Помоги проекту - поделись книгой:
На открытой палубе я рассмотрела Кирьянова – в форменной рубашке с коротким рукавом и неизменной папочкой под мышкой.
Владимир Сергеевич тоже увидел меня и поднял руку. Спустя пять минут он уже по-молодецки резво бежал по лестнице на берег.
– Живая? – Мы обнялись, и я вдруг почувствовала сильное желание расплакаться. От Кирьянова пахло табаком и тальком – запахом безопасности.
– Живая.
– Ну как, ищейка, раскрыла дело?
– Мы оба раскрыли.
– Вы оба? – с легким смешком переспросил Кирьянов и протянул Гарику руку.
Тот, немного смущаясь, пожал ее.
– Это Гарик, – представила я, – то есть Игорь Сагателян, главный редактор издания «Итоги».
– Наслышан, приятно познакомиться, – коротко кивнул Владимир Сергеевич, – Гарик, окажите любезность – покажите моим коллегам, где находятся тела жертв. А ты, – он обернулся ко мне, – выкладывай, что выяснила.
– Ты должен арестовать родителей, – ответила я, – родителей невесты и мать жениха.
Глава 9
Утренний ветерок запутался в моих волосах. Мы с Гариком сидели на верхней палубе и смотрели, как вдали, в туманной влажной дымке, вырастают и приближаются очертания сонного города. Чертово колесо на набережной еще не крутилось, но я представляла, как на улицах постепенно просыпается жизнь. Первый транспорт выезжает на маршруты, пекарни начинают выпекать свежий хлеб, таксисты развозят пьяных ночных гуляк. Мне казалось, что мы уехали отсюда не вчера, а сто лет назад.
– Когда вернемся, первым делом загляну в «Турандот», – произнесла я, осознав, как зверски соскучилась по хорошему, крепко сваренному кофе с ароматом далеких экзотических стран и терпким послевкусием, – между прочим, ты должен мне кусок торта за столь насыщенные выходные.
– Думал, ты не ешь сладкое, – отозвался Гарик таким глухим голосом, словно кто-то сжал ему голосовые связки. Он тоже совершенно не выспался, был растрепан, хмур и раздражен.
– Да, но, если себя не баловать, можно рано или поздно сойти с ума. Это не ходит в мои планы.
Я потянулась, завернулась получше в плед и закинула ноги на перила.
– Я все еще хочу услышать полную историю, – напомнил Гарик.
– Может, я все расскажу тебе в городе? Страшно хочу спать.
– Нет, лучше рассказывай сейчас. Через два часа статья должна быть опубликована.
– Ты же уже опубликовал на сайте эксклюзив?
Гарик пренебрежительно махнул рукой:
– Это так, легкая затравка. Я должен написать все подробно и от первого лица, прямо с места событий. Причем быстро – новости, как ты знаешь, в современном мире долго не живут.
– Ладно, спрашивай. Я, конечно, уже все рассказала Кирьянову, но поскольку тебя вчера услали в номер, так и быть – повторю все, что знаю.
– Отлично.
– С чего хочешь начать?
– Кого вы с Кирьяновым допрашивали в первую очередь?
Владимир Сергеевич предложил расположиться в кабинете администратора. Сначала у нас возникла мысль использовать банкетный зал, но мы вовремя сообразили, что праздничный антураж будет неуместен для беседы. Скромный кабинет Анны Леонидовны был нейтральной площадкой, никому не напоминающей о несостоявшейся свадьбе.
Администратор предусмотрительно убрала коньяк в подвесной шкафчик у стены, вытерла столик и по просьбе Кирьянова принесла графин с водой и два стакана.
Анна Леонидовна шмыгала носом и прятала покрасневшие глаза – оказывается, вместе с полицией на теплоходе прибыл владелец клуба – тот самый Карабас, которого так боялись сотрудники. К нашему удивлению, это оказался маленький кругленький человечек, ростом мне примерно по пояс. Он, как колобок, скатился по трапу на причал, мячиком пропрыгал по ступенькам вверх по белой лестнице и понесся к главному входу, на бегу бормоча проклятия. У администраторши, которая выбежала его встречать, тут же потекла тушь.
– Ой, Симон Юльевич! У нас тут такое творится… У нас убийство… – плаксивым голосом закудахтала она, прижимая платок к густо накрашенным губам.
– В курсе уже! – рявкнул смешной человечек. – Когда меня нет, у вас вечно все не так. Не нойте, бога ради, а то, клянусь своей собакой, тут прибавится еще один труп!
Его суровость нас с Гариком рассмешила. В голове не укладывалось, как администратор может бояться такого нелепого коротышку. Но Анне Леонидовне, похоже, смешно не было. Хозяин вошел в дом, и несчастная женщина побежала за ним чуть ли не на цыпочках.
Сейчас, сидя в одном из кресел кабинета, я наблюдала, как суетливо она переставляет стаканы дрожащими руками, и думала о том, как сильно нас могут пугать люди, которые на самом деле ничего сделать не могут.
Эти мысли вернули меня к шантажисту Виктору и его невесте.
– Заходите! – послышался голос Кирьянова.
Дверь открылась, и один из полицейских ввел в кабинет мать жениха, осторожно придерживая ее под локоть.
Алла Михайловна была смертельно бледна, но слез я не заметила. Губы женщины были сжаты в узкую полоску, а лицо превратилось в суровую, железную маску, за которой я не могла разглядеть ни одной эмоции.
– Присаживайтесь, поговорим, – попросил Кирьянов.
Он подвинул женщине офисный стул, а сам сел напротив за стол рядом со мной.
– Алла Михайловна, – начал Владимир Сергеевич, – примите мои соболезнования по поводу смерти вашего сына. Вы в состоянии с нами поговорить?
– В состоянии, – хрипло ответила женщина.
По ее голосу было понятно, что она долго молчала. Кирьянов подвинул к ней пластиковый стакан и налил воды из графина. Женщина послушно выпила.
– Расскажите, в каких отношениях вы были с невестой вашего сына, – попросил Кирьянов.
Алла Михайловна выдержала паузу, глядя в крышку стола.
– Обычные отношения, – ответила она наконец бесстрастным тоном, восстановившим свою тонкость и высокий тембр.
За окном уже стемнело. В назойливом свете электрической лампы ее скуластое, грубоватое лицо казалось вырубленным из куска сухой древесины.
– Вы испытывали неприязнь к Виктории Сениной?
– Нет. – Женщина покачала головой. – Не испытывала. У нас все было хорошо.
– Маловероятно, – вмешалась я, и Кирьянов с готовностью предоставил мне слово. Он слегка отодвинулся в сторону, жестом позволив мне продолжить беседу.
– Думаю, дело обстояло несколько иначе, и я сейчас объясню почему. Дело в том, что вы были слишком разными. Не в смысле возраста, внешности или достатка. Я, скорее, имею в виду социальное положение. Виктория родилась в семье интеллигентов. Читать научилась в четыре года. А поправлять речь других – наверное, в пять. У вас какое образование?
– Какая вам разница? – раздраженно спросила Алла Михайловна и скрестила руки на пухлой груди, обтянутой серым свитером.
Внутренне я улыбнулась – наконец, эмоции. Если человек испытывает эмоции, раскрутить на признание его легче, чем того, кто замкнут в себе.
– Я не хотела вас обидеть, и в обычных обстоятельствах для меня действительно не было бы разницы. Но сейчас ситуация несколько иная. Виктория не могла не обратить внимания на то, какая пропасть лежит между вами. Наверняка она испытывала постоянное раздражение. Сперва, сразу после знакомства, девушка наверняка слишком преувеличенно улыбалась при встрече. Эта улыбка была слегка растерянной – так всегда улыбаешься, когда не знаешь, о чем говорить с человеком, и не хочешь его обидеть. Но долго притворяться не получается. Всегда наступает момент, когда раздражение нельзя больше сдерживать, и все накопленное внутри выплескивается наружу с гневом. Она поправила вас, правильно? Вы неправильно поставили ударение или исказили слово, словом, совершили какой-то непростительный грех с точки зрения учительницы русского языка. Это самая нетерпимая профессия на свете. Я обратила внимание на то, что она вас поправляет, еще там, на лестнице, когда мы все поднимались с причала. Вика сделала это, не смущаясь, машинально, так что стало понятно: для нее не впервой делать вам замечания. И только не говорите мне, что вам это нравилось. Никому не нравится, что его прилюдно выставляют неучем.
– Я не имела ничего против, – ответила Алла Михайловна, – мне и правда не хватало этого… образования. Я родилась в деревне, выросла в деревне и жила, считай, что в деревне. Поэтому многого не знаю. Вика говорила правильно, почему бы не послушать ее.
– Понимаю, почему вы так говорите, – улыбнулась я. – Но все же никому не понравится, что его постоянно одергивают и поправляют. Как будто тычут в то, насколько вы разные и не можете вести разговор на равных. Сколько это могло продолжаться? Год? Два? Дело же было не только в речи. Виктория – а это говорят даже ее друзья – была невыносимой снобкой и наверняка пеняла вам не только за речь. Может, за культуру, интеллект, этикет… Там, на тропинке в саду, что-то произошло. Что-то заставило вас выйти из себя. Предполагаю – очередное замечание. Оно стало последней каплей, и вы набросились на девушку.
– Чушь какая-то, – сказала тихо Алла Михайловна, – я ничего такого не делала. И даже не ходила в ту сторону. Как вы вообще можете такое заявлять? По-вашему, я убила собственную невестку? Мне что, больше делать нечего?
Я деликатно улыбнулась, но продолжила свой обличительный рассказ:
– Викторию задушили голыми руками. Я бы предположила, что убийца мужчина, но следы пальцев на шее жертвы были совсем небольшими. А потом я вспомнила ваши руки, – Алла Михайловна невольно взглянула на свои ладони, – крепкие, сильные пальцы женщины, которая привыкла сама вести хозяйство и не только мыть полы, но и выполнять всю мужскую работу в доме. Рубить дрова, сворачивать шеи курам, вбивать гвозди, таскать тачки с удобрением. Такие руки могут все. В том числе и убить.
– Я не хочу это слушать, – воскликнула Алла Михайловна и обернулась к Кирьянову: – Я что, обязана это слушать?
– Увы, – ответил тот.
– Но она же городит черт-те че!
– Вам почти удалось меня обмануть, – не обращая внимания, продолжила я. – Мы с другом опрашивали сразу всех, и я не сразу сложила два и два. Но все же мне это удалось. Хотите расскажу, как вы попытались выкрутиться?
– Не хочу. Мне не интересны ваши россказни. – Алла Михайловна отпихнула от себя стакан, так что пролила воду.
Наверное, она с большим удовольствием отпихнула бы меня. Или задушила бы, как Вику.
– И все-таки я расскажу. Вот подполковнику Кирьянову будет любопытно послушать. Верно?
Кирьянов молча кивнул.
– Итак, вы это не планировали. Просто решили погулять по острову в ожидании церемонии. Вышли из дома и свернули налево, в сад.
– Нет.
– Свернули. Викторию вы встретили у декоративного мостика. Слово за слово, и вот она опять морщит нос и недовольно делает вам замечание. Такой уж у нее характер. В этот момент вы внезапно почувствовали, что терпеть больше не можете и не будете. Она ведь вам вообще не нравилась, так? Выскочка, приданое небогатое, простая учительница, а ведет себя как королева. Не чета вашему сыну, который из самых низов выгрыз дорогу к светлому будущему. Вы набросились на нее и задушили. Был бы нож с собой, наверное, зарезали бы. Но, повторюсь, вы не планировали того, что случилось. Возможно, осознав, что совершили убийство, вы мгновенно пожалели о случившемся, даже ужаснулись. Но дело было сделано, и нужно было попытаться спастись. Шансов немного, и все-таки, оглядевшись, вы поняли, что сцена осталась незамеченной. Тогда вы спихнули тело девушки под мост, а потом услышали наше приближение и спрятались в кустах. Пока мы стояли у тела, вы осторожно пробрались сквозь негустые заросли к дому, вышли из кустов около раскрытого окна администратора и прошли к главному входу, откуда двинулись в сторону оранжереи. Анна Леонидовна слышала шорох кустов, но не придала значения. У оранжереи вы и встретили официантку. Вам нужно было, чтобы вас запомнили подальше от места убийства. Время почти не имело значения – все произошло слишком быстро, и, если бы вы утверждали, что встретили официантку Яну в начале второго, никому не пришло бы в голову это опровергать. Поэтому вы привлекли ее внимание, выронив сумочку из рук. Девушка вам помогла ее поднять, и вы пошли дальше. Гарик нашел вас уже в цветочной оранжерее и, конечно, тоже ничего не заподозрил. Вот так все получилось, легко и просто – фортуна вам благоволила и позволила уйти незамеченной. И все бы ничего, но, к вашему несчастью, мы тоже встретили официантку Яну – только на пятнадцать минут раньше, как раз перед убийством. Девушка несла громоздкую композицию из цветов, предназначенную для праздничного стола, и мы придержали ей дверь. То есть в этот момент и даже минутами раньше вы ее встретить никак не могли – она попросту не смогла бы помочь вам поднять сумочку, поскольку сама еле двигалась под тяжестью конструкции. Значит, вы встретили ее позже – когда уже сбежали с места преступления, а Яна поставила в зале композицию и вышла на улицу с пустыми руками.
Кирьянов слушал с большим интересом, изредка кивая и соглашаясь с моими выводами. Алла Михайловна, напротив, словно ушла в себя. Взгляд ее стал безразличным и туманным, словно она смирилась с тем, что ее раскрыли. Однако я еще не закончила свою речь.
– Я долго не замечала очевидного, потому что смотрела в другую сторону. У молодых людей, приехавших на свадьбу, отношения были связаны в такой плотный клубок, что мексиканские сериалы отдыхают. Но в тот момент, когда мы с моим другом решили посмотреть, где находился каждый гость в момент убийства Виктории, стало понятно, что кто-то лжет. Возможно, я еще долго пыталась бы разгадать тайну, но помогла случайность – мой друг уронил в номере вазу с цветами. И я вспомнила про тяжелую композицию из лилий, которую несла официантка. Я догадалась, что ваше алиби – липа, но нужны были еще доказательства. И на помощь пришли снимки с телефонов подружек невесты. В то время, когда произошло нападение, девушки фотографировались у свадебной арки. Я подумала, убийца мог случайно попасть в кадр, проходя на дальнем плане по дорожке в сад. Шансов было немного, но нам все же повезло.
Я достала из кармана шорт смартфон в синем чехле, нашла нужное фото в галерее и показала его Алле Михайловне.
– Девушки увидели забавную картину – шарик, застрявший в ветках декоративной акации. Они захотели сфотографироваться на его фоне. Вот этот снимок. На нем можно заметить не только шарик. Вглядитесь, – я указала пальцем на нужное место, – это вы идете по дорожке в сторону сада. В свойствах изображения указано время – 13:01. Мы с Гариком пройдем по этой дорожке спустя десять минут и у декоративного мостика найдем тело Виктории Сениной.
Алла Михайловна посмотрела сквозь снимок. Ей были не интересны мои доводы.
– Вы расскажете, что произошло? – спросил Владимир Сергеевич.
Женщина молчала так долго, что я уже хотела встать и уйти, оставив Кирьянова разбираться с ее молчанием. Как вдруг Алла Михайловна, не обращаясь ни к кому конкретному, заговорила:
– Она всегда относилась ко мне с презрением. Думала, я такая деревенская дура и ничего не вижу. Все эти ужимки и гримасы… Слова сказать нельзя было – тут же рожу кривила. А Витя сказал, что она только притворяется такой хорошей. А на самом деле та еще тварь. Так и оказалось. Тварь и есть. Мамаша с папашей все такие из себя – пианино, бархат, салфетки. А дочурка-то – простигосподи.
– Вика была стриптизершей, а не проституткой, – заметила я.
Алла Михайловна фыркнула:
– Это одно и то же! Вертеть голой задницей перед мужиками, пока те слюни на нее пускают, – это и есть быть проституткой. А потом эта тварь в моем доме учила меня, что «кофе» – это «он», а не «оно»! Надо же, спасибо большое за науку. Чертова дрянь. Я с ней поцапалась еще на корабле. Она одернула меня – мол, юбка у меня деревенская. «Алла Михайловна, вы не могли, что ли, праздничную одежду подобрать? У нас такой дорогой фотограф!» А этого фотографа мой сын нанимал! Он вообще за все платил! Какое она имела право говорить мне все эти гадкие вещи? Я его мать. Она должна была уважать меня…
Алла Михайловна задыхалась от волнения. Кирьянов снова налил воды в стакан и подвинул его к ней. Женщина сделала глоток и кивком его поблагодарила.
– Я спрашивала у Вити, зачем ему нужна эта девка? Как можно жениться на такой пропащей? Он только смеялся и говорил: «Мама, у меня все под контролем». Чем-то она его зацепила, паршивка эдакая. Я смирилась с выбором сына. Витя сказал: «Мама, все будет хорошо, не бухти». Ему было лучше знать. Только вот с каждым днем становилось все сложнее делать вид, что она мне нравится. На людях я ее чуть не в губы целовала, но наедине хранить тайну было сложно. Вчера, когда я пошла прогуляться, мне хотелось побыть одной, чтобы понять, как жить дальше. Ведь я не смогу притворяться всю оставшуюся жизнь. И вдруг увидела, как эта дрянь идет впереди меня. Место было тихое, вокруг никого. Я подумала, это подходящий момент для разговора. Хотела высказать этой гадине все как есть начистоту – о том, что ей придется уважать меня и мириться с моими недостатками. Я окликнула эту заносчивую сучку, и она подождала меня у моста. Эта мерзкая снисходительная улыбочка на ее роже до сих пор стоит перед глазами. Я подошла и сказала: «Ты не можешь постоянно меня поправлять. Это невежество по отношению ко мне!» А она засмеялась противно и опять поправила меня: «Невежливость, а не невежество!» Это было… я… у меня перед глазами все поплыло, и я вцепилась ей в глотку, просто чтобы заткнуть эту пасть. Пальцы у меня крепкие, вы правы. Я не хотела ее до смерти придушить, только наказать. Но силы не рассчитала. Она вцепилась мне в руки, но кожа у меня грубая – даже не поцарапала. Так, поскребла слегка. Глаза выпучила, в горле что-то забулькало… В общем, дальше вы все знаете…
– У вас из-под ногтей уже взяли образец ДНК. Липовое алиби в любом случае не помогло бы. Вы оцарапали Вику, когда вцепились в нее – я видела след у виска убитой. Так что с этого острова вы, так или иначе, уехали бы в наручниках.
Алла Михайловна замолчала, глядя в крышку стола. Мы с Кирьяновым переглянулись. Я не услышала ничего нового в признании этой женщины, и, тем не менее мы оба были огорошены этой гневной исповедью.
Она больше не сказала ни слова и стала похожа в этом молчании на каменную статую. Кирьянов попросил увести женщину и оглянулся в поисках чайника.
– Я бы выпил кофе, – сказал он, – после таких откровений надо прийти в себя. Но маманя-то какова! Так просто взять и убить невестку просто за то, что та умнее. Я, по этой логике, должен был в школе половину одноклассников поубивать.
– Только в школе? – улыбнулась я.
– Поиздевайся еще! – Кирьянов издал короткий смешок. – Ты когда-нибудь сталкивалась с чем-нибудь подобным?
– Ты смотришь на дело слишком просто. Знаешь, что такое эмоциональное насилие?
– Ну, не убивать же только потому, что «жи-ши-пиши с буквой и».
– Я не оправдываю эту женщину. Просто говорю, что понимаю, почему она сорвалась.
Кирьянов наконец нашел банку растворимого кофе на полке в шкафчике и налил кипятка в толстую керамическую кружку с надписью: «Увидимся в «Раю». Интересно, те, кто заказывал товары с символикой, действительно не видели комичную двусмысленность этой фразы или просто были идиотами?
– Что дальше?
– Дальше сложнее, – вздохнула я, – веди всех троих.
Генерал выглядел печальным, но спокойным. В отличие от своих друзей, которые были напряженно-испуганными, он, похоже, был рад, что все закончилось.
На родителей Виктории действительно было тяжело смотреть. Опухшие от слез лица, неуверенные движения, обреченность в глазах – они были похожи на загнанных в угол зверей. На миг мне стало жаль обоих, но я напомнила себе, что эта парочка все-таки убила человека, а я присутствую здесь не в качестве сочувствующего человека, а, скорее, бесстрастного исследователя.
Поделиться книгой: