое, которое часто предвосхищается людьми развратными и самыми дурными, каким хороший правитель не захотел бы дать место и в ряду своих подданных — но то, какое предоставляется правительственному лицу испытанной и высокой доблести». Иными словами, царь должен быть избран из числа аристократов правительством Римской империи. Идеологам такой философии активно поддакивал Палеолог, заявивший в качестве примера, что, если, к примеру, его сын будет признан недостойным царствования, он своими руками устранит его с престола[228]. Это было смелое заявление: по существу, Михаил солидаризовался с олигархами, посчитав не вполне легитимной власть юного императора Иоанна IV Ласкариса.

Данное обстоятельство в корне меняло дело: если все решили, что «правильный» царь тот, кто избран аристократией, то соответственно Михаил Палеолог мог стать и выбранным Римским царем, не имея для своих амбиций никаких привычных обоснований. То, что наряду с ним будет продолжаться царствование Иоанна IV Ласкариса, пока никого не смутило и не удивило. Сановники решили: пусть пока в Империи будут два царя — один избранный, второй — наследственный. А там будет видно... Соломоново решение! Похоже, что они готовы были бы совершенно устранить Иоанна IV: физическим путем или посредством отобрания у ребенка царской власти — это имело второстепенное значение.

Пожалуй, если и можно говорить о пике олигархизма в истории Римской империи, так применительно к данному периоду времени. Ни до, ни после никто не дерзал и не осмелился более заменять Божественную основу царской власти выборными началами в стиле самых слабых монархий Западной Европы. Примечательно, что обсуждался этот вопрос без синклита и патриарха, тайно, в узком кругу самых обеспеченных лиц Римской империи, которым уже давно надоело жить по принципам, установленным патриотичными Ласкаридами, в условиях жесткой дисциплины и абсолютной власти императора.

По требованию вельмож Палеолог клятвенно пообещал безусловное выполнение неких обязательств. В частности, никогда не вторгаться в дела Церкви и не претендовать на главенство в церковном управлении — аристократы заранее решили смягчить легко ожидаемую негативную реакцию патриарха Арсения путем наделения его дополнительными гарантиями неприкосновенности духовной власти. Затем назначать на высшие должности не родственников или знакомых, а лишь людей, опытом и знаниями доказавших свои способности. Из аристократов, конечно, и по совету с наиболее знатными людьми Империи. Будущий царь обещал также строго следить за законностью, чтобы ничьи права не нарушались. Палеолог клялся и в том, что не будет никого сажать в тюрьмы по доносам — только по суду. Отменялись судебные поединки и испытание железом, широко введенное в практику императором Феодором II Ласкарисом. За военачальниками сохранялись старые привилегии и поместья, в целом армия должна была сохранить то положение и содержание, какие имело при предыдущем царе. Наконец, Палеолог обещал поддерживать науку и сохранить жалованье ученым[229]. Конечно, это была самая настоящая «конституционная монархия» — дело невиданное в истории Римской империи. И, конечно, нежизнеспособное — по крайней мере, как вскоре выяснится, сам Михаил Палеолог принимал эти условия только в качестве тактического хода, вовсе не собираясь выполнять их, когда власть достанется ему в руки. Но в целом дело было сделано. 1 января 1260 г. в Магнезии его подняли на щит и провозгласили Римским императором, соправителем Иоанна IV Ласкариса, Михаилом VIII Палеологом.

Патриарх Арсений в те дни находился в Никее и был поражен неожиданной вестью. Первым его порывом было предать анафеме и Палеолога, и тех, кто провозгласил Михаила царем. Но, подумав, архиерей счел за лучшее связать Михаила VIII клятвами и сохранить за ним власть для блага Римского государства. Вскоре патриарх Арсений сделал то, чего так не хотел, — со священного амвона провозгласил Михаила VIII Палеолога Римским царем и украсил его голову императорской диадемой. Правда, он тут же оговорился в присутствии синклита и народа, что Палеолог обладает царской властью только на время, до совершеннолетия Иоанна IV Ласкариса, — важное уточнение, едва ли предусмотренное «реформаторами». Михаил VIII легко дал требуемое согласие, закрепив его словами клятвы, произнесенной публично[230].

Правда, в свою очередь и Палеолог потребовал клятв и письменной присяги от Иоанна IV в том, что тот не задумает никакого заговора против своего соправителя. Наверняка это была сцена, должная судить вовне о якобы чистых намерениях Михаила VIII. С другой стороны, встречные клятвы маленького царя явились бесспорным подтверждением в глазах всех греков в том, что, при всей неординарности возникшей ситуации, Иоанн IV Ласкарис сам также признал легитимность «выборного» царя[231].

Глава 2. Возвращение Константинополя. Конец династии Ласкаридов

Но, конечно, Палеолог вовсе не собирался выполнять слова присяги, прекрасно понимая всю шаткость своего положения. Если не сам Иоанн IV, когда подрастет, так какой-нибудь другой соискатель царского сана мог бы со временем сместить Михаила VIII. В конце концов, монархия стала «выборной», и где гарантии, что не изберут Римским царем другого? Поэтому Палеолог начал деятельно создавать положительное общественное мнение о себе и формировать группу союзников.

Первым делом он наградил полководцев, участвовавших в последнем сражении, почетными титулами и званиями. Севастократор Иоанн получил сан деспота, великий доместик — кесаря, а кесарь Константин, брат царя, — севастократора. Одновременно с этим под различными предлогами Михаил VIII освободил от должностей лиц, близких к семейству Ласкаридов, а самого близкого им человека, протовестиария Карианита, посадил в темницу по надуманному обвинению в государственной измене[232]. Все лица, ранее сосланные Феодором II Ласкарисом или посаженные в темницу, получили полную реабилитацию. Кроме этого, Палеолог начал деятельно женить своих родственников на представителях самых знатных и влиятельных семей Византии, быстро создав «группу поддержки», заинтересованную в стабильности его власти[233].

Наступил день коронации, и патриарх Арсений впервые жестоко разочаровался в своем простодушии. Накануне, когда вся церемония была уже проговорена и утверждена, Михаил VIII внезапно заявил некоторым архиереям, что негоже мальчику шествовать впереди взрослого мужа, прославленного на полях сражений и в мирной деятельности. Епископы согласились и пообещали убедить в необходимости корректировки торжественной процедуры патриарха Арсения. Но в действительности «Вселенский патриарх» узнал об этом только в самый день коронации.

Естественно, он возмутился, но, как выяснилось, его поддержали только епископы Андроник Сардский, Мануил Фессалоникийский и Дисипат. Остальные архиереи были целиком на стороне Михаила VIII. Возникла непредвиденная заминка; день проходил, но никакого решения не принималось. Наконец, окружавшие патриарха сановники и архиереи буквально заставили его начать церемонию. Палеолог шел первым с венцом на голове, а Иоанн IV Ласкарис, накрытый всего лишь священным покровом, но без императорской диадемы, шествовал сзади[234]. Фактически это означало, что венчан на царство был один Палеолог — было от чего прийти в отчаяние патриарху. Отметим также, что первоначально Михаил Палеолог задумывал повести вместе с собой крошечного сына Андроника Палеолога как будущего соправителя Римской империи. Но затем передумал, опасаясь вспышки гнева со стороны аристократической партии, не желавшей восстанавливать монархические начала в их истинной редакции.

Вскоре в Никею прибыли послы от Латинского императора Балдуина II, потребовавшего вернуть ему Фессалию. Спокойно, но твердо, как человек, чувствующий силу, Палеолог ответил в том духе, что это — земля его предков, которые правили в ней, а потому передавать Фессалию латинянам он не намерен. Тогда латинские послы начали требовать уступки других территорий, но Михаил VIII неизменно находил удачный повод, чтобы отказать им. Латинские послы уехали ни с чем.

Надо сказать, Палеолог деятельно подтверждал свои права на власть, щедрой рукой раздавая деньги византийцам из государственной казны и быстро восстанавливая старые крепости и города. Вскоре он стал чрезвычайно популярным в народе. Победа над эпирцами, латинянами и сицилийцами открыла византийцам новые возможности: за освобождение из плена герцог Ахайи отдал Никейской империи три лучших города — Спарту в Лакедемонии, Монемвасию и Мену у Левктров, а также принес оммаж Михаилу как ленник. Палеолог отправил правителем этих городов брата Константина, наделив того широкими полномочиями, и уже вскоре севастократор отвоевал у пелопоннесских латинян множество новых греческих городов, одержав блестящие победы. Эти события также легли в «копилку» популярности Михаила VIII.

Активность Михаила VIII Палеолога не укрылась от патриарха, и буквально в считанные месяцы между ними произошел конфликт, завершившийся освобождением «Вселенского архиерея» от кафедры и добровольным удалением на покой в Магнезию. Официально был запущен слух о том, что якобы патриарх Арсений дерзко вел себя с малолетним Иоанном IV Ласкарисом, — версия, в правдоподобие которой совершенно не верится. Этот демарш не входил в планы Палеолога: патриарха нельзя было снять по решению синода, поскольку тот ни в чем не провинился перед Православием и царской властью, но и возвращаться Арсений не желал. Михаил VIII был потрясен, синод боялся царя, но никак не мог ни вернуть патриарха на кафедру, ни избрать нового. Наконец вместо Арсения на патриаршество был возведен Эфесский митрополит Никифор (1260)[235].

К сожалению, новый предстоятель Византии решил за благо для себя опорочить предшественника, активно распространяя мнение, будто тот получил патриарший сан в противоречии с канонами, поскольку всего за неделю прошел все степени посвящения. На самом деле, Никифору должно было знать, что эта практика не являлась чем-то из ряда вон выходящим в старые времена, и многие светильники Православия из числа Константинопольских архиереев стали патриархами именно таким способом[236]. Впрочем, правил Церковью Никифор всего 1 год, затем почил в Бозе, а вместе с ним и почти все епископы, которые подстроили изменение протокола венчания царей на царство. Византийцы справедливо посчитали, что свершился Божий суд над клятвопреступниками и клеветником.

Единственным выходом из случившегося кризиса власти были внешние успехи, позволяющие Палеологу завоевать симпатии населения. В 1260 г. Михаил VIII Палеолог переправился с войском во Фракию и осадил Константинополь со стороны крепости Галата, надеясь, что после овладения ею древняя столица Византии непременно падет. Однако осада не задалась — латиняне крепко сидели в Константинополе, хотя и терпели муки голода. Из-за отсутствия топлива французы пустили на растопку множество прекрасных зданий, но держали оборону.

Приказав войску возвращаться в Никею, Палеолог приказал оставшимся маневренным отрядам кавалерии производить постоянные набеги на латинян и оккупировать все близлежащие городки, чтобы Константинополь продолжал оставаться в кольце. Но, конечно, это была мнимая блокада, с которой французы разделались без особого труда. Примечательно, что при отступлении греков в пригороде Константинополя были случайно обнаружены останки императора Василия II Болгаробойцы, ранее выброшенные латинянами из царской гробницы. Узнав об этом, Палеолог тут же распорядился прислать парчовые покровы и предать прах торжественному погребению. Император Василий II нашел покой в монастыре Христа Спасителя в Силивкии[237].

Возвращение Палеолога случилось вовремя, поскольку с Востока поступили вести, что татары, перейдя через Евфрат, вторглись в Сирию, Аравию и Палестину. На следующий год они повторили нападение, дойдя до Каппадокии и Киликии и завладев Иконией, столицей Иконийского султаната. Султан явился к Михаилу Палеологу и напомнил о том, как некогда он приютил его у себя, когда Феодор II Ласкарис устроил настоящую охоту на слишком властолюбивого аристократа. Но Палеолог, как человек сугубо прагматичный, не пожелал удовлетворять его просьбы: или дать войско для войны с татарами, либо предоставить султану область римской земли в правление. Однако и лишать султана надежды не хотел, тонко уходя от прямых ответов[238]. В общем, благодаря его тонкой дипломатии, грекам в очередной раз удалось уйти в сторону от потенциального конфликта с татарами.

Решив проблемы на Востоке, Михаил VIII поставил перед собой задачу максимум: любым способом овладеть Константинополем и разрушить ненавистную Латинскую империю. Настойчивый и целеустремленный. Палеолог делал все, чтобы ослабить и без того уже «дышащее на ладан» Латинское царство. В марте 1261 г. он заключил торговый договор с генуэзцами, которые прекрасно понимали, что Рим не одобрит такой сделки. Но уж очень выгодными казались им ее условия! В свою очередь византийцы получали крепкого союзника и сильный флот и «добро» на территориальные приобретения: итальянцы согласились признать права Михаила VIII Палеолога на острова Кипр и Эвбею, а также город Смирну, если тот сможет их отвоевать. Византийцам в очередной раз удалось расколоть Запад, внеся в его ряды расстройство, и получить дополнительные возможности в будущих войнах, наверняка неминуемых, если, конечно, у них сохранялось желание вернуть себе древнюю столицу своих царей[239].

Летом 1261 г. вновь поднял мятеж Эпирский правитель Михаил II Ангел, буквально год тому назад принесший клятву верности Никее. Поскольку византийская армия была разбросана по различным направлениям, под рукой у Палеолога находился небольшой конный отряд численностью 800 всадников, который он предоставил кесарю Алексею Стратигопулу, поручив ему по дороге присоединить к себе разрозненные римские гарнизоны во Фракии и Македонии. Попутно он приказал полководцу пройти мимо Константинополя и немного потревожить латинян, чтобы держать тех в страхе. Переправившись через Пропонтиду, Алексей стал лагерем у Регия, где случайно встретился с греками, продавцами лошадей, направлявшимися из Константинополя с товаром. На всякий случай кесарь решил расспросить их о силах французов в столице, и те неожиданно поведали, что основная армия латинян отправилась в экспедицию на остров Дафнусий, а в самом городе остался лишь Балдуин II и небольшой гарнизонный отряд. Торговцы сказали также Стратигопулу, что знают тайный ход у храма Пресвятой Богородицы «У живоносного источника», через который одновременно могут пройти 50 солдат.

Это было совершенно неожиданное открытие, но византийскому полководцу некогда было направлять вестовых в Никею, чтобы получать инструкции. Ранее как минимум трижды греки пытались вернуть свой любимый город, и каждый раз удача отворачивалась от них. И вот теперь она сама шла в руки. Стратигопул был смелым и опытным военным, а потому без сомнений решил рискнуть, понимая, что такой шанс дается только раз в жизни. Один день ушел на подготовку, а затем византийцы сделали смелую вылазку в город. Чтобы посеять панику среди латинян, они пустили огонь по крышам домов ночного Константинополя, предав пожару венецианские кварталы. Когда Латинский император Балдуин II проснулся и понял, что на город произошло нападение, он тщетно попытался собрать разбросанных по ночлегам и сонных французов. Никто не знал, какими силами и откуда в Константинополь проникли византийцы, а, как говорится, у страха глаза велики. Бросив знаки императорского достоинства, одержимый одной мыслью — спасти свою жизнь, Балдуин II спешно сел на лодку и отплыл, куда глаза глядят. К утру 25 июля 1261 г. Константинополь вновь стал византийским[240].

В тот же день остатки разгромленных и деморализованных французов достигли острова Дафнусий. Латиняне не стали терять времени и, срочно погрузившись на корабли, отплыли к городу, надеясь штурмом вернуть его обратно. Однако толком никто не знал, какими силами византийцы захватили его, а опытный Алексей Стратигопул постарался создать видимость многочисленного войска. И когда латиняне подплывали к стенам, из-за бойниц на них смотрели копья. На самом деле Алексей привлек местных жителей, восторженно приветствовавших свержение ненавистных латинян, переодев их в воинов и кое-как вооружив. В конце концов, боясь потерпеть сокрушительное поражение, последние остатки французской армии отплыли в Италию, печально сообщая страшную для Запада весть о кончине Латинской империи[241].

Сам Михаил VIII Палеолог в это время спал в своем дворце в Никее, когда вдруг среди ночи получил известие от своей сестры Ирины, принявшей монашеский постриг с именем Евлогия. Ее служитель случайно по дороге узнал об этом замечательном событии и поспешил обрадовать госпожу. Сестра ворвалась в спальную комнату Михаила VIII и громко крикнула: «Государь! Ты овладел Константинополем!» Палеолог очнулся, но ничего не понял. Тогда Евлогия произнесла: «Встань, государь, Христос даровал тебе Константинополь!» Срочно император созвал сановников, испрашивая у них, насколько верны выслушанные им известия. Как обычно, мнения кардинально разделились: кто-то уверял, что так все и есть, другие утверждали, что такой подвиг невозможен. Неизвестность давила на всех еще сутки, и лишь в следующую ночь прибыл гонец от Алексея Стратигопула с письменным известием об освобождении Константинополя[242].

Во все концы уже не Никейской, а Римской империи понеслись гонцы с царскими грамотами. «Вы знаете, — писал Палеолог, — мужи, подданные Римского царства, и вельможи, и сродники наши по крови, и простолюдины, что некогда предки наши по попущению Божьему изгнаны были из отечества итальянцами, будто бурным ветром, и как стеснены были пределы нашей Империи. Наша область ограничивалась Никеей, Бруссой, Филадельфией и окрестными странами. Да и этим нельзя было владеть безопасно, пока недоставало нам столицы. Кто только ни нападал на нас, ни оскорблял наших послов, как лиц, не имеющих города и по необходимости живущих вдалеке от царского престола? Ныне наступил торжественный день Божьего милосердия и, странно, наступил в наше царствование, тогда как о нас что можно сказать хорошее? Итак, по истине за возвращение престольного нашего города надо благодарить Господа и надеяться, что, как по падении его, пало и прочее, так по возвращении его нельзя не возвратиться и прочему. Теперь, по воле Бога, настало время переселения не под тень повозок, осененных ветвями, а под сень Божьей благодати»[243].

Но только 14 августа 1261 г., когда Константинополь спешно подготовили к приезду царей, Михаил VIII Палеолог торжественно вошел через Золотые ворота. Прежде чем зайти в столицу, он потребовал внести в город чудотворную икону Божьей Матери «Одигитрия», по Преданию, написанную святым Евангелистом Лукой. Были прочитаны молитвы, и народ вместе с василевсом 100 раз на коленях провозгласил: «Господи, помилуй!» Затем царь отправился в Студийский монастырь, из него — в храм Святой Софии и оттуда — в Большой царский дворец. Город ликовал: не было такого места, где бы ни раздавались счастливые крики, и человека, чье лицо не озаряла бы радостная улыбка. До сих пор никто не верил, что стал свидетелем Божьего чуда — так неожиданно свершилось это удивительное событие.

Империя восстанавливалась, и необходимо было срочно найти кандидатуру предстоятеля Константинопольской церкви. Из ссылки срочно был вызван Арсений, которому предложили вновь занять патриарший престол — он оставался все еще вакантным вследствие смерти патриарха Никифора. Арсения раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, ему очень хотелось войти в древнюю столицу Римской империи в качестве настоящего «Вселенского патриарха», с другой — волновала судьба царственного мальчика, которая легко угадывалась по минувшим событиям. В конце концов долг победил в нем, и Арсений принял предложение, став в очередной раз Константинопольским патриархом. Он прибыл в Константинополь, и император в присутствии многочисленных архиереев и константинопольцев провозгласил, держа Арсения за руку: «Вот престол твой, владыка, которого ты был так долго лишен! Займи же теперь свою кафедру!»[244] Не был обойден почестями и кесарь Алексей Стратигопул, которому даровали триумф в Константинополе, украсили голову венцом, похожим на царскую диадему, и повелели поминать его имя на Ектиниях вместе с царями[245].

Чтобы несколько затушить порыв латинян отвоевать Константинополь обратно, василевс целые дни проводил в приеме генуэзцев, венецианцев и прочих западных христиан, указывая им места для проживания и убеждая, что их интересы после возвращения грекам Константинополя не пострадают. Кроме того, желая хотя бы частично восстановить численность опустевшего при французах Константинополя, он приглашал деревенских жителей переселиться в столицу, выделял охотникам земельные участки и деятельно восстанавливал святые обители и храмы, пострадавшие при латинянах[246]. Он затеял также посольство в Рим, надеясь успокоить папу. Но из этого ничего не вышло: послы потерпели бесчестье, а один из них, Никифорица, был умерщвлен страшной смертью — итальянцы содрали с него кожу.

Наступила последняя стадия двоецарствия — возвращение Константинополя и восстановление Римской империи с железной неизбежностью ставили вопрос о царской власти. Михаил VIII всерьез опасался заговора со стороны недовольных вельмож и сторонников Ласкаридов, а потому спешил предпринять превентивные меры. Он спешно выдал двух остававшихся в девичестве дочерей покойного Феодора II Ласкариса: одну — за благородного, но незнатного латинянина, прибывшего по делам в Пелопоннес, другую — за генуэзского графа, приказав обеим немедленно покинуть пределы Римской империи[247].

Желая подчеркнуть, что отныне он является единственным легитимным Римским царем, Палеолог попытался провести с патриархом Арсением переговоры о возможности своего повторного венчания на царство. Он надеялся, что архиерей, утомленный недавней ссылкой, не станет упорствовать. Для подкрепления своей просьбы царь передал Святой Софии множество даров и, к собственному удивлению, легко перехитрил патриарха Арсения. Тот посчитал, что венчать вторично великого дарителя и благотворителя Церкви после занятия древней римской столицы — благое дело и не заподозрил никакого подвоха. В назначенный день 1261 г. Михаил VIII Палеолог был вновь венчан на Римское царство как законный император[248]. Об императоре Иоанне IV Ласкарисе, которому уже исполнилось 10 лет, как-то «забыли».

Но его черед уже настал. По приказу Палеолога мальчика отнесли в крепостную башню и там ослепили. Из-за сострадания к ребенку его ослепляли не раскаленными спицами, а полуостывшим железом, так что зрение у мальчика немного сохранилось. В день Рождества, 25 декабря 1261 г., его, находящегося без сознания, перевезли в башню Никитской крепости неподалеку от Никомедии и оставили там для постоянного проживания[249]. Теперь Михаил VIII Палеолог стал единовластным правителем Римской империи.

Конечно, с нравственной точки зрения этот поступок невозможно оправдать, и объяснения типа «жестокое время — жестокие нравы» едва ли могут быть приняты во внимание. С другой стороны, нет никаких оснований демонизировать фигуру Михаила VIII Палеолога. При всех честолюбивых помыслах и известной неразборчивости в средствах, это был настоящий патриот своего отечества и опытный царедворец, прекрасно понимавший, что Иоанн IV обречен. Время и логика событий требовали сильной руки на кормиле власти Византийской империи, а царственный мальчик в силу возраста, очевидно, не был способен справиться с грядущими задачами. Неизбежно возникла бы новая комбинация с целью передать единоличную власть сильному правителю, но уже другому и обосновать его права на царство. Останься юный Ласкарис у власти, и легкомысленная толпа с подачи другого претендента могла снести Палеолога с царского трона, как человека, не по праву получившего императорство. Поэтому для Палеолога ситуация выглядела следующим образом: «Или — благосостояние Римского государства, или — царственный мальчик»; и он после долгих сомнений и колебаний сделал свой выбор.

В качестве легкого оправдания можно напомнить, что, в отличие от других «жертв истории», Иоанн IV Ласкарис не был казнен или тайно умерщвлен, как это, например, имело место в отношении мальчика-императора Алексея II Комнина. Применили способ, традиционно преграждавший путь на вершину власти для любого претендента, — ослепление, и сделали так, чтобы Иоанн IV сохранил какую-то способность видеть. Действительно, с того дня покои бывшего царя охраняла крепкая стража, но мальчику было дано хорошее содержание, соответствующее его бывшему сану. Позднее его попытались использовать враги Византийского государства — французы Карла Анжуйского помогли ему бежать из заключения, но после поражения сицилийской армии бывший царевич был возвращен в свою крепость. Когда же смерть смежила веки и его обидчика — Михаила VIII Палеолога, новый василевс Андроник II Старший Палеолог предпринял попытку хоть как-то оправдаться в действиях отца. Он прибыл к Ласкарису в крепость и распорядился, чтобы царственный муж был обеспечен в полном избытке всем необходимым ему и сопутствующим его сану[250]. К тому времени Ласкарис принял монашеский постриг под именем Иосаф. При встрече с императором Андроником II он подтвердил отказ от каких-либо прав на царский титул и простил Михаила VIII за зло, что тот причинил ему лично и семье Ласкарисов. Иоанн IV Ласкарис прожил долгую жизнь и умер естественной смертью в 1305 г. Как говорят, некоторое время после смерти в православном народе сохранялось почитание покойного царя-монаха, не поддержанное, впрочем, официальной Церковью. И мощи императора Иоанна IV, «святого царя Ласкариса», находились в монастырском храме св. Димитрия в Константинополе[251].

Закончился славный род Ласкаридов, восстановителей Римской империи. В права царствования вступила последняя династия Византийских царей, Палеологи, которым предстоит еще бороться за свое отечество и увидеть его окончательное падение два века спустя.

Династия Палеологов

LXXII. Император Михаил VIII Палеолог (1261–1282)

Глава 1. «Новая Византия» и ее окружение

Родоначальник знаменитой династии Палеологов родился в 1224 или 1225 г. Все отмечают, что Михаил VIII Палеолог соединял с природной красотой лица быстрый и острый ум, скорость реализации собственных решений, энергию, отвагу, щедрость и деловитость. Как уже говорилось, он происходил из знатной семьи, состоявшей в родстве с царями. Не случайно Михаил VIII Палеолог подписывался: «Михаил Дука Ангел Комнин Палеолог»[252].

Его дед Алексей Палеолог был женат на дочери императора Алексея III Ангела, имел титул деспота, а бабушка Ирина, как первенец семьи Ангелов, еще в детстве получила право носить пурпурную обувь. Если бы смерть не прервала жизненный путь ее мужа, то Алексей Палеолог имел все основания заявить права на царскую власть после кончины Алексея III. Их дочь впоследствии была выдана замуж за Андроника Палеолога, которого император Феодор I Ласкарис почтил саном великого доместика. Конечно, эти обстоятельства, положенные на честолюбивую душу Михаила VIII Палеолога, предопределяли его будущие планы. Кроме того, по неопределенным свидетельствам современников, еще в ранней юности Палеолог получал неоднократные знамения и пророчества о грядущем царском сане, что, конечно, только усилило в нем желание стать Римским императором[253].

Честолюбие Михаила VIII Палеолога не было «тайной за семью печатями». Еще во времена царствования императора св. Иоанна III Дуки Ватаца, в 1252 г., на Михаила был сделан донос о попытке составить заговор с целью захвата императорской власти. Правда это или нет — достоверно неизвестно. Характерно другое — как Михаил VIII Палеолог держался на допросе, который был учинен при производстве следствия. Поскольку обвинения против Палеолога казались малоубедительными, ему предложили пройти испытание «Божьим судом» — взять в руки раскаленное железо. Считалось, что если руки останутся целыми, то обвиняемый невиновен; в противном случае его признавали преступником.

В ответ Михаил VIII не без иронии заметил стоявшему поблизости Фоке, митрополиту Филадельфийскому: «Я — человек грешный и не творю чудеса. Но если ты, как митрополит и человек Божий, советуешь мне это сделать, то облекись во все священнические одежды, как обыкновенно приступаешь к божественному жертвеннику и предстоишь Богу, и потом своими святыми руками, которыми обыкновенно прикасаешься к божественному жертвоприношению Тела Господа нашего Иисуса Христа, вложи в мои руки железо. И тогда я уповаю на Владыку Христа, что Он презрит мои прегрешения и откроет истину чудесным образом». Архиерей возразил, что это — варварский обычай, заимствованный римлянами из других стран, а потому он, как священник, не может участвовать в нем. Но Палеолог без труда нашелся: «Если бы я был варвар и в варварских обычаях воспитан, то я по варварским законам и понес бы наказание. А так как я римлянин и происхожу от римлян, то по римским законам пусть меня и судят!» Как нетрудно догадаться, обвинения с Палеолога сняли и признали невиновным[254].

Палеолог продолжил свою карьеру и вскоре зарекомендовал себя самым лучшим образом. Его боготворили за приветливость и щедрость рядовые византийцы, а солдаты, неоднократно под его началом одерживавшие победы над противниками, считали за счастье служить под командованием Палеолога. Но откровенно не любили в семье Ласкаридов, где успехи молодого человека вызывали обоснованную тревогу. В 1256 г. до Михаила VIII Палеолога дошли сведения о том, что император Феодор II Ласкарис приказал его ослепить по очередному обвинению в измене и попытке захватить царскую власть. В то время Палеолог являлся контоставлом (конюшенным) и командовал войсками в Вифинии. Видимо, подозрения оказались не безосновательными, поскольку однажды Палеолог простодушно заявил товарищам: «Кому Бог дает царствовать, тот не виноват, если позовут на царство его»[255]. Едва ли это был единичный эпизод — наверняка до императора и раньше доходили слухи о планах, которыми делился Михаил VIII с близкими людьми.

И на этот раз Палеологу удалось избежать опасности. Герой столичной аристократии, выходец из знаменитого рода, он повсюду имел друзей, а потому немедленно отправился к Иконийскому султану Кей-Кавусу II переждать грозу. Тот с радостью принял замечательного полководца и даже поручил ему командовать отрядом греков, находящихся на турецкой службе, во время войны с татарами[256]. Феодор II Ласкарис забеспокоился: он понимал, что при помощи турок Михаил VIII может предпринять далеко не безнадежную попытку захватить власть в свои руки. Поэтому император срочно направил посла к опальному аристократу с предложением вернуться на родину на условиях полного прощения. Вняв советам друзей, через год Палеолог возвратился в Никею и в свою очередь также дал клятву царю никогда не посягать на его власть. Подозрительный император наградил Палеолога должностью великого коноставала (командира иностранных подразделений), дал ему довольно слабый отряд солдат и направил на Запад в надежде, что там Михаил VIII и погибнет.

Но Палеолог и на этот раз показал свои блестящие военные дарования, разбив эпирцев и убив сына деспота, командовавшего вражеским войском. А затем начал брать город за городом. Эти победы вызвали при дворе новый всплеск ярости со стороны завистников и самого василевса — Палеолога попытались даже обвинить в колдовстве, а затем арестовали. Он долго томился в тюрьме, не имея никаких шансов быть хотя бы выслушанным императором. В тот год многие родственники Палеолога лишились должностей, а некоторые даже сложили голову на плахе, но самому Михаилу VIII повезло — буквально накануне его казни царь Феодор II Ласкарис скончался[257]. Наконец, после многих перипетий, Михаил VIII Палеолог реализовал свою мечту и, ослепив юного Иоанна IV Ласкариса, стал единоличным Византийским императором.

Надо откровенно сказать, ему выпала не самая легкая доля. При всех успехах, сопутствовавших династии Ласкаридов, Римская империя была восстановлена далеко не в том виде, какой она была, скажем, при Македонцах или Комнинах. Почти все бывшие черноморские владения принадлежали теперь независимой от Константинополя Трапезундской империи. По-прежнему существовал Эпирский деспотат, занимавший юг Албании и часть Этолии.

Среди других греческих государств, не признававших Никейского царства, следовало опасаться Великой Валахии, которой принадлежала Фессалия, Локрида и Фотида. Низвержение Латинской империи не коснулось пока еще таких государств, созданных на византийских землях, как Афинское герцогство и Морейское княжество. Многие острова у Константинополя принадлежали венецианцам и генуэзцам. Собственно говоря, в нынешнем виде Византия включала в себя только бывшие владения Никейской империи, Фракию, Македонию и Фессалоники, а также ряд островов: Родос, Лесбос, Самофракию и Имброс. Территория убыла, а многочисленные враги остались. Кроме того, как и раньше, Византийской империи противостояла Болгария, хотя и существенно ослабленная, и Сербия, набиравшая силу и стремившаяся обладать той властью, которую ранее имела Византия на Балканах. Азиатские турки, получившие сильнейший удар от татар, мало-помалу приходили в себя и начинали также представлять грозную силу[258].

Хотя вследствие героической борьбы византийцы вернули себе многие территории, все же западное влияние присутствовало и в Греции, и на Пелопоннесе. Экономическое и военное превосходство латинян также являлось безусловным. А вакуум власти, возникший в годы латинского завоевания Византии, привел к тому, что православные государства на Балканах вышли из-под сферы влияния Римской империи. В общем, подытоживая, можно сказать, что, в отличие от ислама, православной цивилизации Византии Крестовые походы нанесли смертельный удар. Политические события резко отразились и на церковных отношениях Востока и Запада, хрупкой целостности которых был нанесен страшный удар[259].

Более того, в начале царствования Палеолога отношения Римской империи с Западом существенно ухудшились и осложнились по сравнению даже с недавними годами. Захват Константинополя — вершина славы Михаила VIII Палеолога, на удивление, принес много новых проблем, решение которых оказалось не по плечу не только самому василевсу, но и его преемникам. Если во времена Никейской империи между греками и Западной Европой находилась Латинская империя, то теперь этот промежуточный балласт, постоянно требовавший помощи от папы и позволявший Византийским царям играть на противоречиях своих врагов, исчез.

Римская империя была почти восстановлена, но отныне ее василевсам пришлось напрямую столкнуться с теми западными государями, которые считали делом чести возродить Латинскую империю или присоединить к себе ее бывшие земли, ссылаясь на многочисленные акты и договоры, заключенные Балдуином II. Династические союзы и браки внесли столько сумятицы и неразберихи с правовой точки зрения, что теперь не только бывший Латинский император, но и Германский король, Французский монарх и другие государи Запада считали себя наследниками бывших владений Балдуина II.

Годы латинского ига оставили глубокие раны на теле блистательной ранее Византии. «Великая глава, Константинополь, венчала ослабевшее, подвергающееся со всех сторон нападениям тело». Венеция и Генуя полностью доминировали на море. Греция по-прежнему находилась под владычеством латинян, а греческие Эпир и Фессалия в своем упорстве не позволяли объединить под скипетром Византийского императора все ромейские земли. Север Балканского полуострова находился во власти сербов и болгар, создавших свое могущество за счет ослабления Византии. Разумеется, ни Сербия, ни Болгария не осмеливались в одиночестве напасть на Римское государство. Но они могли поддержать удар Запада в направлении Константинополя. Западные державы также не являлись друзьями Византийской империи. Поэтому объединение их в одну группу неминуемо повлекло бы гибель Византии[260].

Позиция Рима также резко изменилась: ранее папы были готовы пойти на большие уступки грекам для того, что сохранить детище западной цивилизации со столицей в древнем Константинополе. Теперь же они могли смело играть на слабостях Византии, диктуя свои условия и объединяя весь Запад в борьбе со «схизматиками». Римским епископам было тяжело взирать на то, что византийцы, бывшие почти в их власти, теперь ускользали из рук Западной церкви. Верные своим представлениям о необходимости восстановления Кафолической Церкви под главенством Апостольского престола, они ни при каких обстоятельствах не согласились бы с фактом существования независимой Константинопольской церкви. Единственный на тот момент времени интегрирующий центр всей западной цивилизации, Рим, мог решить судьбу Византийской империи — как в положительном смысле, так и в отрицательном.

Следует сказать, что никогда, ни до, ни после, Рим не достигал такого могущества, как в XIII веке. Достаточно сказать, что IV Латеранский Собор 1215 г. официально объявил Римскую церковь матерью всех Церквей и наставницей всех верующих, а ее епископа — стоящим выше патриархов Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима. А папа Климент IV, о котором речь пойдет ниже, искренне высказал убеждение об абсолютном праве понтифика распоряжаться всеми Церквами, церковными должностями, положениями и бенефициями. Теоретически еще сохранялся вопрос: кто главнее — папы или Вселенские Соборы, но на практике апостолик считался главой церковного управления и верховным законодателем и судьей Западной церкви. А потому самостоятельно определял те правила, которые затем послушно принимались на «Вселенских» соборах. Глава Апостольского престола закрепил за собой также право облагать налогами все Церкви, подчиненные Риму. К нему теперь обращались не иначе как к «наместнику Христа на земле», «святейшеству», sanctitas или sanctissimus. Со времени папы Иннокентия III стали считать, что легендарный библейский царь Мелхиседек есть прообраз Римского епископа, сочетающего в себе функции Римского императора и священника[261]. Как известно, ранее образ Мелхиседека олицетворялся в сознании современников исключительно с Римским царем; более чем заметная разница.

Именно в этом столетии на Западе папам стали официально приписывать эксклюзивные права отпускать наиболее тяжкие грехи — святотатство, кровосмесительный брак, содомию, убийство духовных лиц и т.п. Только апостолик отныне мог канонизировать святых и признавать подлинными их мощи. Кроме того, понтифику принадлежало полномочие изъятий из епископских юрисдикций. Исключительно он принимал решение о созыве «Вселенских» соборов Западной церкви. Ни один епископ отныне не мог оставить свою должность без согласия Рима или быть перемещенным с одной кафедры на другую. Каждый архиепископ не ранее вступал в свою должность, прежде чем давал клятву верности Римскому епископу и получал от него палии. Поездки adlimina, которые епископы обязаны совершать в Рим после своей хиротонии, отныне становятся безусловным правилом. Латинские архиереи начали называть себя: «Епископ по милости Божьей и святого Апостольского и Римского престола».

Наконец, столь знакомая нам «теория непогрешимости» Римского папы, когда он вещает ex cathedra, уже в середине XIII века получила публичное признание на нескольких западных «Вселенских» соборах. Не возвысившись еще до степени верования de fide, она, по словам исследователей, становится верованием prope fidem. Даже могущественный Французский король Людовик IX Святой, относящийся к папе как к собственному епископу и чуткий к правам галликанского архиерейства, составивший в 1269 г. «Прагматическую санкцию», регулирующую права Римского престола, вынужден был соотносить свою политику с требованиями и пожеланиями понтифика[262].

Достаточно было папе, обладавшему таким могуществом, объявить новый Крестовый поход на греческий Константинополь и дать свое духовное благословение, как крестовое воинство поднялось бы на Византию. И, наоборот, — без согласия понтифика ни один западный государь не осмелился бы в XIII веке начать войну на Востоке. Правда, эти легкие в теоретическом отношении конструкции в действительности осложнялись многими привходящими обстоятельствами. Запад не был единой силой, и его государей раздирали множество противоречий, застарелых споров и обид, требовавших деятельного участия Римского папы, как универсального посредника и арбитра. Понтифику постоянно приходилось вмешиваться в межгосударственные и межличностные конфликты сильных мира сего, выискивая компромиссные варианты. Кроме того, власть апостолика при всей ее значимости и величии не казалась безусловной для всех монархов. Достаточно напомнить многовековое противостояние Рима и Германских королей, достигшее к середине XIII столетия своего очередного пика.

Римскую курию чрезвычайно волновала и судьба Италии, ставшей в очередной раз объектом спора между Германией, Францией и самим папством. В частности, весьма серьезно встал вопрос о том, какой нации принадлежит право устанавливать Imperium — германцам или французам. Папы-французы активно работали на пользу Людовика IX Святого, но немцы активно противодействовали им. Они прекрасно понимали, что идея Империи создала германскую нацию и позволила немцам возвыситься над всеми европейскими народами. Потерять Imperium — значит потерять себя, свое могущество. Чуть позднее описываемого периода, в 80-х гг. XIII века, видный германский клирик, долгое время проживавший в Риме и занимавший высокую должность в папской курии, Александр фон Роэц, откровенно потребовал законом закрепить Imperium за германской нацией. Он был готов признать за Италией sacerdotium (первосвященство), за Францией — stadium (преданность), но не соглашался отчуждать кому-либо имперское звание, которое по праву принадлежало, с его точки зрения, исключительно Германии[263]. Конечно, это были не единственные противоречия, разъединявшие народы Запада, и далеко не все из тех, которые мы упомянем позднее.

Данные обстоятельства давали шанс Византийской империи выйти «сухой из воды», но только при наличии нескольких обязательных условий. Власть Византийского императора должны была найти дипломатическое подтверждение на Западе — в противном случае он попросту не признавался лицом, правомочным на заключение необходимых соглашений, и договоры с ним не имели бы никакой силы. Нельзя забывать, что существовала Трапезундская империя, цари которой, ссылаясь на свою родословную, претендовали на императорский титул и вообще считали Михаила VIII Палеолога узурпатором. Перед Дуками, Комнинами и даже Ангелами такой задачи не стояло — они по праву преемственности занимали престол древних Римских царей в условиях единой Византийской империи. И ни у кого на Западе даже не закрадывалась мысль о том, что эти василевсы должны кому-то и что-то доказывать. Даже Германские короли, традиционно претендовавшие на титул Римского императора, не могли игнорировать исторические факты и саму действительность.

Так было до 1204 г., но после захвата Константинополя все стало иначе. Уже Ласкариды были вынуждены доказывать свою «римскую родословную» и права на Константинополь, поскольку на Западе считалось, что древняя столица Византии теперь «по праву» принадлежит Латинскому императору, которому ее уступил Алексей IV Ангел — последний законный василевс Восточной Римской империи. Выборы первого Латинского монарха, Балдуина I, были произведены на легитимных для западного сознания началах. И в глазах латинян Михаил VIII Палеолог являлся узурпатором, да еще и «схизматиком» — обстоятельство, не располагающее для нормального и равноправного общения с ним. Запад и Рим, конечно, не признали никакой восстановленной Римской империи, поскольку во главе нее стоял ересиарх-патриарх и Греческий царь — максимальный титул, который понтифики и западные государи могли признать за Палеологом. В таких условиях попытки Византийского царя вести переговоры даже с традиционными союзниками — генуэзцами были обречены на провал или в лучшем случае на необходимость оглядываться на реакцию понтифика. Можно сказать, что у Михаила VIII Палеолога на момент начала самостоятельного правления не было ни одного друга на Западе — только враги или в лучшем случае индифферентные персоны.

Поскольку же в Западной Европе продолжалась «война всех против всех», фактически единственным лицом, чье признание власти Михаила VIII Палеолога, как законного правителя Константинополя, не требовало «переутверждения», являлся Римский папа. Хотел того Палеолог или нет, но сами обстоятельства времени и места вынуждали его идти на союз с Римской курией. А это означало, что рано или поздно возникнет вопрос о церковной унии, поскольку Рим никогда не отказывался от своего права возглавлять всю Вселенскую Церковь.

Помимо очень непростой внешней ситуации, Михаилу VIII Палеологу приходилось считаться с внутренним положением дел. Изнутри Римское царство было уже далеко не тем, что раньше. Политическая элита, целое поколение которой выросло на западноевропейских политических понятиях, перестала воспринимать монархическую идею в ее естественной для византийского сознания редакции. Это стало возможным еще и потому, что в составе аристократии Никейской империи находилось множество лиц западного происхождения, латинян, занявших вскоре привилегированное положение при дворе василевса. Несмотря на угрозу отлучения от Римской церкви папами, латинские наемники охотно поступали на службу к Византийскому царю, прельщенные наградами и перспективами. Большинство из них являлись выходцами из Франции, Испании и Скандинавии. Как полагают, не менее 23 самых знатных родов, или 17 % аристократов, имели иностранное происхождение, включая такие известные фамилии, как Раули, Торникии, Петралифы, Нестонги, Враны, Камицы, Цики, Хавароны, Контофры, Римпсы. И, очевидно, их политические традиции, принесенные с родины, широко распространились среди греческой знати[264].

Нет, безусловно, в то время и на Западе никому даже в голову не могло прийти оспаривать Божественные основания королевской власти. Но наряду с ее сакрализацией все активнее проявляется публично-правовой оттенок. Считалось, что король должен «служить» обществу, и права ему даны обществом для «общей охраны», даже если полномочия монарха неотчуждаемы[265]. Право выборов Западного Римского императора, въевшееся в плоть и кровь германской аристократии, оказалось даже сильнее попыток Римских пап подчинить себе все политические институты Западной Европы. И папа Иннокентий IV (1243–1253) был вынужден признать, что хотя и обладает в Западной Римской империи полнотой власти de jure, но de facto власть принадлежит выборщикам-князьям[266].

Теперь эти веяния достигли Византии. Не случайно уже Ласкаридам пришлось деятельно потрудиться, чтобы убить зарождающуюся в Империи конструкцию «выборной» монархии, согласно которой император получает все политические права и полномочия от общества, как «первый среди равных». Сам Михаил VIII Палеолог вырос на волне «аристократической революции», и в силу необходимости согласился выполнить те обязательства, которыми его сковали представители самых знатных и вельможных семей Византии. Но, объективно говоря, в тех тяжелых условиях «выборная монархия» выглядела откровенным nonsense для византийского сознания и не позволяла решить задачи, которые суровое время ставило перед Михаилом VIII Палеологом. Неудивительно поэтому, что первые мероприятия императора были направлены на укрепление своей власти и восстановление традиционных основ Римской государственности. Как свидетельствует летописец, с первых же дней своего самостоятельного правления Михаил VIII делал все для того, чтобы создать собственную династию и обеспечить преемственность власти своему сыну Андронику Палеологу. А это оказалось сделать очень непросто.

Реставрировать Византийскую империю в прежнем блеске или как минимум обеспечить само ее существование можно было только путем восстановления старой монархической идеи. Для этого нужно было взять власть в свои руки, пусть даже и путем насильственного отстранения от нее малолетнего Иоанна IV Ласкариса. Единственным союзником, политической силой, способной помочь в этом Палеологу, являлась только высшая аристократия, требовавшая «выборной» монархии. Чтобы преодолеть сопротивление и выйти из-под ее влияния, Палеологу следовало обеспечить признание своего императорства со стороны Константинопольского патриарха, обладавшего почти неограниченной духовной властью. Однако патриарх Арсений — горячий поклонник идеи естественной преемственности верховной власти от отца к сыну, — никогда не согласился бы признать законной власть Палеолога, доставшуюся тому путем святотатственного преступления. Любая попытка василевса повернуться в сторону Рима только усугубляла отношения с «Вселенским патриархом»; но без налаживания дипломатических отношений с папой о мире с Западом нечего было и думать.

Укрепляя свою власть и готовясь к неизбежной войне, император начал восстанавливать служилую политическую элиту, которая традиционно обеспечивала стабильность политической власти в Византии. Сделав ставку на эту общественную группу, Палеолог покупал ее верность деньгами, собранными Ласкаридами. Одновременно с этим император быстрыми темпами начал восстанавливать централизованное управление, для чего пришлось пожертвовать интересами провинций в пользу столицы. Михаил VIII воссоздал фискальную систему прежних веков, но и это не принесло больших результатов. Содержание золота в монетах уменьшилось до неприличных пропорций — из 15 частей драгоценного металла 9 заменялось лигатурой. В дальнейшем содержание золота в монетах стало еще менее значительным[267].

Спешно отстраивались дома, храмы, царский дворец. Но эта политика, должная восстановить былую пышность двора Римских императоров и обеспечить общественный слой, служащий царю, истощила провинцию. Деньги из регионов рекой текли в Константинополь, откуда власть присылала лишь армии чиновников, далеко не всегда безупречных с точки зрения закона и личной совести. Зато таким способом василевс сумел создать новую политическую силу, способную обеспечивать полнокровность его власти, как Римского императора, и армию, чтобы защищать Византию от врагов.

Для периферии, где обыватели не задавались столь высокими вопросами, перспективы выглядели ужасающими. Очень быстро греческий элемент в Малой Азии, где еще вчера образовался центр национального спасения, иссяк. К 60-м гг. XIII века в Малой Азии возникли многочисленные колонии турок и туркоманов, армян и половцев, игравших значительную роль в жизни Империи. Затем остатки византийского населения станут все более индифферентными к судьбам отечества. Вскоре греки начнут размышлять следующим образом: «Какая разница, кто правит нами — Римский царь, турки или латиняне. Важно, при ком мы лучше живем». Эта тенденция, почти еще невидимая глазом, быстро крепла и давала свои печальные результаты.

В течение немногого времени сама собой оказалась невостребованной система пограничной охраны, которую обеспечивали храбрые акриты. Активные еще во времена Никейской империи, они оказались не нужными после возвращения Константинополя. Их финансирование из казны практически прекратилось, и, более того, василевс забрал в государственную собственность большую часть земель акритов. И хотя в ту минуту никто не понял всех смертельных последствий этих шагов Византийского правительства, вскоре, когда турки объединятся и начнут свою экспансию на Запад, плоды этой стратегии проявятся в полной мере[268].

Глава 2. Покаяние императора

Но по свойственной людям привычке радоваться сегодняшнему дню, не особенно заботясь о завтрашнем, осенью и зимой 1261 г. никто еще не думал о перечисленных выше проблемах — византийцы ликовали по поводу возвращения Константинополя. Эти месяцы стали пиком славы и вершиной народной популярности нового императора. «Героя года» Михаила VIII Палеолога называли Новым Константином и повсеместно славословили. И он разделял всеобщий восторг, написав в одном документе: «Вот великий град, как царица облачился в древний и прекрасный наряд, и новый град Иерусалим скажет по псалму: полны площади ее и перекрестки, переулки и улицы, но не полуварварским народом с его нестройной речью, но в точности владеющим эллинским языком. Святыни и обители украшены сонмами монахов и монахинь, благочинно проходящих монашеское поприще, священство радуется божественным храмам. В преславном, во имя Премудрости Божьей, храме восседает патриарх не иноземный и подложный, а родной и единоплеменный, знающий своих и знакомый пастве»[269].

Восторженность начала проходить, как только известие об ослеплении Иоанна IV Ласкариса докатилось до границ Империи. Святотатство Палеолога вызвало бурю негодования во многих слоях византийского общества. Поняв, что чрезмерная мягкость неминуемо приведет к падению его власти, император срочно предпринял устрашающие меры. Своего собственного писца, служившего ему с малолетства, Мануила Оловола, публично высказавшегося против содеянного Палеологом, он приговорил к отрезанию носа и губ и отправил в монастырь. Пострадали и некоторые другие сановники, которых выгнали со службы или отправили в ссылку.

Однако аристократы оказались далеко не единственными лицами, недовольными поступком царя. Вскоре восстали жители Никейской области, к которым прибыл некий самозванец лже-Иоанн, потерявший зрение вследствие болезни, но выдававший себя за юного Иоанна Ласкариса. Против них василевс направил большое войско, но восставшие греки объявили, что выступают за справедливость и «истинного императора». Они создали укрепления, вооружились и приготовились отбивать атаки правительственной армии. Все попытки императорских полководцев сладить с ними не имели успеха. Поэтому пришлось прибегнуть к разъяснениям: восставшим объясняли, что царственный отрок находится в другом месте, а у них скрывается самозванец. Но и это мало помогло. Кое-как, с большим трудом, в море крови это восстание удалось погасить. В результате Вифиния обезлюдела, а в довершение всего местное население обложили дополнительными налогами[270].

Расправа с юным Ласкарисом резко осложнила отношения царя и с Константинопольским патриархом. Узнав о случившемся, столичный архиерей пригласил к себе других епископов и долго с ними совещался. Понятно, что, венчав Палеолога на царство, патриарх не мог «отозвать» благодать Божью, которой наделялся император после совершения этого Таинства. Однако у «Вселенского патриарха» оставалось не менее действенное оружие против царя — не признавать его власти путем отлучения от Церкви. Именно это и произошло — в 1262 г. патриарх Арсений подверг василевса малому церковному отлучению, разрешив, однако, поминать его по имени на молитвах. Для Михаила VIII Палеолога это была, безусловно, критическая ситуация. Его правоспособность была до сих пор дискуссионным вопросом в глазах высшей политической элиты. Теперь он оказался на краю обрыва, почти утратив духовные черты своей власти, поскольку в глазах всего общества считался находящимся, хотя бы и временно, вне Церкви.

До поры до времени император действовал чрезвычайно корректно и осторожно. Михаил VIII Палеолог терпел, ожидая скорого прощения, но этого не происходило. Через посредника император попытался узнать у патриарха, каким способом может загладить свою вину. Архиерей на это ответил вполне определенно: «Я пустил за пазуху голубя, а этот голубь превратился в змею и смертельно уязвил меня». Своим близким слугам архиерей откровенно говорил, что ни при каких обстоятельствах не простит василевса и не снимет отлучения, какими бы муками его ни пугали.

В течение 3 лет (!) Михаил VIII Палеолог через друзей и лично пытался получить прощение, но тщетно: патриарх закрывал перед ним дверь в келью, отказывался слушать его, отделывался неопределенными фразами, но ничего конкретного не говорил. Такое поведение Арсения вывело царя из себя: он обвинил патриарха в том, что тот пытается устранить его от власти. «Так-то врачует нас духовный наш врач!» — воскликнул царь, добавив, что патриарх вынуждает его обратиться к Римскому папе; но и эта угроза не возымела действия[271].

Тогда император решил действовать решительнее и соразмерно обстоятельствам — нужно помнить, что в то время Византия уже вела тяжелые войны на Западе и Востоке, и над ее головой собирались тучи в виде готовящегося нового Крестового похода. Палеологу оставался только один способ решить проблему церковного признания — под благовидным предлогом отрешить Арсения от патриаршества и поставить на столичную кафедру своего союзника. Случай представился довольно быстро. В 1265 г. хартофилакс Константинопольской церкви Иоанн Векк запретил священнослужение одному иерею Фаросского храма, венчавшему некую супружескую пару без его согласия. Узнав об этом, царь выказал недовольство тем, что царский иерей был наказан за столь малое прегрешение, тем более что должность хартофилакса традиционно занимал диакон, имевший, однако, пространные церковно-административные полномочия. По обыкновению для Византии, они не были перечислены во всех деталях, а потому давали повод для многих интерпретаций. В данном конкретном случае император посчитал, что хартофилакс превысил свои полномочия, запретив в служении царского священника без согласования с самим василевсом.

Он открыто обвинил в этом Арсения, допустившего, что его хартофилакс позволяет себе нанести оскорбление царскому сану: «Отлучив царского священника, патриарх хотел оскорбить царя!» Находясь в Фессалии, василевс отправил приказ севастократору Торникию, эпарху Константинополя, разрушить дома хартофилакса, а заодно и великого эконома Восточной церкви Феодора Ксифилина, в наказание за совершенный проступок. Но их защитил патриарх Арсений, ударивший посохом руку севастократора, когда тот пришел выполнить приказ, произнеся: «Зачем вы нападаете на наши глаза, руки и уши и ищете одни ослепить, другие отсечь?» Архиерей открыто заявил, что священники, посвятившие себя Богу, не подлежат мирскому суду, а потому неподсудны царю (!).

Это уже было проявлением открытого неповиновения императору и попранием древних канонов, позволявших царской власти принимать к своему суду дела и светских, и духовных лиц. Ведь все помнили, что «царская власть может делать все: она может назначать гражданского судью, чтобы судить епископа или другое посвященное лицо, привлекаемое к суду. Эта же власть может, по законному усмотрению, церковный суд заменять светским»[272].

Чтобы хоть как-то разрешить конфликт, севастократор предложил Векку и Феодору Ксифилину добровольно явиться в Фессалоники к царю для суда. В противном случае, объяснял он, пострадают и они, и патриарх[273]. На этот раз инцидент удалось погасить, однако ситуация вскоре вновь осложнится.

По возвращении в том же году в столицу — а царь воевал с деспотом Эпира и болгарами — василевс отправился в храм Святой Софии, чтобы вознести благодарственные молитвы Богу, но был встречен патриархом Арсением, сделавшим ему строгий выговор. Столичный архиерей напомнил императору, что уже неоднократно запрещал ему (!) вести войны с христианами, тем более с деспотом Эпира Михаилом II Ангелом: «Не так ли и ты своим именем назнаменован Христу, как и он — слуга Христов? За кого, говорил я тебе тогда, должно нам возносить молитвы Богу и о ком беседовать с Богом, как о врагах непримиримых?»

Мотивацию Арсения невозможно принять, равно как и его аргументацию, — такое ощущение, что Эпирский деспотат и Болгария никогда не выступали врагами Никейской, а затем Византийской империи. Кроме того, этой отповедью столичный архиерей открыто дал понять Палеологу и всему обществу, что не считает Михаила VIII равным себе, не говоря уже о признании за ним истинного императорского достоинства. В каких еще случаях патриарх мог позволить себе управлять не только церковными, но и государственными делами при «живом» царе? Император смиренно воспринял слова патриарха, заметив лишь, что этой войной он приобрел желанный мир. Но архиерей не принял объяснений[274].

Эта история переполнила чашу терпения царя. Не получив долгожданного прощения, император стал употреблять все меры, чтобы лишить архиерея патриаршей кафедры. Однако и теперь он не утрачивал надежды разрешить дело миром, не доводя ситуацию до открытого конфликта. Михаил VIII Палеолог часто собирал у себя во дворце епископов и вел с ними пространные речи, объясняя, почему церковное отлучение негативно сказывается на делах Империи.

«Положение дел в Римском государстве, — говорил им царь, — требует большой свободы, а я ее не имею, вынужденно несу наложенные патриархом путы наказания. Если допущенный мной проступок не подлежит исцелению, может быть, патриарху следует взять в свои руки и управление государством? Я просил у него прощения с искренним раскаянием и настойчиво хотел от него врачества, но он отказал и вместо раскаяния возбудил отчаяние. Тут можно подозревать одну насмешку над царским саном. Мне кажется, патриарх хочет, чтобы я за свой поступок оставил престол и возвратился к частной жизни. Но кому он предлагает передать царство — для меня вопрос. Какие отсюда произойдут следствия для государства — это само собой очевидно. Я не сомневаюсь в духовной мудрости патриарха, какая видна в других его распоряжениях, но в этом деле никак не могу одобрить его. Где, у какого народа произошло когда-нибудь подобное явление? Какой пример показывает, что иерарх может безнаказанно делать это и у нас? Верность большей части подданных окоченела на маске — как скоро царь унижен, они необходимо становятся дерзки. Разве не Церковью определено покаяние? Разве не на божественных законах основано оно? Разве не врачуете вы многих? А если у вас не стало постановлений о покаянии, то я пойду в другие Церкви и от них приму врачевание»[275]. Последний намек был понятен для всех — василевс угрожал обратиться к Римскому папе для обоснования своего титула и получения полного церковного прощения.

Объективно говоря, Михаил VIII Палеолог был совершенно прав — не случайно практически все епископы согласились с ним и осудили поведение патриарха. Если император не заслуживает прощения — его следовало анафематствовать; но почему тогда имя царя поминалось на Литургии? Если же василевс заслуживал епитимии, то следовало объявить способ и срок покаяния. Очевидно, желая того или нет, патриарх занял третью позицию, сделав императора полностью зависимым от своей воли, — один шаг до полного подчинения царской власти Константинопольскому архиерею. Собственно говоря, Палеолог об этом и говорил. Если он не заслуживает царства, то готов понести наказание и даже оставить престол. Зачем же уничижать царский сан? Это была ситуация, когда каждый делал все вроде бы и правильно и руководствовался добрыми и понятными мотивами, но объективно получался многолетний конфликт — верный признак того, что что-то разладилось в древней «симфонии властей».

Все еще надеясь на мирный исход, василевс отправил к Арсению своего духовника, игумена Иосифа, настоятеля Гализейской обители — очень уважаемого человека, с просьбой разрешить царя от отлучения. В ответ Арсений грубо выбранил Иосифа и остальных посланников и, как говорят, даже наложил на игумена епитимию. Но царя не простил. Более того, запретил в начале утреннего Богослужения петь псалом, посвященный царям. Нетрудно догадаться, что это противостояние должно было скоро закончиться, и результат его, зная твердость характера Михаила VIII Палеолога, легко было предугадать[276].

Поняв, что война объявлена и победу в ней нужно завоевать, император не стал препятствовать, когда несколько архиереев принесли очередные жалобы на патриарха Арсения, обвинив того в нескольких нарушениях канонических правил. Приказом царя был назначен Собор для исследования дела патриарха, и послания разошлись по всей Римской империи, приглашая на собрание архиереев. Почувствовав, что участь его предрешена, Арсений явился в один из воскресных дней к царю, надеясь переговорить с ним и отодвинуть печальный конец своего патриаршества. Они добро пообщались, и патриарх решил отправиться в церковь на службу; за ним последовал василевс. Как говорят, моментально в голове Палеолога созрел план разом закончить все дело. Если они вместе войдут в храм, то, получается, патриарх по факту простил его и снял отлучение. Тогда не нужен ни Собор, ни судебные разбирательства. Но патриарх догадался (очень некстати!), грубо одернул императора и выбежал из здания. После такого инцидента всем стало ясно, что патриарх ни при каких условиях не примирится с василевсом, а тот в свою очередь не простит Арсения.

В 1266 г. начался Собор, на котором рассмотрели дело патриарха, обвиняемого, в частности, в разрешении уже покойному Иконийскому султану Кылыч-Аслану IV, когда тот с посольством был в византийской столице, входить в Святую Софию во время Литургии. Хотя многие знали, что турок принял Таинство Крещения, но промолчали, поддерживая обвинение. Арсения пригласили явиться на судилище, тот отказался, ответив, что отвергает Собор, созванный велением царя; за что был лишен патриаршества и отправлен в монастырскую обитель. Новым Константинопольским патриархом по приказу императора избрали его давнего сторонника и друга Германа (1266–1267), епископа Адрианопольского[277].

Нужно отдать должное благочестию и смирению патриарха. Узнав о приговоре, Арсений воздал благодарение Богу и сказал своим клирикам: «Дети, Божьей воле нужно повиноваться. Простим друг другу обиды. Охотно ухожу, куда угодно Богу, вы же проверьте книги и ризницу, чтобы не сочли меня святотатцем. Эту одежду, книгу и три золотых, заработанных мною перепиской, беру с собой». Он приготовился и ожидал приказа императора, чтобы удалиться в ссылку в Прикониссу под надзор царской стражи[278]. Моментально вокруг личности опального патриарха образовалась оппозиция, во главе которой стоял епископ Андроник, человек желчный и самолюбивый, монах Иакинф из Никеи и сестра императора инокиня Марфа. Ее дворец стал настоящим центром оппозиции.

Вскоре открылся и заговор, участником которого являлся придворный сановник Франгопул. Провели тщательное расследование — царя очень интересовал вопрос: не состоял ли ненавистный ему Арсений в числе заговорщиков? И хотя тот оказался чистым от подозрений, схваченные заговорщики под пытками оговорили бывшего патриарха. Но общественное мнение настолько было за Арсения, что Палеолог, желая исправить впечатление от ложных обвинений, моментально прекратил по нему разбирательство, передал старцу много денег и прислал ему трех монахов для утешения и бесед[279].

Однако патриаршество Германа продлилось недолго: щедрый и открытый, небезуспешно пользующийся правом печалования пред царем, он быстро снискал «дурную славу» человека, уважающего императора — «высочайший» уровень общественного сознания! Германа откровенно ненавидели и постоянно сравнивали — естественно, не в его пользу — с прежним патриархом, в котором усматривали прирожденную солидность и самостоятельность. Хотя, как выяснилось, для умиротворения Церкви патриарх Герман был не вполне удачной кандидатурой, по крайней мере царь надеялся с его помощью решить свою главную проблему — получить прощение. А вслед за ним и признание, наконец, безусловным священноначалие его императорского сана. Но время шло, а желанное событие все не наступало.

Император требовал объяснений, но Герман уклонялся от них. Истина вскоре открылась — выяснилось, что и в глазах патриарха Германа Михаил VIII Палеолог совершил тягчайший грех, подняв руку на помазанника Божьего, прирожденного Римского царя Иоанна IV Ласкариса. И грех этот так силен, что лично он, «Вселенский патриарх», не может простить его перед Богом — это выше его сил. Прощение выглядело бы бесчестием перед Богом, преступлением перед Церковью, и Герман никогда не отважится на это. Ведь существуют грехи, отмаливать за которые виновника берутся лишь столпы Православия, святые старцы, десятилетиями подвязавшиеся в пустынях и там совершавшие духовный подвиг. И грех Палеолога — из их числа.

Этот момент очень важен, и его нельзя пропустить как рядовой случай. Для оценки монархического сознания византийского общества отказ двух патриархов снять отлучение с царя — блестящее свидетельство глубокой религиозности и все еще сохраняющегося подлинного благочестия греческого общества. Правда, лично для патриарха Германа это — не самая лучшая оценка: ведь он прекрасно знал, с какой целью царь выставляет его кандидатуру на должность предстоятеля Константинопольской церкви. Кроме того, в самой Церкви начался раскол, который патриарх не смог преодолеть: многие монахи и рядовые обыватели требовали прекратить общение с теми епископами, которые одобрили низложение патриарха Арсения. К ним присоединился Александрийский патриарх Николай II (1243–1276), зато Антиохийский архиерей Евфимий II (1260–1269) солидаризовался с Собором.

Вместо Константинопольского архиерея умиротворением Церкви занялся император. Михаил VIII Палеолог деятельно боролся с расколом, неоднократно собирая народ и священников и высказывая простые, но разумные мысли. «Много людей ходит в ваши жилища, думая не о том, что хорошо для вас, а о том, как бы выманить у вас что-нибудь нужное себе. Вот они станут обвинять царей, смешивая новое со старым, начнут говорить, что обстоятельства в Церкви не хороши, и, может быть, к этому говору расположат других; а через это, ожидая улучшения, будут и их сбивать с толку. Но увлекаться их словами и вместе с ними впадать в заблуждение — это было бы и для меня нестерпимо, и для вас небезопасно. Те разбегутся, а вам от обвинений не уйти»[280]. Однако в одиночку при патриархе, не приобретшем авторитета у паствы, царь справиться с расколом не мог.

В ситуацию вмешался духовник императора Иосиф, игумен Гализейский. Пользуясь доверием Михаила VIII Палеолога, он сумел внушить тому мысль, что непопулярный патриарх не сумеет разрешить царя от греха и собрать воедино расколовшуюся Церковь. По-видимому, игумен был прав, хотя следует знать, что втайне Иосиф очень хотел занять патриарший престол и откровенно завидовал Герману. Но император и сам был мало удовлетворен поведением старого товарища, видя, как раскол все дальше и дальше разделяет Церковь на два лагеря.

Получив разрешение василевса, Иосиф встретился с патриархом и попытался убедить архиерея сложить с себя патриарший сан добровольно. Однако Герман был не так прост, да и не чувствовал за собой никакой вины. Убежденный в том, что пользуется расположением василевса, он продолжал хиротонисать епископов и решать церковные дела, а император внешне благосклонно взирал на его деятельность. Наконец, перед праздником Воздвижения Креста Господня царь и ближайшие архиереи откровенно дали понять Герману, что он не угоден им. Тот не стал спорить и 14 сентября 1267 г. добровольно сложил с себя сан. Узнав об этом известии, император поспешил созвать Собор, на всякий случай направив одновременно общее от себя и епископов послание Герману с предложением возвратиться обратно; но того уже невозможно было вернуть[281]. В утешение патриарха наградили титулом «царского родителя». Василевс действовал так тонко, что, невзирая на неприятное для Германа событие, он сохранил с царем добрые отношения.

Вместо Германа решением царя архиереи избрали Константинопольским патриархом Иосифа Гализейского (1268–1275 и 1282–1283), перед которым император постоянно исповедовал свои грехи и с кем беседовал о спасении души[282]. И, надо сказать, Михаил VIII не ошибся — уже 2 февраля 1268 г., на Сретение, на Литургии, Иосиф вместе с другими епископами принял покаяние царя. Это была торжественная и запоминающаяся картина. Василевс явился в храм Святой Софии в окружении телохранителей и членов сената. Сняв корону, император, окруженный сановниками, подошел к Царским вратам, за которыми в Святом Алтаре пребывал патриарх и архиереи, и пал на землю. Он громогласно исповедовал перед всем народом свое преступление и пламенно просил прощения. Патриарх, держа в руках бумагу с формулой прощения, вслух подробно изложил вину царя относительно юного Ласкариса, а затем громким голосом произнес, что отныне император прощен. За ним эту же формулу произнесли по очереди все епископы, находившиеся в храме. Император поднялся, словно обновленный Святым Духом, помолился и, счастливый, вышел из храма Святой Софии. Он тут же повелел своему слуге доставлять ослепленному Иоанну IV Ласкарису все необходимое из пищи и одежды в крепость, где тот содержался, и беспрестанно заботиться о нем[283].

Но и после этого раскол в Восточной церкви не прекратился. Более того, если Герману вменяли в вину, что тот оскорбил Арсения, признав соборный приговор, то, как говорили, Иосиф тем более виновен, что принял покаяние императора, отвергнутое Арсением[284]. Как ни раздавал патриарх золото, полученное от царя, число его сторонников катастрофически уменьшалось, а партия «арсенитов» росла. В кругу духовных лиц Иосиф утверждал, что и сам глубоко уважает Арсения, и только необходимость заставила его самого признать отлучение бывшего патриарха и принять управление Константинопольской церковью в свои руки. Оправдывался Иосиф тем, что, находясь с императором в добрых отношениях, он делает много полезного Церкви и людям[285].

Однако это мало помогло ему. Чтобы сохранить за собой патриаршество и снискать добрую славу подлинного «Вселенского архиерея», Иосифу придется найти повод проявить самостоятельность от царя и даже стать во главе оппозиции. Повод для этого вскоре представится — Лионская уния и религиозная политика василевса.

Глава 3. Сицилия и Византия — смертельное противостояние

Еще не успев до конца устроить внутренние дела, василевс вынужден был обратить самое серьезное внимание на внешние угрозы. На удивление, Запад в течение нескольких лет не сумел создать против Византии никакого единого союза. Более того, первое время инициатива принадлежала византийцам. Император при помощи генуэзцев сформировал большой флот, наводивший страх на латинян, и освободил острова Лимнос, Хиос, Родос и другие. Они также потопили несколько венецианских кораблей с товаром. Некоторые экипажи, захваченные в 1262 г. в плен, были по приказу Палеолога изувечены. Благодаря успешным действиям флота, византийцы вскоре освободили острова Наксос, Парос, Кеос и Каристос; затем объединенный генуэзско-греческий флот отправился к берегам Пелопоннеса, сея страх на латинян. А чуть позднее генуэзцы и византийцы захватили целый торговый флот Венеции с громадной добычей[286].