Пять времен года

Когда пришло время сменить бобину, в зале зажгли тусклую подсветку, и люди продолжали перешептываться в полутьме, но тут кто-то вошел и сел перед Молхо — молодая женщина, которая сказала ему шепотом: «Бен-Яиш звонил снова. Он добрался до Кирьят-Шмона». — «Кирьят-Шмона?» — усмехнулся Молхо. «Да, у него оказалась попутка прямо туда, но он попытается еще этой ночью вернуться в поселок. Вам не стоит уезжать». Как будто Молхо мог куда-нибудь уехать в это позднее время!

Фильм окончился в одиннадцать, люди стали вставать, устало потягиваясь и зевая, с полусонными, разочарованными лицами. Молхо поискал взглядом беременную жену индийца — она поднялась на своих коротких кривых ногах, точно большая неуклюжая утка, улыбаясь ему, и он заметил легкое косоглазие в ее глазах. Снаружи сияли звезды и уже взошла луна, но было очень холодно. Он шел за женщиной молча, неся в руке свой портфель и стараясь идти медленно, чтобы не подгонять ее. Зрители не спеша расходились, каждый по своей тропе, и она тоже нашла свою и пошла все быстрее, словно увлекаемая своим огромным животом. «Какая нужна смелость и сила, — подумал Молхо, — чтобы ходить в кино, когда можешь в любую минуту разродиться!» Впрочем, даже если бы она стала рожать прямо сейчас, перед ним, на этой тропе, поздней ночью, ей нечего было опасаться — во многих домах еще горел свет, и поселок словно не собирался спать, скорее наоборот — он будто проснулся к какой-то новой, странной ночной жизни: то тут, то там мелькали силуэты поспешно идущих куда-то людей, многие несли в руках рабочие инструменты, где-то неподалеку послышался звук трактора. Какая-то загадочная и бурная деятельность происходила вокруг него.

В доме индийца тоже еще горел свет, и хозяин, ожидавший их у входа в пижаме прямо поверх брюк, казалось, совсем не удивился, увидев Молхо рядом со своей женой, как будто некий суд уже заранее приговорил гостя снова спать в их семье. Он встретил их очень оживленно и тут же негромким, энергичным шепотом поинтересовался, голоден ли Молхо, однако тот не хотел затруднять хозяев и согласился только разделить с ним стакан вина — сейчас, среди разбросанных повсюду книг, индиец показался ему человеком незаурядной интеллигентности. «Ваш Бен-Яиш уже на пути сюда, — сказал Молхо, — все только об этом и говорят». И индиец кивнул, хотя не видно было, чтобы местонахождение Бен-Яиша так уж занимало его в этот полночный час. Его жена достала свежее белье и освободила диван в гостиной, а сам хозяин, направившись в детскую комнату, осторожно поднял спящую девочку с постели и понес ее на руках, точно большую спящую птицу из слоновой кости, со сложенными крыльями, и Молхо бросился ему на помощь, поддержал ее тельце, ощутил его сонное тепло, увидел, что она вдруг открыла большие дремотные глаза, без очков, и посмотрела на него, и почувствовал, что вся его душа открывается навстречу этому ребенку. Тем временем мать перенесла постель девочки на диван, отец уложил ее там и укрыл, а на освободившейся кровати в детской разостлали свежие простыни и принесли туда наволочку и полотенце. И Молхо счастливо пробормотал: «Что делать, этот ваш Бен-Яиш всех нас запутал…»

Дверь детской закрылась. Окна и жалюзи были закрыты тоже. Постель девочки все еще хранила тепло ее сна. Он положил портфель на стол. На столе были разбросаны школьные тетрадки и книги. Ее очки лежали на них, открытые, и Молхо осторожно, с какой-то непонятной жалостью отодвинул их. Он все еще колебался, надеть захваченную из дому пижаму или просто снять брюки и лечь в трусах, но потом решил, что если не наденет пижаму, то с непривычки вообще не сумеет заснуть. «Ну вот, — с удивлением подумал он, — жена избегала ночевать в чужих домах, а теперь, едва она умерла, я уже второй раз ночую в этом доме…» В дверь постучали, он открыл, и беременная женщина протянула ему вторую подушку — ее глаза были опущены, как будто ей было неловко видеть чужого человека в пижаме. Молхо снова сказал шепотом: «Я понимаю, что ужасно стесняю вас, но что мне делать — он меня совсем заморочил». Она вышла, и он медленно лег, почему-то не чувствуя ни малейшей усталости, и подумал, что теперь не уснет, — перед ним плыли кадры из фильма, пахнущие куриным пометом, перемежаясь с воспоминанием о том, как беременная женщина идет в свете луны по залатанной асфальтовой тропке, переваливаясь, как утка, на своих коротких ножках, и с размышлениями об одинокой корове, спящей по соседству в коровнике, и с горькими думами о своей сексуальной обреченности, и с теплым ощущением маленького девичьего тельца, которое несут на руках, как птицу, таящую под крыльями золотое зерно чистейшего желания. И он начал яростно спорить со своим вечным призраком. «Почему именно здесь? — с горечью вопрошал он ее. — Чего ты хочешь от меня? С чего ты взяла, что я тебя убил?» Но он знал, что уже никогда не получит ответа, и тишина вокруг него уже навсегда останется абсолютной, потому что прошли те дни, когда рядом с ним всегда был человек, который знал и понимал его, даже на расстоянии, — даже когда он звонил с работы, она угадывала его мысли, его настроение. И вот сейчас он волен делать все, что ему придет в голову, и он поднялся, босой, в темноте, осторожно, одними кончиками пальцев, поднял со стола ее очки, посмотрел на них и вдруг поцеловал, согревая губами толстые линзы, увлажняя их своим дыханием, потом протер, так же бережно положил на место и, неожиданно почувствовав себя совершенно выжатым, снова лег, слыша за окном верещанье сверчков и далекое тарахтенье трактора, приготовившись к бессонной ночи, — и вопреки ожиданиям заснул и проснулся пять часов спустя, сначала не понимая, кто он, не ощущая под собой постели, не зная, где он, проснулся ли вообще, удивляясь, что сумел уснуть, что одолел еще одну ночь, но потом, как в далекие дни армейской службы, спохватившись, вскочил, быстро оделся, застелил постель, натянул туфли, спрятал свои вещи в портфель, открыл окно и выпрыгнул наружу, сразу оказавшись в мутном мире, наполненном рассеянным светом и душными испарениями, тянувшимися к далекой горе, — мире, готовящемся к рассвету, — и там, возле стены коровника, дрожа от холода, долго с наслаждением освобождался от накопившейся за ночь жидкости, потом вошел внутрь коровника, увидел корову, которая стояла без сна, как будто ожидая его, и, подойдя к ней, любовно постучал ее по твердому лбу, словно хотел удостовериться в ее бесчувственности, загнул ей уши, как два твердых куска картона, и вышел наружу, все с тем же своим портфелем в руках, заметив, что солнечный диск уже показался над холмом, словно выпрыгнув из-за дома Бен-Яиша, в котором, как он только сейчас увидел, все окна были открыты настежь.

Он торопливо подошел к дому, заглянул в одно из окон, увидел там человека, лежащего на кровати под несколькими одеялами, вошел и грубо, бесцеремонно растолкал спящего. Наконец-то перед ним был неуловимый Бен-Яиш — молодой парень в плотной фланелевой пижаме, действительно больше похожий на студента, чем на руководителя местного совета. Бен-Яиш с трудом разлепил заспанные глаза, заморгал, увидев наклонившегося над ним незнакомого человека, потом улыбнулся виноватой улыбкой: «Это вы? Я ужасно сожалею. Пожалуйста, извините меня». Молхо весело склонился к нему: «Да уж, ничего не скажешь, вы меня совсем заморочили». Но Бен-Яиш перебил его, он уже не мог остановиться: «Нет-нет, вы должны меня извинить, ради Бога! Эго я виноват. Произошла ужасная путаница. Я ведь вчера ездил к вам в Хайфу. А потом не мог выбраться оттуда ночью. Но почему вы не спали у меня, ведь я сказал секретарше, чтобы она дала вам ключи? И велел ей показать вам наши бухгалтерские книги. Поверьте, вы ошибаетесь в своих подозрениях, я вам это докажу! Да, мне уже сказали, что вы искали нашу новую дорогу и новый парк, но я вам все покажу, все планы, и проекты, и документы, вы все увидите! Просто тут у нас было несколько безработных, у которых кончился срок выдачи пособия, и им нужно было помочь, и поэтому мы перевели им немного денег в счет бюджета будущего года, но в конце концов мы все сбалансируем, клянусь вам, мы ни в чем не нарушим рамки бюджета, вы увидите сами! Но только, может быть, вы поможете нам оформить эти бумаги? Подскажете, что можно утвердить и как это все представить? У меня ведь совершенно нет опыта, а это все так сложно: нам дают деньги только на развитие, но люди не могут жить без денег, а если они умрут, то ведь никакое развитие не нужно, разве я не прав?»

Молхо молча сидел возле него и слушал, не возмущаясь и не раздражаясь, уже наполовину побежденный, наполовину смирившийся, и душа его постепенно наполнялась симпатией к этому молодому парню с лицом, еще припухшим от сна и покрытым давно не бритой щетиной, с такими горящими, увлеченными глазами. Он понимал, что не в силах даже упрекнуть его, тем более сейчас, при свете этой радостной зари, после того, как он уже увидел и узнал всех этих его людей, и впрямь достойных глубокого сочувствия. Он подождал, пока Бен-Яиш оделся, они выпили кофе, и он вышел следом за ним в прохладное, прозрачное утро, слегка дрожа от возбуждения, — они отправились на окраину поселка, где Молхо торжественно показали наспех воткнутые в землю — очевидно, минувшей ночью — саженцы кустиков и деревьев, которые должны были изображать заложенный здесь парк, — оттуда его повели на другой конец, к свежим кучам песка и щебня, сброшенным с трактора на одну из проселочных дорог, пересекавших поселок, где на сильном огне стояла черная бочка с кипящим асфальтом, а рядом с ней — дорожный каток, старый, раскрашенный зеленой краской, вроде тех, что так волновали его воображение в детстве. Их всюду встречали дружелюбно улыбавшиеся местные люди, которые выжидательно и доверчиво смотрели на Молхо, а Бен-Яиш все говорил и говорил, и развертывал чертежи, и показывал планы, и размахивал бумагами, и умоляющим голосом просил: «Вы только объясните мне, как это все записать в таком виде, чтобы не вызвать незаслуженных подозрений, чтобы не было лишних неприятностей, потому что нам вполне достаточно тех, что мы уже имеем». Наконец Молхо остановился, и раскрыл свой портфель, и сказал, что сейчас он ему все объяснит.

12

Они проработали все утро, в уже знакомом ему школьном кабинете, под звуки детского хора, который разучивал в соседнем помещении весенние пасхальные песни, — видимо, в преддверии какого-то концерта. Нельзя было не признать, что секретарша, она же учительница пения, была женщиной энергичной во всех отношениях, потому что голоса, вырывавшиеся в коридор, казалось, овладевав ли всем школьным пространством, до самого последнего уголка, заодно весьма вдохновляя Молхо на поиски все новых путей улучшения отчетов Бен-Яиша и заполнения пробелов в его финансовой документации. К одиннадцати утра они закончили свою работу, и Молхо понял, что может наконец распрощаться с Бен-Яишем, и с поселком, и со всеми его жителями, но перед тем, как покинуть школу, неожиданно попросил секретаршу позвать маленькую балерину из пятого класса — он должен о чем-то с ней поговорить, — ее привели к нему прямо с занятий, и он, напустив на себя строгий вил. велел ей обязательно передать отцу и матери его глубокую благодарность за их гостеприимство. Она стояла перед ним в школьном коридоре, худенькая, смуглая и серьезная, снова в своем балетном трико и больших странных очках, кивала головой в знак понимания, и он чувствовал огромную жалость к этому очаровательному ребенку, потому что ясно знал теперь, что вскоре ее ожидают тяжелые времена, — слезы невольно выступили на его глазах, и, наклонившись над ней, он обнял ее, расцеловал и шепнул тихо, так, чтобы слышала только она: «Ты замечательная девочка. Я тебя никогда не забуду. Кого ты больше хочешь — братика или сестричку?» — «Кто родится», — заученно ответила она, как будто повторяя чужие слова.

Время близилось к двенадцати, и его предупредили, что, если он не хочет застрять здесь на всю субботу, ему лучше поторопиться, потому что в пятницу последний автобус уходит раньше обычного. Автобус был рейсовый и добрых два с половиною часа трясся по проселочным дорогам, исколесив по пути, казалось, всю Галилею и останавливаясь чуть не в каждом поселке и деревне, и, когда он прибыл в Хайфу, приближение субботнего покоя уже было разлито в воздухе, хотя до вечера было еще далеко. Дома он, к своему удивлению, обнаружил всех трех своих детей, которые весело расправлялись с обедом в кухне: дочь все еще была в офицерской форме, а студент казался спокойным и довольным после того, как этим утром сдал последний экзамен. «Ты здорово загорел, — сказали они хором, — тебе идет!» Он рассказал им о поселке, о тамошних индийцах и даже немного о девочке в очках и балетной форме, потом заглянул в кастрюли, сурово оглядел стол и потребовал от студента, чтобы тот немедленно вымыл посуду, а сам отправился в ванную, принял душ, побрился и пошел прилечь, усталый и вымотанный, но тоже очень довольный, как бывало в прошлом, когда возвращался с долгой резервистской службы.

Когда он проснулся, стоял теплый весенний вечер. Дети снова были на кухне, и он упрекнул их: «Вы что, забыли? Сегодня же суббота». Но они сообщили, что бабушка только что звонила, она сегодня не придет к ужину, потому что у нее свои гости — ее русская подруга с дочерью. Объяснение его не удовлетворило. «Ну и что? — сказал он. — С бабушкой или без бабушки, а субботний стол нужно накрыть. Что это вы?» — и, прервав их трапезу, потребовал перенести ужин за субботний стол в салоне и даже зажечь свечи.

Чуть позже позвонили знакомые, которые уже давно ему не звонили, — не сможет ли он прийти к ним сегодня вечером, у них собирается компания? — и Молхо обрадовался, потому что его давно беспокоило молчание всех друзей и знакомых, ему казалось, что его уже начали понемногу забывать, и хотя он знал, что друзья и раньше принимали его, скорее, из-за жены, потому что сам он был никудышным собеседником, слишком скучным и утомительным, но тем не менее считал, что они и ему обязаны какой-то толикой внимания — по крайней мере из уважения к покойной.

Он переоделся и отправился в гости. У знакомых собрались несколько пар, часть из них он знал по предыдущим встречам, но были и незнакомые, в частности толстая раскрашенная женщина, рядом с которой его немедленно усадили. Она жадно смотрела на него влажными коровьими глазами и совсем ему не понравилась. Оказалось, что она разведена и специально приехала из Тель-Авива. Видимо, ей уже многое о нем рассказали, потому что она задавала очень уж назойливые вопросы. Вначале ее внимание его позабавило, но она быстро ему надоела, он стал отвечать коротко и сухо, а потом и вовсе погрузился в обиженное молчание. В конце концов она поинтересовалась, бывает ли он в Тель-Авиве, и он ответил: «В последнее время почти не бываю — бензин уж очень подорожал». Она покраснела и заметила: «Но ведь можно и автобусом». — «Да, — сказал он не очень любезно, — я знаю, я как раз сегодня ехал автобусом три часа из Галилеи в Хайфу, теперь мне этого хватит на всю оставшуюся жизнь». Сидевшие рядом люди, которые напряженно прислушивались к их беседе, натянуто засмеялись, и Молхо почувствовал, что хозяйка сердится на него, и вдруг испугался, что они окончательно разочаруются в нем и махнут на него рукой.

В субботу он встал рано, но воздух уже пылал. Он натянул старую рубаху и штаны, закрутил белье в стиральной машине, потом спустился помыть «ситроен» и перекопать свой крошечный садик. В десять он позвонил теще, но та не отвечала, и дежурная тоже не знала ничего. Он сел подсчитать свои галилейские расходы, но сколько ни приписывал, итог получался оскорбительно ничтожным, и он от досады порвал все бумажки, снова отправился к стиральной машине, вынул и развесил белье, потом убрал в кладовке, выбросив старые банки с давно засохшей краской, решил было пойти под душ, но ему жалко было сбрасывать рабочую одежду, и он стал думать, что еще можно было бы сделать, но ничего не придумал и позвал младшего сына спуститься в вади. Они уже много лет не ходили туда вместе. Но мальчику было лень подниматься, и Молхо сначала расхотелось идти самому, но он тут же одернул себя, надел старые ботинки и решительно вышел из дома. Он начал спускаться по знакомой тропе, удивляясь, как быстро пожелтела молодая весенняя трава; сама тропа была завалена обрезками досок и обломками разрушенных стен, мешками с цементом, ржавыми баками для нагрева воды, в одном месте валялась даже старая, но целехонькая стиральная машина — убедительное свидетельство растущего благосостояния его соседей, — но чем глубже он спускался, тем больше природа брала свое, становясь такой, как обычно, — молчаливой, непокорной, упрямо и бурно рвущейся к жизни, — и вскоре уже полная тишина нависла над узкой извилистой дорожкой, которая теперь временами почти исчезала в густых зарослях. Залив и стоящие над ущельем дома скрылись из виду, заслоненные диким кустарником, ему казалось, что он попал в непроходимые джунгли, и его сердце забилось чаще. Он остановился, подумал было, не вернуться ли обратно — подниматься, наверно, будет тяжело, — но, прислушавшись к себе, понял, что сил у него хватит, в последние дни он даже почему-то чувствовал себя сильнее, чем прежде, и пошел дальше, пока не добрался до самого дна ущелья, где после зимних дождей вырос великолепный ворсистый ковер вьющихся растений, так и манивший поваляться на нем, — но Молхо удержался от соблазна, увидев, что земля под этим тонким зеленым слоем вся усеяна снесенными водой обломками — в одном месте белели даже кости какого-то околевшего животного. Через несколько шагов он снова увидел море и решил не возвращаться, а пойти наверх по противоположному склону, почти лишенному растительности, — там он мог выйти на западный Кармель и позвонить домой кому-нибудь из детей, чтобы подъехали за ним на машине. Идя вдоль вади, он наткнулся на трех женщин, которые весело пили чай, сидя на толстом коричневом одеяле, улыбнулся им и даже обменялся несколькими словами, потом пошел дальше и начал взбираться вдоль голого склона по другой тропе, круто поднимавшейся к стене жилых домов, венчавшей вершину невысокого холма. Солнце уже жарило вовсю, и подъем по этому незнакомому и очень крутому пути был утомителен, тем более что в самом конце тропа оказалась перегороженной проволочным забором, отделявшим двор первого дома от вади. Он с трудом преодолел заграждение, расплатившись за это порванными штанами и глубокой царапиной на ноге и сожалея, что затеял эту авантюру, — грязный и усталый, с пересохшим горлом и с разодранными штанами, он выбрался наконец на маленькую горбатую улочку, где увидел синагогу, откуда степенно выходили люди в кипах, — но никакого признака телефона-автомата. У него созрел план — сейчас он доберется до дома престарелых, незаметно прошмыгнет в комнату тещи, а уж там что-нибудь придумает.

Наклонив голову, он прошел через большую стеклянную дверь в начищенный до блеска вестибюль, где толпились старики в темных субботних костюмах, — они приветливо оглядывались на стеснительно пробиравшегося по коридору человека в рваной грязной одежде, очевидно принимая его за пришедшего что-то чинить рабочего и с удовлетворением отмечая, что это еврей, а не араб, — вошел в солидный, тяжеловесный, медленно ползущий лифт, поднялся на девятый этаж и постучался в дверь тещи. Ответа не было. Он попробовал повернуть ручку — дверь открылась, он вошел и с изумлением увидел, что обычно аккуратная комната теперь пребывает в полном беспорядке — на полу валяется открытый чемодан, на стуле висит брошенное наспех женское платье, на перилах маленького балкона лежат выложенные для проветривания подушки и перины, — и не успел оправиться от потрясения, как из-под простыней, лежавших на большой тещиной кровати, поднялась незнакомая ему женщина в просторной фланелевой пижаме — низкорослая, плотно сбитая, лет тридцати пяти, с большими, горящими глазами. Он тут же понял, что это дочь тещиной приятельницы — та, что, по рассказам тещи, доставляла ее подруге большие неприятности, потому что никак не могла прижиться в центре абсорбции и хотела вернуться обратно в Россию. Сначала ему показалось, что она в страхе, едва ли не в истерике от его неожиданного появления: нежилась себе в постели старухи и вдруг такое вторжение! — но потом он понял, что она, кажется, просто пьяна. «В такое время, летом, с утра?!»— поразился он, почувствовав весьма явственный запах спиртного. Оказалось, что эта русская почти не знает иврита, не говоря уже об английском или французском, — она лепетала что-то невразумительное, сама смеялась над собой и вообще показалась Молхо какой-то неестественно возбужденной.

За окном безмятежно сияло яркое синее небо, а эти двое, в комнате, никак не могли найти общий язык — он все пытался объяснить ей, кто он, а она пыталась объяснить ему, где находится хозяйка комнаты, не переставая при этом хихикать по поводу каждого ивритского слова, которое ей удавалось выдавить из себя, как будто каждое из них было чем-то невероятно остроумным. Однако в конце концов она отчаялась и, выведя его на балкон, ткнула пальцем вниз, где на траве позади здания, в нескольких шагах от небольшого бассейна, окруженного цветущими розами, загорали на цветастом одеяле его теща и ее подруга. Он кивнул, подумал было зайти в туалет, чтобы глотнуть воды из-под крана и утолить жажду, но тут же передумал, ему хотелось побыстрее покинуть эту пьяную женщину, он торопливо вышел в коридор, вернулся в лифт, но не спустился сразу донизу, а сначала остановился на пятом этаже, где располагалось отделение для больных, — там царила обычная торжественная тишина, только двери в палаты были настежь открыты из-за внезапно нагрянувшей жары и видны были суровые старцы, молча восседавшие у постелей своих умирающих родственников, листая пятничные газеты, — у него защемило сердце, когда он увидел такую знакомую ему обстановку, все эти прозрачные пластиковые мешочки капельниц, серые кислородные баллоны, кресла на колесах, на мгновение ему захотелось снова сесть рядом с каким-нибудь умирающим и тоже посидеть — молча, отдыхая, прикрыв глаза, — но тут одна из сестер заметила его и торопливо поднялась, как будто желая загородить ему вход, и тогда он приподнял порванную штанину и показал ей свою царапину. «Я зять госпожи Штаркман, — объяснил он шепотом, — я подумал, что вы сумеете оказать мне первую помощь». И она тут же завела его в маленькую, залитую солнцем амбулаторию, где ему продезинфицировали рану, посыпали ее каким-то теплым желтым порошком, напоминавшим пыльцу весеннего цветения, и даже перевязали большим бинтом — чувствовалось, что им доставляет удовольствие, в порядке исключения, возиться с простенькой царапиной здорового человека, — а сам он тем временем скользил наметанным взглядом по окружающим медицинским приборам, с удовлетворением убеждаясь, что в меру ограниченности своих материальных средств он тоже сумел обеспечить свою жену самым современным уходом.

Твердо ступая на перебинтованную ногу, он спустился обратно в вестибюль, отчетливо ощущая, что лето, подкравшееся, как всегда, незаметно и неожиданно, так и окружает его жарой, рвущейся изо всех окон, и, выйдя на заднюю лужайку, прошел, выпрямив спину, упругим и сильным шагом, прямо к двум старым женщинам, устроившимся на одеяле в углу возле бассейна, растроганно заметив, что жара совсем сморила его старенькую тещу, которая дремала, лежа в легком домашнем халате, бесстыдно расслабившись в летней нирване и широко раскинув венозные ноги, а ее русская подруга, склонив белую голову, в которой сверкали остатки золотистых нитей, сидит молча, явно напуганная этим неожиданно и непривычно палящим солнцем, и охраняет сон и покой своей подруги. Увидев Молхо, она тут же поднялась, встретив его своим обычным, легким и странным полупоклоном, и на этот раз даже представилась: «Стася», — с готовностью заговорив с ним на вполне приличном иврите. Он шепотом, чтобы не разбудить спящую, хотя и немного обеспокоенный ее подозрительно глубоким сном, объяснил ей, что с ним случилось, где он был и почему вдруг появился у них, с некоторой даже гордостью показав ей свежую повязку на ноге, рассказал о встрече с ее дочерью там, наверху, и спросил, почему эта молодая женщина никак не может прижиться в стране, но тут теща приоткрыла глаза, видимо услышав сквозь сон голос зятя, с удивлением посмотрела на него, и в ее серых от старости, размягченных солнцем глазах появилась какая-то насмешливая искра. Он повторил ей свой рассказ и снова продемонстрировал повязку, но она, казалось, не слушала, и тогда он стал рассказывать ей о внуках и внучке и увидел, что она едва держит глаза, расслабленная дремотой и зноем, еще немного — и совсем растает на солнце, — и его сердце вдруг сжалось при мысли, что эта старая женщина так спокойно наслаждается жизнью, лежа у бассейна под ярко-синим субботним небом, как будто уже совсем забыла о смерти своей единственной дочери.

13

Следующий день он начал с того, что сходил в канцелярию начальника отдела и записался на прием. В десять его вызвали, он вошел в кабинет и сразу же выложил на стал папку с отчетом, причем так торжественно и серьезно, что даже немного удивил чуравшегося формальностей начальника. «Ну вот я побывал там дважды, даже ночевал одну ночь, ходил повсюду, проверил все, что возможно, хотя, разумеется, не стану утверждать, что выяснил все до последней мелочи, — тем не менее, кое-что повидал, и у меня сложилось такое впечатление, что дела там запущены, но коррупцией и подлогами не пахнет. Так мне, во всяком случае, кажется. Дорогу действительно прокладывают, и парк действительно сажают, правда без трактора, но вместо него работает дорожный каток. Я немного помог им организовать отчетность и заставил их разбить весь отчет на подразделы и к каждому приложить квитанции. Они вскоре подадут его нам, и я думаю, что мы сможем представить его государственному контролеру. Он, конечно, может копнуть поглубже и найти что-нибудь скрытое, на то его служба и существует, но с нашей, финансовой, стороны тут все в порядке. Впрочем, решение, разумеется, за вами».

Начальник задал несколько вопросов, полистал бумаги и так горячо поблагодарил Молхо, как будто тот совершил некий героический поступок, потом снова поинтересовался, как у него дела дома и как поживает та старая дама, которую он все еще не забыл, и Молхо уже полагал, что этим дело закончилось, но к концу дня его снова вызвали в кабинет начальника, и тут сердце его сразу забилось чаще, потому что в углу кабинета, в кресле, сидела его юридическая советница — скрестив ноги, в легком вязаном платье, в туфлях на высоких каблуках, с бледным лицом и открытыми руками, медленно листая фотокопии документов, которые он подал утром начальнику, и ему вдруг стало всерьез страшновато, что вот теперь-то она наконец отомстит ему за то, что он не переспал с ней там, в Берлине. Ну что бы ему было хоть попробовать поцеловать эти тяжелые белые руки — ведь руки как руки, вполне заслуживали небольшого сострадания! Она кивнула ему, он заметил, как по ее лицу скользнула легкая презрительная улыбка, и ощутил сквозившую в ее взгляде холодность, которая, казалось, говорила, что она окончательно списала его со счета и нисколько об этом не жалеет. Ему предложили сесть и ответить на возникшие у нее вопросы, что он и постарался сделать наилучшим образом. Да, дорогу уже начали прокладывать, он видел это своими глазами; да, и этот парк или сад тоже — он сам видел маленькие саженцы, хотя так и не понял, зачем им этот парк, ведь природа там замечательна сама по себе, но в конце концов это их право решать, а трактор, как он уже докладывал, это не совсем трактор, а дорожный каток, купленный, правда, из вторых рук, но вполне реальный, и документ о покупке и владении на имя местного совета приложен к отчету. Да, это молодой парень, очень увлеченный, но несколько неорганизованный, этот Бен-Яиш, он действительно перевел авансы своим безработным, не вполне правильно их оформив, но так поступали и во многих других местах, и министерство никогда не придиралось к таким мелочам, а в Зруа действительно тяжелое положение. Она так и сверлила его глазами. Он заметил, что ее веснушки побледнели на ярком солнце, и подумал — интересно, она все еще ездит за границу слушать оперы? Что до него, то за последние два месяца он ни разу не вспоминал о музыке, — но, и размышляя о ней и о себе, он все время продолжал сидеть, уважительно наклонив голову, осторожно выбирая слова, и старался, как мог, выгородить Бен-Яиша. Начальник сидел молча, слушал, но не вмешивался в их разговор. «Итак, вы полагаете, что там все в порядке? Нет никаких нарушений? И у вас не возникло никаких вопросов?» Она насмешливо перебивала его, как будто уже заранее отчаялась добиться вразумительного ответа. «Я не сказал этого, — терпеливо объяснял он. — Ведь я не мог проверить все до последней мелочи, хотя провел там два дня». — «Да, разумеется, вы не могли проверить все до последней мелочи, — повторила она его последние слова. — Никто и не ожидал от вас этого», — и с каким-то непонятным раздражением стала снова листать документы. Но начальник, казалось, был на стороне Молхо — он взял со стола оставленную утром папку, тоже открыл ее и незаметно, ободряюще подмигнул ему, — и Молхо вдруг почувствовал, что весь страх разом покинул его, он свободно поднялся с кресла, как будто ему больше нечего было добавить, посмотрел, как они молча листают его материалы, прошел через весь кабинет, подошел к открытому окну и, как будто желая расположить к себе ее или их обоих, громко сказал: «Смотрите-ка, а ведь уже настоящее летнее пекло! — и, сам удивившись звуку своего голоса, разорвавшего тишину кабинета, широким жестом показал за окно: — И опять у нас, по сути, не было весны».

Часть четвертая

ЛЕТО

1

Но из этого первого летнего пекла родилось вскоре второе, куда страшнее, чем то, что было поначалу, «всем летам лето», как его называли: неистовое, пламенное — даже ночи, казалось, пылали. Началось в середине июля — словно чья-то невидимая, но неумолимая рука заслонила весь горизонт сплошной мутно-белесой стеной, и умеренно теплая средиземноморская страна внезапно превратилась в огненную топку. Ветер уже с утра обжигал легкие. Ртуть в градуснике взлетела до упора и как будто застряла там навеки. Даже передачи важнейших новостей открывались теперь сводками погоды. Синоптики стали постоянными гостями на телеэкранах — они уныло и путано пытались объяснить необъяснимое, но в их заискивающих голосах слышались также апокалиптические нотки. И вдобавок ко всему власти выбрали именно это время, чтобы повысить наконец налог на зарубежные поездки, и все, кто надеялся улизнуть от жары за границу, теперь вынуждены были остаться на лето дома. С отчаяния люди толпами ринулись на пляжи, и Молхо тоже завел теперь обычай гулять там после работы, хотя прежде многие годы вообще на море не ходил. Совпало так, что с началом жары он сел на жесточайшую диету, полагая, что чем больше похудеет, тем более широкие романтические перспективы откроются перед ним, и теперь целыми днями питался одними лишь ранними полосатыми арбузами без семечек и каждое утро враждебно разглядывал упрямый указатель напольных весов, который полз вниз со скоростью черепахи. В нем угнездилась неизбывная тихая тоска по всем тем блюдам, которые он не мог себе позволить, а порой даже вынужден был, с сокрушенным сердцем, выбрасывать. Та робкая сексуальность, которая проснулась в нем весной, все еще казалась ему чем-то чужим — она как будто жила с ним рядом, но как бы сама по себе, осторожная, пугливая и застенчивая, словно приблудившаяся к нему бездомная кошка благородных сиамских кровей, лишь время от времени лаская его бедра своим твердым бархатистым хвостом. «И верно, пора уже», — сказал он себе и начал внимательней присматриваться к встречным женщинам, уже не торопясь, как бывало, побыстрее пройти мимо. Чаще всего они не нравились ему. Они казались слишком потными и усталыми — не женщины, а сплошные изъяны. Но иногда его глаз выхватывал какие-то до боли привлекательные детали. На пляже, проходя между лежащими на песке телами, он высматривал молодых матерей, обремененных малолетними детьми, — беззащитные, усталые и растерянные, они казались ему приятнее, от них исходило какое-то тихое сияние, тогда как одинокие дамы, хотя порой куда более ухоженные, выглядели грубо бесцеремонными в их откровенной жажде покрыть загаром все свои обнаженные прелести. Иногда ему думалось: если бы я мог соединить их по частям — нога от той, волосы от этой, плечо или улыбка еще от какой-нибудь, — мне, возможно, и удалось бы в конце концов собрать из них такую, которую я мог бы попытаться полюбить, — и, подбадривая себя этими мечтаниями, он неторопливо входил в море, которое к вечеру напоминало, скорее, тепленький и солоноватый настой, пересекал линию довольно сильного в это время года прибоя и, наглотавшись пены, выбирался на спокойное и глубокое место и плыл среди таких же, как он, одиночек — преимущественно пожилых, но крепких женщин в купальных шапочках, похожих на шлемы, — иногда неприметно мочился прямо в воду и потом переворачивался на спину и подолгу лежал, безмятежно глядя в небо, где полновластно царило огненное солнце, которое в эти летние дни, казалось, никогда не заходило, а лишь на время затягивалось мглистой белесоватой завесой, и потом медленно-медленно поворачивал обратно к берегу, позволяя высоким волнам вынести его, как бревно, на песок, где он отряхивался, словно возвращаясь к жизни, и снова, даже не вытираясь, принимался бродить по пляжу, словно бы выставляя себя напоказ — вот мое тело, смотрите, вот он я, живой и невредимый, не затронутый смертью, — дайте мне женщину! Он искал знакомых и без труда находил их, все они были в эту жаркую летнюю пору тут, на пляже — бывшие соседи, друзья жены, врачи и медсестры больницы, сотрудники по министерству, — и потом стоял над ними, поглаживая себе грудь, и заводил нескончаемые пустые разговоры, обычно начиная с жуткой жары и всякого рода предположений о том, как это могло случиться, что из просто лета родилось такое вот страшное лето, и те, лежа на песке, смотрели на него с легкой улыбкой, а иногда, напротив, с раздражением, как будто подозревая, что вовсе не жара привела его на этот пляж, а неподвластная рассудку похоть, и иногда лениво расспрашивали о детях, а те, кто знал тещу, интересовались и ею, дивясь тому, что она все еще держится, как будто смерть дочери должна была давно свалить и ее. Порой, словно желая его утешить, ему рассказывали о других случаях рака среди общих знакомых, об уже умерших или лежащих при смерти людях, которых он и сам знал частично, потому что видел, как они испуганно входили в онкологическое отделение больницы в первые дни своей болезни, исчезая в боковых дверях, — и он стоял, рассеянно прислушиваясь к словам собеседников, глядя на восток, на хребет Кармеля, над которым с самого начала лета, с первых летних пожаров, стояло облако сероватого дыма, и ясно понимал, что все эти люди никак не могут решить, то ли он несчастен, то ли, напротив, счастлив, что у него умерла жена, и всё пытаются уточнить, когда же это случилось, и удивляются, услышав, что меньше года назад. Но, как правило, им быстро надоедало с ним разговаривать, и он тонко чувствовал этот миг и сразу же замыкался, уходил в себя, поворачивался, шел к своему месту, вытирался, одевался и возвращался домой, в беспощадно нескончаемый и беспощадно слепящий вечер, к такому же нескончаемому первому тому «Анны Карениной», который он уже несколько раз готов был бросить, если бы не просьба дочери, уехавшей после демобилизации в длительное путешествие по Европе и заклинавшей его перед отъездом: «Не сдавайся, отец. Это хорошая книга, по большому счету хорошая. Постарайся ее дочитать».

Но в начале августа то страшное лето, которое родилось из обычного, в свою очередь породило еще более жуткое чудовище — воистину дьявольское, добела раскаленное адово отродье, — и воздух над городом окончательно застыл, солнце разлилось разбитым желтком на горизонте, а небо затянулось жуткими языками сине-фиолетового пламени, скрывшими всю Вселенную. Черные эфиопские евреи, недавно иммигрировавшие в страну, перекрыли главные дороги в своих маршах протеста, и чернота их гладких сверкающих тел словно бы еще больше усилила и подчеркнула жару лета. «Как хорошо, что ты уже умерла, — шептал Молхо каждое утро, просыпаясь с треснувшими от жары губами. — По крайней мере, от этих мук ты избавилась». По радио и в газетах писали о каких-то загадочных взрывах на Солнце, но почему-то в Европе шли дожди, и теперь синоптики объясняли обрушившийся на страну пламенеющий ужас упрямым очагом высокого давления, застрявшим на границе между Турцией и Ираном, — они показывали схемы и диаграммы, на которых этот очаг выглядел чем-то вроде бесформенной амебы, — этакое уродливое одноклеточное существо, таинственная и простая форма которого вызывала у Молхо странное ощущение, будто это загадочное и примитивное существо каким-то образом связано с его женой: не может ли быть, почему-то думалось ему, что эта амеба — последний прощальный привет, который его жена посылает ему из глубин Вселенной, на своем мучительном пути к полному небытию, — и тайный страх наполнял его душу каждый раз, когда он видел на экране ту странную абстрактную кляксу, что когда-то была живой и теплой женщиной.

2

В одну из таких ночей он проснулся — в домах напротив тоже горел свет, потому что люди не могли уснуть из-за жары, — вышел на балкон, увидел мутный, блеклый оранжевый ореол, окружавший луну, и снова подумал, теперь уже не со страхом, а с глубокой печалью, о своей жене, превратившейся в абстрактную кляксу, в одинокое одноклеточное, которое из последних сил сохраняет в себе искорку ее сознания. Мысль о том, что еще немного — и эта одинокая клетка растворится и исчезнет в глубоких и темных просторах, заставила его вздрогнуть. «Надо влюбиться, — резко и отчетливо подумалось ему, — надо непременно влюбиться, только так можно одолеть тоску, которая впустую терзает меня, только так можно победить то безволие, которое охватывает меня всякий раз, когда я хочу подойти к женщине». Он вернулся в кровать, а утром, проснувшись, позвонил, как обычно, матери, и она — тоже как обычно — стала жаловаться на жару: у них, в Иерусалиме, еще жарче, убеждала она его и вдруг выразила желание приехать к нему и пожить немного у него в доме, может быть, он возьмет ее ненадолго на море? Он испуганно начал ее отговаривать — здесь очень влажно, ты не сможешь уснуть, в Иерусалиме хотя бы ночью есть чем дышать, может быть, лучше купить тебе кондиционер? Он готов приехать и помочь ей выбрать. Но мать наотрез отказалась от кондиционера: все, что ей хочется, это приехать и пожить несколько дней у него в доме, — и он понял, что ее не остановить, и в конце недели извлек ее, усталую, потную и задыхающуюся, из иерусалимского такси, которое доставило ее прямиком к его дому, и помог ей развесить свои платья в бывшей комнате старшего сына, а потом молча сидел напротив нее, на балконе, лицом к морю. Тем же вечером, стоя между двумя старухами, матерью и тещей, он угрюмо пробормотал обычное субботнее благословение вина и хлеба, на этот раз посвятив его своей матери, которая конечно же привезла с собой приготовленные дома мясные котлеты и не закрывала рот ни на секунду, пользуясь долготерпением тещи, которая слушала ее с тем же изумлением, что и ее покойная дочь, и с той же скрытой насмешкой. В конце концов, однако, тяжелая хайфская влажность оказалась сильнее, и побежденная ею мать удалилась в отведенную ей комнату, откуда вскоре послышалось ее легкое похрапывание. На следующий день, вернувшись с работы, он вывез ее к морю и посадил в маленьком шезлонге в относительно малолюдном месте, между двумя пляжами, чтобы укрыть от чужой толпы. Она осталась там сидеть, погрузив в песок короткие босые ноги, большая, грузная, непривычно накрашенная для пляжа, а он, как обычно, пошел искупаться, погулял вверх и вниз по берегу, а ближе к закату, когда пляж начал пустеть, вернулся, сел возле нее, рассеянно и лениво прокапывая в песке под шезлонгом длинный мокрый туннель и вполуха слушая запутанный поток ее финансовых жалоб, рассказов о детстве в Старом городе, воспоминаний о его умершем отце, сплетен обо всех ее соседках и приятельницах, и об их детях, и о детях этих детей, и обо всех случайно встреченных ею людях, которые расспрашивали ее о нем, о Молхо, — ему было приятно услышать, что она все время старается поддерживать в родном городе интерес к его персоне, и ведь явно небезрезультатно — именно оттуда, из Иерусалима, в последнее время стали доходить до него какие-то невнятные и странные сообщения, словно какие-то слабые тени прошлого проснулись там, — бывшие друзья, а то и просто приятели по школе и армии с недавних пор стали вдруг вспоминать о нем и интересоваться, как обстоят его дела, и среди них он впервые за долгие годы с удивлением услышал имя своего бывшего молодежного инструктора Ури. И вот теперь, сидя на берегу моря, у ног матери, обжигаемый солнцем, словно неподвижно припаянным к черте горизонта, он неожиданно для себя узнал, что Ури и его жена Яара действительно проявляют какой-то особенный, повышенный интерес к своему старому, недавно овдовевшему знакомому.

3

«Да мы уже с прошлого лета только то и делаем, что говорим и думаем о тебе», — сказал Ури, слегка прикоснувшись к его руке. «С прошлого лета? — Молхо был тронут — оказывается, о нем думали и вспоминали из такой глубины времен. — Но как это — с прошлого лета? Ведь прошлым летом моя жена была еще жива». — «Да-да, я знаю, — торопливо сказал его бывший молодежный инструктор, — но в Иерусалиме уже тогда говорили, что ее болезнь неизлечима и что она вот-вот умрет». — «Даже в Иерусалиме?» — вздрогнул Молхо. «Да, — откликнулся Ури невесело. — У Иова всегда находятся друзья. Есть люди, которым нравится разносить дурные вести о ближних, даже если они сами толком не знают, о ком идет речь. Знаешь, из тех, кому легче жить, если они знают, что другим худо. Вот и о тебе пошли слухи, о той беде, что выпала на твою долю. Да и твоя мать тоже всем рассказывала, как ты заботишься о своей больной жене, хотя, сказать по правде, не всегда могла внятно объяснить, что именно ты делаешь. Ну и вот так, мало-помалу, до нас доходили разные детали, порой такие, что ты даже представить себе не можешь, — вроде того, что ты решил взять на себя всю тяжесть ухода за ней до самой смерти. И когда мы узнали, что она уже несколько месяцев как умерла, а ты все еще один, я сказал: „Яара, может, это сам Бог послал нам этого человека?! Конечно, мы не знаем, что он за человек сейчас, но ведь когда-то он вроде был в тебя влюблен?“»

Пылал ослепительный субботний полдень. Они стояли на длинных каменных ступенях Иерусалимского театра, вжимаясь в узкую полоску тени, тянувшуюся вдоль закрытых кассовых окошек и театральных объявлений. Жаркая тишина звенела вокруг. На пустынной, добела раскаленной площади перед театром не было ни души. Все жалюзи в элегантных и аристократических каменных домах квартала Тальбие были опущены. Вдали, по краю пригорка, тянулся скромный каменный забор, окружавший резиденцию президента страны, под ними, на крутом спуске, другая стена, высокая, построенная еще в турецкие времена и потемневшая от дряхлости, окружала дом прокаженных, стоявший в пыльной тени чахлой сосновой рощи. Когда Молхо припарковался на стоянке около театра, вышел из машины и глянул на площадь, он сразу же узнал того высокого худого человека, что стремительно метался в тени на верхних ступенях, сжимая в руках черную шляпу. Ури выглядел, как одинокий актер на театральной сцене, лихорадочно дожидающийся выхода напарника, чтобы выплеснуть из себя переполняющий душу текст. Молхо поднимался по ступеням с каким-то праздничным чувством. Чуть наклонив голову, он присматривался к своему бывшему молодежному инструктору, улыбаясь при виде его черных брюк и белой рубашки, — даже став набожным евреем, этот сильный, костистый человек по-прежнему излучал былую уверенность и властность. Ури стоял с непокрытой головой, и черная шляпа, которую он крутил в руках, на первый взгляд показалась Молхо похожей на ковбойскую — с такими же прямыми полями, слегка запыленная. На мгновение она ему даже понравилась. В глубине души он немного опасался этой встречи, страшась, что не узнает Ури в этом чужом, ультрарелигиозном наряде, но теперь, к своему облегчению, сразу ощутил прежнюю близость к человеку, с которым был знаком еще с пятидесятых годов, когда Ури только появился в Иерусалиме, сбежав из какого-то кибуца. Традиционная одежда набожного еврея, густая, с проседью, борода, одинокая нить ритуальной бахромы[17], небрежно свисающая на карман из-под черной полы пиджака, — все это казалось ему сейчас своего рода маскарадным костюмом, под которым скрывался все тот же, ничуть не изменившийся пылкий поклонник Бубера[18], Кьеркегора и Шехтера, вечный искатель подлинного смысла жизни и ее нравственной основы, лишь на время задержавшийся сейчас на очередной — на сей раз религиозной — остановке, «чтобы разобраться и в этой философии», как он сам объяснил уже с неделю назад, разговаривая с Молхо по телефону. В те давние годы в Иерусалиме, будучи выпускником гимназии, Молхо близко знал и глубоко уважал Ури и участвовал во всех проводимых им молодежных мероприятиях, хотя никогда всерьез не входил в ту его, в основном хайфскую, компанию, которая считала своим духовным наставником тамошнего школьного преподавателя иудаизма Шехтера и поэтому звучно называла себя «Союзом шехтерианцев», а состояла главным образом из молодых людей весьма чувствительного душевного склада, даже слегка эксцентричных, а то и просто неуравновешенных. Молхо никогда не считался серьезным кандидатом на вступление в эту группу, еще и потому, в частности, что сам никогда не испытывал особого желания жить той кочевой жизнью, которая вела этих ребят из кибуца в кибуц, где они никак не приживались, и делала их мишенью злобных нападок молодежных движений других партий[19], по мнению которых «шехтерианцы» были убежденными и высокомерными раскольниками, блуждавшими в тумане мистических учений, при этом не упуская, однако, возможности по ходу дела соблазнять самых красивых девиц. У молодежи из Рабочего движения[20] особое негодование вызывало то, что «шехтерианцы» занимались экзистенциальными терзаниями индивидуума, вместо того чтобы посвятить себя интересам коллектива, искали пути возвращения к религии, вместо возвращения к «религии труда»[21], и вдобавок ко всему изучали талмудические и каббалистические трактаты и даже сочиняли собственные причудливые молитвы. В конце концов власти выделили их группе постоянное место жительства в Иодфате, в горах Нижней Галилеи, и они основали там нечто вроде собственной коммуны или кибуца, но с годами, видно, утратили интерес к коллективной жизни, потому что начали уходить один за другим, так что на месте осталось лишь небольшое ядро, а те, что ушли, в том числе и Ури Адлер, который был одним из руководителей группы, по-прежнему кочевали с места на место, продолжая свой духовный поиск.

По всем этим причинам Молхо в общем не особенно удивился, когда получил от Ури довольно странное приглашение, истинный смысл которого он уже заранее смутно угадывал. «Это вполне естественно, — думал он. — Уж если я сам никак не могу до сих пор найти себе подходящую спутницу жизни, не приходится удивляться, если старый друг и добрый товарищ готов, что называется, испечь мне такую женщину — прямо в раскаленной духовке этого проклятого лета», — и он дружелюбно и сильно пожал протянутую ему руку, хотя в душе все еще был несколько недоволен собой за то, что на этот призыв о встрече отозвался со слишком поспешной, как ему казалось, готовностью. «Нет, в самом деле, как ты меня нашел?» — первым делом спросил он, пожимая руку Ури. На что его бывший инструктор, возвращая ему такое же дружелюбное и сильное рукопожатие, как раз и ответил, ни секунды не задумываясь: «Да ведь мы с Яарой уже с прошлого лета только и делаем, что говорим и думаем о тебе».

4

Молхо смущенно хихикнул и снова покраснел, почему-то вдруг почувствовав себя счастливым. Он все еще не мог переварить эту новость. «Неужели я действительно был в нее когда-то влюблен?» — честно старался он припомнить. Ему и саму-то Яару почти не удавалось вспомнить. Как-никак с тех пор прошло тридцать четыре года, и к тому же Яара и тогда по-настоящему не принадлежала к его окружению — она была годом старше, а в их класс пришла только в седьмом, когда осталась на второй год, — высокая, красивая и неразговорчивая светловолосая девочка, которая по-прежнему отставала в занятиях и все перемены проводила с ребятами из своего бывшего класса. Неужели он действительно был в нее влюблен? Впрочем, он тогда то и дело влюблялся в кого-нибудь, хотя все это были робкие и тайные увлечения, он, в сущности, почти заставлял себя влюбляться, лишь бы не оставаться тем единственным сыном в семье, который целиком подчиняется властной матери.

Ури все еще сжимал его руку. «Так она все-таки кончила школу? — спросил Молхо, чувствуя, как каждый очередной жест Ури, его интонации, улыбка, знакомые стремительные и резкие манеры заново воскрешают в нем радостные воспоминания далекого прошлого, как будто между ними не было всех этих долгих лет разлуки. Его лишь слегка удивляло, что Ури хочет зачем-то навязать ему влюбленность в Яару, между тем как ему самому помнилось, что никакой влюбленности не было тогда и в помине. — Неужто я был в нее влюблен? — осторожно переспросил он, немного опасаясь, как бы слишком категорическое отрицание этого факта не отпугнуло собеседника еще до того, как он изложит свои намерения, и потому приготовившись даже, если потребуется, влюбиться в эту Яару ретроактивно, вот сейчас, прямо тут, на этой раскаленной солнцем белой пустынной площади, в окружающем их двоих субботнем безмолвии. — Впрочем, так много лет прошло, — несколько принужденно усмехнулся он, — может, и действительно что-то такое было. Но она ведь была, кажется, старше меня…» — «Всего на год! — пылко перебил его Ури. — Даже меньше. Она родилась в августе, а ты в следующем мае, так что между вами всего несколько месяцев разницы. Ну и потом, вы учились с ней в одном классе, сидели на одной скамье. Ты даже написал ей однажды настоящее любовное письмо. Это было в тот год, когда я стал вашим молодежным инструктором. Может быть, ты и меня забыл?!» — «Нет, что ты! — с жаром возразил Молхо. — Как я мог тебя забыть? Ты нас всех тогда прямо всколыхнул. И потом, все эти слухи, которые ходили тогда о тебе и о той твоей шехтерианской группе…» — «Да, было и это, — сказал Ури польщенно. — Но ты ведь никогда по-настоящему не принадлежал к нашей группе, верно? Да, конечно, я помню, наши идеи тебя не интересовали. Впрочем, и другие идеи тоже. Мне еще помнится, как ты сидел на наших сходняках, — всегда молчал и никогда ни с кем не спорил». — «Да, ты прав, я не такой уж великий спорщик, — признался Молхо, чувствуя, что его всегдашний недостаток неожиданно превращается теперь в скромное достоинство. — Я всегда был больше реалистом, хотя и попал в гуманитарный класс». — «Ну да, потому-то ты и отошел от нас в конце концов, — искоса посмотрел на него Ури. — И в кибуц не пошел, предпочел после школы пойти в армию». — «Ты прав», — сказал Молхо, несколько удивляясь, что Ури до сих пор не простил ему этот его маленький первородный грех. «А что ты делал в армии?» — «Я был санитаром, — объяснил Молхо. — И там познакомился со своей женой. Она служила связисткой».

Они медленно прохаживались по площади, по-прежнему держась узенькой теневой дорожки возле касс, и Молхо рассказывал о себе, не переставая попутно поражаться тому, что его собеседник так много о нем знает, а потом настал черед Ури, и тот начал излагать ему историю своих многочисленных перевоплощений, которая проходила, как он сразу же сказал, под знаком непреходящей беды — нх с Яарой бездетности. «Это наше проклятье, — угрюмо сказал он, — и нам понадобилось много времени, чтобы с ним смириться». Он рассказывал о мучительных выкидышах, о длительных попытках сохранения беременности, о сложных медицинских процедурах и об их бесконечных скитаниях с места на место в вечном поиске той заветной точки земного шара, где наконец осуществится их страстное желание. Из Иодфата они перебрались в какой-то мошав, потом в Тель-Авив, потом в Южную Америку, где Ури несколько лет работал сельскохозяйственным инструктором, чтобы собрать денег на очередных врачей, а потом и на Дальний Восток, надеясь приобщиться к духу восточной мудрости, а заодно и испробовать тамошние прославленные методы лечения. Но все это, решительно все оказалось впустую, годы прошли зря, и вот уже десять лет, как они вернулись домой, в Иерусалим, и он, окончательно отчаявшись стать отцом, решил занять себя, углубившись в иудаизм и, в частности, в его этику, потому что всегда живо интересовался этическими вопросами, и для этого присоединился ко двору одного иерусалимского цадика, прославившегося именно своим этическим учением. Вначале он видел в этом просто очередной этап своих духовных поисков, но поставленная им перед собой задача на сей раз оказалась куда сложнее, чем он думал, так что в конце концов он страстно увлекся своими нынешними занятиями и теперь не видит им конца, потому что главное, как он уже понял, содержится не в письменных источниках, а в устных наставлениях и в образе жизни наставника. Однако он все же не стал бы говорить, будто «вернулся к вере», ему отвратительно само это понятие, в котором он ощущает не столько духовный, сколько чисто политический шаг, и поэтому на последних выборах он, например, голосовал за левого кандидата — как бы в знак протеста против политизации религии. И тем не менее он уже не видит теперь для себя иного пути, потому что человек, который действительно хочет постичь подлинный дух иудаизма, должен полностью войти в эту среду, жить той же жизнью, что все вокруг, и этим завоевать их доверие, а ему это сделать необычайно трудно, потому что все прочие ученики его учителя по-прежнему подозревают, что он в их среде случайный гость, ищущий короткого ночлега, и не хотят открывать ему свои тайны — он принят как бы условно, а они люди тяжелые, и у них главное, как он уже сказал, не в словах, а в образе жизни, и они хотят получить надежное доказательство его полной принадлежности к их кругу и поэтому вот уже несколько лет требуют, чтобы он прежде всего развелся с Яарой и взял себе другую жену, которая родит ему детей, потому что без детей, как они справедливо говорят, его мир навсегда останется ущербным, а его понимание — неполным. Сначала он, понятно, даже слушать об этом не хотел, но чем дольше он жил среди них, тем больше убеждался, что за их настояниями стоит определенная внутренняя логика, с которой нельзя не согласиться, но, конечно, только в духовном, а не в душевном смысле этого слова. А в действительности его сердце рвется на части, потому что его любовь к Яаре, жить с которой в этой среде ему бесконечно трудно, по-прежнему глубока, но, с другой стороны, годы идут, он стареет, и вдобавок ко всему ему недавно намекнули, что для него уже нашли подходящую женщину, и вот теперь Яара сама уговаривает его развестись с ней. «Мое дело уже пропащее, — говорит она, — а ты еще можешь построить себе настоящую семью. И не беспокойся — я не останусь здесь, рядом с тобой, чтобы ты постоянно себя казнил». И вот так оно тянется уже год, они без конца обсуждают этот вопрос, потому что не могут придумать, как выйти из положения, — ведь Яара не может остаться одна, ей уже за пятьдесят, а она не имеет никакой профессии, вся ее жизнь прошла в бесконечных скитаниях по белу свету и в борьбе за ребенка, и сейчас она только и может, что работать помощницей воспитательницы в детском саду. Да и он тоже ведь всего лишь учитель английского языка в религиозной школе, с маленькой зарплатой, и много времени посвящает собственной учебе. Конечно, здешние сваты могли бы и ей подыскать жениха, но она категорически не хочет оставаться в этой среде, а он, Ури, в свою очередь, ни за что не согласен просто так бросить ее и жениться на другой — он должен убедиться, что она тоже пристроена, что нашелся человек, которому она понравилась и который понравился ей тоже. Но их круг знакомых стал сейчас таким узким! Да и с кем им видеться, в самом деле? Иной раз встретятся случайно на каком-нибудь перекрестке с другом юности, поговорят немного, вот и все. И тут они услышали о Молхо, о смерти его жены, и сразу вспомнили его, и даже опознали на одной старой фотографии, сделанной в каком-то давнем молодежном походе, — этакий круглолицый, симпатичный подросток. Но он, Ури, сразу же спросил Яару — а что мы, собственно, знаем о нем? Что он и вправду был в нее когда-то влюблен?

Молхо шел рядом с ним, не замечая палящего солнца, глубоко потрясенный выслушанным рассказом, и вся его смятенная душа открывалась сейчас навстречу этим двум несчастным людям. «Так что же, — медленно, недоверчиво спросил он, — ты хочешь, чтобы я женился на твоей нынешней жене?» И нерешительно поднял глаза на своего собеседника. Ури молча, чуть побледнев, смотрел куда-то вдаль. «Да, — наконец ответил он, повернувшись к Молхо и выжидающе глядя на него. — Но без шума, без огласки, так, чтобы все осталось между нами тремя, как в одной семье. Ведь мы когда-то и были одной семьей, не так ли?»

5

На исходе той же субботы, когда уже стемнело и в небе низко повисли крупные летние звезды, но город все еще боролся с навалившимся на него тяжелым хамсином[22], как борется женщина, уже пробудившись от тяжкого дневного забытья, с грудой навалившихся на нее тяжелых и влажных простыней, — на исходе этой душной субботы Молхо стоял в ожидании Ури возле маленькой кассы кинотеатра «Эдисон» на углу улиц Ишаяѓу и рабби Ицхака из Праги, на невидимой, но четкой границе между религиозным и нерелигиозным кварталами, то и дело поглядывая на небольшую группу опоздавших зрителей, которые никак не могли решить, стоит ли заходить в зал, если сеанс уже пару минут как начался. Хотя Молхо много лет не бывал в этом месте, все здесь казалось ему знакомым и известным, таким же, каким оно застыло в его воспоминаниях о нелюбимом детстве, которое прошло, в нескольких кварталах отсюда. Большое белое здание кинотеатра, куда он не раз хаживал подростком, тоже почти не изменилось, и он почти с нежностью смотрел сейчас на три знакомые мраморные ступени у входа и на длинные стеклянные витрины, в которых были выставлены фотографии киноактрис. Он вспомнил те минуты блаженного волнения, которые пережил когда-то в этом зале, на самых дешевых, в первом ряду, местах, когда глаза его были вечно красными от близкого мелькания экрана, а порой — и от настоящих слез, вроде тех, что он проливал над горестной судьбой Вивьен Ли в «Унесенных ветром», которая так очаровала его, что он несколько недель подряд ходил на эту картину, пытаясь придумать какой-нибудь более или менее правдоподобный сценарий, в котором он мог бы, невзирая на юный возраст, взять эту женщину под свою защиту.

Нерешительные иерусалимцы, после долгих колебаний, скрылись в конце концов в темном зале, и старый билетер закрыл за ними большую стеклянную дверь, погасил свет в вестибюле и тоже исчез в каком-то углу кинотеатра. Молхо уже начинал нервничать. Ури опаздывал всерьез, и это его тревожило. Может быть, он перепутал и ждет в другом месте? А может, Молхо так разочаровал его, что он вообще передумал? «А ведь мне еще добираться сегодня до Хайфы», — ворчал он про себя, недовольно спускаясь по темной улице в сторону Геулы, лежавшей внизу под ним, точно большая, бледно светящаяся лужа. Он пожалел, что не спросил у Ури точный адрес, потому что телефона у них в квартире не было. Но тут по склону улицы вполз наверх освещенный и почти пустой автобус, и он увидел в его окне своего бывшего молодежного инструктора, в том же черном наряде, что утром, если не считать шляпы, которая была наконец надета на голову, хотя при этом несколько залихватски сдвинута назад — то ли по небрежности, то ли в знак принципиального протеста. Молхо оскорбленно остановился, но Ури, выйдя из автобуса, уже увидел его и быстро подошел, многословно извиняясь за опоздание — оказывается, рав задержал их после конца субботы, а потом ему пришлось долго ждать автобуса. «А я уже беспокоился, что мы неточно договорились», — вырвалось у Молхо, и он сразу пожалел об этом — его слова можно было расценить как признак нетерпения. Ури не ответил, но посмотрел на Молхо с каким-то странным смущением. Обычные живость и резкость как будто покинули его. Оба чувствовали неловкость. «Я мог бы прийти прямо к вам», — продолжил Молхо. «Нет, ты бы у нас заблудился, — быстро откликнулся Ури. — Конечно, из нас троих ты — единственный настоящий иерусалимец, но в нашем квартале и ты бы наверняка не нашел дороги».

Машина Молхо вызвала у Ури неожиданный интерес. «„Ситроен“ считается очень женственной машиной», — объяснил Молхо со смехом, чтобы тот сразу же сумел оценить ее необычный характер. «Женственной? — удивился Ури. — Разве у машин есть пол?» — «При желании», — сказал Молхо и почувствовал удовольствие от того, что так находчиво и быстро ответил. «Поразительно, — сказал Ури, — как изощренно изобретательны нынче люди в своих плотских удовольствиях». И, сняв шляпу, уселся на переднее сиденье рядом с водителем. Они повернули налево, в сторону квартала, где много лет назад жил дедушка Молхо, и поехали по безлюдным, слабо освещенным улицам, где жаркий пустынный воздух, казалось, навеки застыл в печальном одиночестве. «А ведь я родился где-то поблизости, — сказал Молхо, когда они притормозили на перекрестке, ожидая, пока улицу пересечет группа одетых в черное молодых людей, шедших с непонятной и важной медлительностью. — Но я бы, пожалуй, уже не узнал дедушкин дом — за эти годы тут все изменилось». — «Да, ты прав! — откликнулся Ури, напряженно глядя вперед, чтобы найти правильную дорогу в лабиринте узеньких улочек и не попасть в какой-нибудь тупичок. — Этот квартал стал в последние годы совсем черным[23] и довольно агрессивным», — и он знаком показал Молхо, что на светофоре нужно свернуть направо, на дорогу, огибающую библейский зоопарк[24]. Они оказались на широком шоссе, ведущем к северному выезду из Иерусалима, и вскоре повернули с него в какой-то квартал, первые дома которого выглядели очень старыми, но затем, по мере продвижения вглубь, как будто молодели, и Молхо, которому эти места были уже совсем незнакомы, показалось, что они давно покинули утонувший во тьме Иерусалим и теперь находились в совсем другом городе, потому что здесь все гудело жизнью и было ярко освещено сотнями огней, точно на какой-то большой электростанции. «Это квартал Матерсдорф», — объяснил Ури, искусно направляя Молхо через очередную забитую машинами стоянку в ее единственный пустой угол, словно бы специально освобожденный для их «ситроена».

Они прошли по темному переходу, где стояло несколько газовых баллонов, и вышли в другой двор, по которому звонкими стайками носились ребятишки, степенно прогуливались молодые женщины в длинных, до пят, юбках и косынках на головах, толкая перед собой детские коляски, стояли, разговаривая друг с другом, строгие мужчины в черных костюмах и белых рубашках. Ури шел быстро, опустив голову и лишь время от времени здороваясь со встречными, а Молхо следовал за ним, слегка напуганный кишевшей вокруг суетливой чужой жизнью. Но вдруг он ускорил шаги, поравнялся с Ури, остановил его и положил руку ему на плечо. «Послушай, я думаю, лучше, чтобы ты сразу знал, — смущенно проговорил он, — я ведь вообще-то человек нерелигиозный, скорее даже наоборот». Но это признание, казалось, не произвело на Ури никакого впечатления. «Ты не можешь быть „наоборот“, — резко сказал он, словно делая ему замечание. — Ты нерелигиозный, этого достаточно. Но я, знаешь ли, тоже нерелигиозный. Давай сюда, так ближе». И, пройдя мимо длинного ряда мусорных ящиков, они поднялись по ступеням ко входу в один из домов и остановились, в ожидании лифта, перед дверью которого толпились малыши и несколько беременных женщин. «У вас даже лифт есть?» — удивился Молхо. «А почему бы ему не быть?» — слабо улыбнулся Ури, опасливо поглядывая на соседок, наперебой приветствовавших его пожеланиями доброй недели. Лифт шел так медленно, как будто останавливался на каждом этаже в ожидании очередной кучи ребятишек. И действительно, когда ом наконец спустился, из него с веселым визгом вывалилась целая орава малышей. Кабина, поцарапанная и побитая, своими размерами могла бы соревноваться с лифтом большого универмага, и все ожидающие уместились в ней без труда. Дети тут же начали наперебой нажимать на все возможные кнопки, все лампочки разом зажглись, и кабина кряхтя поползла вверх, опять останавливаясь на каждом этаже, малыши выбегали и тут же возвращались, взрослые глядели на них с добродушными улыбками, матери успокаивали слишком буйных детишек. Каждый раз Молхо успевал увидеть распахнутые двери квартир и людей в черном, бесцельно расхаживавших по лестничным площадкам. Ощущение напирающей на него отовсюду чужой и странной жизни было таким острым, что даже немного испугало его.

Они вышли на одном из верхних этажей. Подойдя к своей двери, Ури выстучал несколько тактов и, не дождавшись ответа, открыл. Внутри царила теплая полутьма, которую чуть рассеивало лишь нежное, слабое сияние тонюсенького лунного серпа, наотмашь воткнутого в пустынное небо. Ури, казалось, и сам был удивлен и растерян молчанием, царившим в квартире, — бросив шляпу на стол, он торопливо прошел в другую комнату. В приоткрытую дверь Молхо увидел чьи-то ноги, прикрытые легким одеялом. Смущенно стоя в темноте, он услышал настойчивый шепот Ури, видимо убеждавшего свою жену подняться, и ее сонное ответное бормотание. Этот мужчина, озабоченно склонившийся над постелью женщины, напомнил ему, как в минувшем году он сам вот так же склонялся над постелью своей жены, уговаривая проснуться, когда болезнь увлекала ее в тяжелое, долгое беспамятство. Что-то смутно похожее на желание вдруг сонно шевельнулось в нем, он прикрыл глаза, чтобы лучше расслышать, о чем они шепчутся, даже сделал короткий, осторожный шаг в сторону приоткрытой двери, как будто и сам хотел присоединиться к ним, но тут же остановил себя и стал оглядываться по сторонам. Из полутьмы начали постепенно проступать очертания больших соломенных кресел с лежащими на них вышитыми подушками, какие-то развешанные по стенам ковры, бутылка вина на обеденном столе, свернутая скатерть, большие железные подсвечники, открытая книга и большой гребень из слоновой кости — на каждом из этих предметов мерцал сладостный и загадочный отблеск, как будто все они были отныне предназначены ему в обладание. Как и сама их хозяйка.

В спальне вспыхнул свет ночника, на стены легли искаженные тени, Молхо услышал легкий смех, а затем Ури появился вновь, все еще несколько смущенный, но уже с довольным лицом, прикрыл за собой дверь и поспешно зажег свет в гостиной. Молхо увидел небольшой коридор, заставленный мебелью, и заваленные книгами кресла. Ури решительно очистил одно из них: «Садись. Ядра просто уснула. Она думала, что мы уже не приедем. Это все из-за автобуса. Садись». И он сбросил книги со второго кресла, пытаясь освободить еще одно место. Молхо все еще не решался сесть. Его глаза были устремлены на огни, сверкавшие на видневшемся напротив склоне. Он ощущал некоторую обиду: «Я же не напрашивался к ним в гости и вроде ничего не собирался им продавать». В спальне послышался негромкий плеск воды, какие-то легкие похлопыванья, потом дверь открылась, и Яара вошла в гостиную. Он напрягся, но встретил ее дружеским и как бы даже слегка утомленным взглядом, но тут же вздрогнул от неожиданности, потому что тотчас понял, что все это время представлял себе не ее, а совсем другую девушку, точнее — эта, вошедшая, и та, другая, были слиты в его памяти воедино, а теперь вмиг разъединились, и он сразу же ее узнал, потрясенный вспыхнувшим в нем воспоминанием. «Ну конечно же, я был в нее влюблен! И даже любовные письма, наверно, посылал», — подумал он, и у него защемило сердце при виде ее поседевших, хотя все еще густых волос, по старинке заплетенных в толстую косу на затылке.

Она была такой же, как тогда, — высокой и длинноногой, и ее тело все еще сохраняло молодую гибкость, но живот, словно навсегда приподнятый всеми ее многочисленными беременностями и выкидышами, слегка выступал под легкой тканью длинного халата, как будто облекал собою какой-то вопросительный знак Он пожал ей руку, сильно при этом покраснев, и ее лицо, совсем простое и ненакрашенное, тоже показалось ему порозовевшим, то ли со сна, то ли от смущения. У нее была сухая и еще гладкая кожа — только глаза, небольшие, странного зеленовато-серого цвета, подчеркнутого седыми волосами, были окружены сетью мельчайших морщинок. «Да ты совсем не изменился, — сказала она хрипловатым низким голосом. — Клянусь, я бы тебя вспомнила, если бы мы встретились на улице». — «Не изменился? — растерянно, даже слегка обиженно спросил Молхо. — Как это может быть?» Они словно по-прежнему видели в нем мальчика, как будто намекая, что за все эти долгие годы он нисколько не повзрослел. «Она замечательно помнит людей», — поспешил с объяснениями Ури, одновременно расчищая место и ей, точно она тоже была здесь гостьей. Она медленно опустилась в кресло, и Молхо, понимающе кивнув, сел наконец тоже, про себя опасаясь, что она прочтет в его глазах слишком обнаженное желание, и все же, не удержавшись, скользнул быстрым мужским взглядом по очертаниям ее груди, увидел ее голые, белоснежно-чистые ступни и поразился тому, какие у нее маленькие и совершенные ногти — очень прозрачные, как будто выточенные из нежного стекла. У него перехватило дыхание — не то от стоявшей в комнате жары, не то от ее близости, обещавшей невыразимые наслаждения, быть может даже превосходившие его возможности. «Как бы там ни получилось, — подумал он, — но с этой я обязательно должен переспать».

Ури все еще стоял рядом с ней, сочувственно глядя на покрасневшего Молхо. Всегда красноречивый, бывший инструктор теперь неловко молчал. Молхо почувствовал, что должен объясниться. «Сказать по правде, — начал он, запинаясь, — я только сейчас понял, что все это время ошибался. Я просто перепутал. — Он смущенно посмотрел на нее. — Я соединил твое лицо с чьим-то другим, тоже из нашего класса, — и он назвал имя, которое, видимо, было им незнакомо. — Но сейчас я отчетливо вспомнил тебя, — радостно добавил он, хотя чувствовал себя немного ошалевшим от всех этих переживаний и объяснений, и она, густо покраснев, поблагодарила его признательной улыбкой, сунула руку в карман халата и, вытащив оттуда смятую пачку сигарет, достала одну, сунула в рот, прикурила от маленькой зажигалки, глубоко затянулась и тут же, спохватившись, протянула пачку Молхо, который поторопился отказаться, приметив только, что на пачке нарисованы тонкие силуэты каких-то всадников, тоже, видимо, прискакавших на эту встречу из далеких времен. — И еще я вспомнил, что мы с тобой действительно сидели на одной скамье, несколько месяцев подряд!» — закончил он с волнением.

Ури предложил ему чашку кофе, чтобы подбодрить перед обратной поездкой. «Может, останешься переночевать в Иерусалиме?» — спросил он. «Не могу, — сказал Молхо. — Мне в восемь на работу». Ури вышел в кухню, и Яара стала расспрашивать его — сначала о матери, потом о работе. Он рассказывал, пытаясь дать ей общую картину и не особо вдаваясь в детали, упомянул только о своей недавней инспекторской поездке в Галилею, в один из заброшенных городков развития. «Тебе приходится много ездить?» — спросила она, продолжая жадно курить. «Нет, — сказал он и объяснил: — До смерти жены я практически не мог отлучаться из дома». Она понимающе покачала головой, сочувственно глядя на него. В квартиру просачивался непрерывный шум огромного дома, сквозь стены доносились веселые, несмотря на поздний час, крики детей, — казалось, что с исходом субботы все в доме проснулись для новой жизни.

«Мы слышали, что у тебя был тяжелый год», — хрипловато произнесла она, помолчав, и снова сочувственно посмотрела на него. «Всего год?! — криво усмехнулся он, поднял на нее тоскливые глаза, но тут же снова опустил голову, уставившись на ее ноги. — Всего год? — Ему вдруг захотелось выплакаться перед этой женщиной. — Это тянулось семь страшных лет. И ведь это были не только боли, нет, боли никогда не были самым главным, главным был тот постоянный страх, который поселился в доме со дня ее первой операции. Нас все время сопровождал страх». Он перевел взгляд на открытое окно, как будто где-то там таился иерусалимский воздух его далекого детства, и вдруг остро почувствовал, что предает свою мертвую жену, жалуясь другой женщине. Вошел Ури. В руках у него был поднос с чашкой турецкого кофе и печеньем. Яара поднялась и принесла маленький столик, чтобы поставить поднос рядом с Молхо. «Без печенья, пожалуйста, — тут же отказался Молхо. — Я на диете». — «Ты на диете? Зачем?» — удивилась она, улыбнувшись, и Молхо ощутил радость от того, что она увидела его достаточно стройным. «Ну что ты, мне действительно нужно похудеть», — сказал он с таким жаром, что его собеседники, кажется, даже слегка удивились. Ури начал расспрашивать его о детях — что они собираются делать, его особенно интересовал младший сын, как будто тот мог стать источником неожиданных осложнений, коль скоро он так слабо учится и даже может остаться на второй год. «Может, стоит отправить его в какой-нибудь интернат? — неожиданно предложил он. — В Хайфе наверняка найдется хороший интернат. Что ни говори о наших ультраортодоксах, но интернаты у них просто замечательные». Разговор перешел на харедим. Молхо старался не повторять те выражения, к которым всегда прибегала его покойная жена, говоря на эту тему. Но его осторожность оказалась излишней. Ури, энергично раскачиваясь в кресле-качалке, говорил о своем окружении с такой открытой неприязнью, как будто был здесь совершенно посторонним, каким-нибудь кибуцником, а свою длинную бороду отрастил на армейской службе. Яара, не переставая прикуривать одну сигарету от другой, внимательно слушала его. Дым медленно плыл по комнате, вытягиваясь в окно, точно сероватое облачко, уплывающее в глубину ночи. Молхо с грустью заметил синеватые, слегка расширенные вены на ее ногах. «Ночные люди», — подумал он, видя, что позднее время совершенно не мешает им настроиться на продолжительную беседу. Ему, однако, предстояла еще длинная дорога в Хайфу, и поэтому он воспользовался первым же перерывом в разговоре, чтобы подняться с места. «А вы? Вам не приходится бывать в Хайфе?» — автоматически спросил он, как будто прощался с какими-то случайными новыми знакомыми, с которыми рассчитывал снова встретиться разве что через годик-другой. «В Хайфе мы не бываем, — быстро ответил Ури, тоже поднимаясь с места, — но теперь приедем обязательно. Возможно, что и Яара приедет навестить тебя», — добавил он, сердечно обнимая Молхо. Она неторопливо поднялась, и Молхо на миг испугался, что она окажется слишком высокой для него. Но когда она на прощанье тепло пожала ему руку, он вдруг ощутил, что его заливает волна непривычного счастья. Видимо, они заранее все решили, и теперь им не так уж важно, как он выглядит, что скажет и как будет себя вести. Они его уже выбрали. Это двое сильных, волевых людей, связанных могучей и бесстрашной силой взаимной преданности, как бывают связаны именно бездетные пары, вечные бродяги, готовые к любым переменам. В этот полночный час он готов был с полным доверием отдаться в их руки.

«Вы купили эту квартиру или снимаете ее?» — спросил он, уже идя к выходу и с интересом осматривая их жилье. Его вопрос, казалось, их удивил. «Ни то, ни другое, нам просто предоставили ее за очень низкую плату». — «И у вас нет никакой другой квартиры?» Оказалось, что нет — за все эти годы они ничего не накопили. Молхо захотелось снова взять ее руку в свою. Теперь ее рука показалась ему необыкновенно мягкой и гладкой. «Ну, так, может, еще увидимся, — сказал он, стараясь говорить как можно небрежней, но внутренне сжимаясь при виде ее мертвых седых волос. — Может, я и сам еще приеду в Иерусалим».

Ури проводил его к лифту, по-прежнему заполненному детишками в белых рубашонках, которые, видимо, этой своей непрерывной ездой, вверх и вниз отыгрывались за вынужденное безделье прошедшего субботнего дня. «Шумно у вас здесь», — пожаловался Молхо и попытался погладить по голове одного из малышей, но тот с ужасом отпрянул от его руки, и его товарищи залились громким смехом. Они снова вышли во двор, где, несмотря на поздний час, было полным-полно людей и сновали туда-сюда машины. Молхо показалось, что его разглядывают с любопытством и провожают удивленными взглядами. Встречные поздравляли их с наступлением новой недели, но Ури шел молча, не останавливаясь, механически кивая на ходу встречным, как будто напряженно о чем-то размышляя, и Молхо с огорчением подумал, что, наверно, он все-таки их разочаровал. Он открыл дверцу машины, но что-то все еще удерживало его. «Как странно то, что ты придумал! — захлебнулся он вдруг в волнении. — Я потерял жену уже десять месяцев назад, а мне все еще трудно это пережить, трудно снова сойтись с кем-нибудь. Как будто мне отрезали руку, а она все еще болит. Мне выпали тяжелые годы, и все это время я молчал, и поэтому сейчас я вынужден быть очень осторожен. Ты не поверишь, но два месяца назад в маленьком городке в Галилее мне показалось, что я влюбился в маленькую девочку, можешь себе представить? В настоящего ребенка, в черную индийскую девочку. Странно все это…»

Ури слушал его, глядя исподлобья. «Дайте мне подумать, — продолжал Молхо с какой-то горечью. — И вы тоже подумайте. А тогда мы, возможно, и правда сможем попробовать, но только медленно, очень медленно. Вы уверены, что я подхожу для этого? А что, если бы моя жена не умерла? Как бы вы поступили тогда? Кого бы вы тогда выбрали?»

Но Ури по-прежнему молчал. Он застыл с прикрытыми глазами, как будто думал о чем-то совершенно другом. Молхо вдруг увидел, что совсем рядом с ними, у стены, стоят трое парней в белых рубахах и черных шляпах, с большим интересом прислушиваясь к их разговору. «Езжай с миром, — тяжело вымолвил наконец Ури. — Я тебе еще позвоню». Молхо послушно включил мотор, медленно сдал машину назад и в большом зеркале перед собой увидел огромный квартал, весь усеянный огнями. Как будто тысячи глаз следили за ним.

6

К счастью, на автостраде из Иерусалима в Тель-Авив и потом до самой Хайфы шел сплошной поток машин, и это не давало ему заснуть за рулем, хотя он и ощущал сильную усталость. Встречные огни непрерывно летели ему навстречу. Он вел машину медленно. С прибрежного шоссе он видел многочисленные костры, пылавшие на берегу моря, и чувствовал облегчение, что он не один в ночной темноте. На въезде в Хайфу он решил свернуть к морю и вышел, чтобы пройтись по берегу, среди горящих костров, вдыхая влажный и жаркий воздух хамсинной ночи. Ему хотелось плакать, хотелось припомнить свою давнюю школьную любовь, чтобы обрести в ней силу для новой, повторной. «Ну пусть я даже не женюсь на ней, в конце концов, — думал он. — Пусть бы только побыла со мной какое-то время и разбудила меня».

Домой он вернулся после часа ночи и с удивлением увидел, что в салоне горит свет. Он вспомнил, что младший сын собирался ночевать у товарища, — наверно, что-то забыл и вернулся. Все ящики в салоне были выдвинуты, телевизор сдвинут с обычного места, тяж одного из жалюзи грубо порван, как будто сын изрядно здесь побушевал. Может, действительно найти ему какой-нибудь интернат? Но Молхо слишком устал, чтобы обдумывать эту идею, и, отказавшись от душа в надежде сохранить ощущение ее мягкой, теплой руки, торопливо разделся догола и лег в кровать. Однако, погасив свет, он вдруг увидел на противоположной стене уродливый пустой квадрат, оставшийся после снятой картины, и только теперь понял, что его обокрали. Он включил все лампы, тщательно обследовал дом и обнаружил, что в квартире действительно не хватает некоторых вещей — не было красивого дорогого магнитофона со стереофоническими наушниками, исчезли электрический чайник и будильник, все шкафы были распахнуты, вор, очевидно, хотел забрать и телевизор, но почему-то передумал в последний момент. Пока Молхо поспешно натягивал трусы и брюки, он заметил, что на стенах не хватает еще нескольких картин. В нем проснулось злобное, грызущее раздражение. Он снял трубку и позвонил в полицию. «Позвоните утром, — равнодушно ответил дежурный, — а пока не трогайте там ничего руками». И Молхо сухо сказал: «Я уже трогал».

Он вышел на балкон. Внизу, в вади, тоже горел костер, и он подумал, что вор, возможно, все еще прячется где-то там, в кустах, может быть, даже смотрит сейчас на него. Он погасил свет и еще немного постоял в темноте.

Рано утром в дверь позвонили. Сосед стоял с перекинутой через руку большой старой шубой покойной жены, слегка порванной и мокрой от росы, — он нашел ее на заборе и был уверен, что она выпала из окна квартиры Молхо. «Неужели они пытались забрать даже это старье?!» — возмутился Молхо и осторожно, стараясь не оставлять отпечатков, взял шубу самыми кончиками пальцев. Он объяснил изумленному соседу, что ночью его обокрали и вот-вот должна прибыть полиция. «Отпечатки пальцев? — усмехнулся сосед. — В таком случае они еще, чего доброго, и меня заподозрят!» Но Молхо уже спешил вниз, в вади. Однако там ничего больше не нашлось.

Кража занимала его мысли на протяжении всего дня, и он совершенно забыл о событиях предшествовавшей субботы. Полицейские прибыли только в полдень и лениво записали его рассказ. Место, через которое вор забрался в дом, установили сразу — это оказалось окно в спальне. «Как вы полагаете, это был случайный вор или кто-то из знакомых, кто знал о ваших картинах?» — спросили полицейские у Молхо, но, когда выяснилось, что картины не представляли собой особой ценности, разве что «сентиментальную», как они это определили, их интерес к произошедшему увял окончательно. К вечеру приехал страховой агент, долго рассматривал квартиру и еще дольше торговался о ценах на украденные вещи, а перед уходом потребовал, чтобы Молхо поставил на окно в спальне решетку. Соседи, тоже обеспокоенные взломом, посоветовали Молхо установить в доме сигнализацию, и назавтра он спустился в Нижний город[25], чтобы выяснить, что есть в продаже и по какой цене, но в конце концов отказался от этой идеи, развеселившись при мысли, что ему самому придется, как вору, пробираться в туалет, чтобы ненароком не включить сирену. Молхо поинтересовался ценами на оконные решетки, но, обнаружив, что разброс в них довольно велик, решил заняться этим вопросом основательней. Пока что он не представлял себе даже, какой формы решетку хотел бы поставить. Он посоветовался с сыновьями, но те высмеяли саму идею решетки на окнах и не проявили никакого желания участвовать в этом деле. Тещу он сам не хотел вовлекать в эту историю, чтобы лишний раз ее не волновать. Раньше все такие вопросы решала его жена, но теперь ему предстояло самому принимать все важнейшие решения по дому. Он подумал было отложить вопрос о решетке до возвращения дочери из-за границы, но его томило опасение, что вор может предпринять еще одну попытку.

7

Стояла прежняя жара, и Молхо все ждал сигнала из Иерусалима, бросаясь к телефону на каждый звонок и каждый раз с облегчением убеждаясь, что это еще не они. Но во вторник вечером это все-таки оказался Ури, голос которого звучал неразборчиво, перекрываемый невнятными звуками каких-то отдаленных чужих голосов. «Меня обокрали, — первым делом сообщил Молхо, — в ту самую ночь, когда я был у вас». Но Ури, казалось, пропустил это сообщение мимо ушей. Он спросил, когда Молхо думает приехать в Иерусалим. «Не знаю, — ответил Молхо. — Я еще ничего не планировал. Может быть, лучше, чтобы вы приехали сюда». — «Хорошо, — согласился Ури: — Можно и так. Когда тебе удобно? Утром или после обеда? А может, ты предпочитаешь вечером?» Молхо растерялся, вопрос поставил его в тупик, он не знал, что ответить. «До которого часа ты работаешь? — спросил Ури. — До трех? И наверно, еще спишь после обеда, да?» Голос Ури почему-то казался усталым и даже как будто рассеянным. «Да, я привык подремать после обеда, — сознался Молхо. — Но это не обязательно». — «Так что, если мы приедем в четыре-пять, тебе удобно?» — «Прекрасно, — поспешно сказал Молхо. — Я приеду за вами на центральную автобусную станцию, чтобы вы сэкономили время, только позвоните мне перед выездом». — «Скажи мне, а когда уходит последний автобус из Хайфы в Иерусалим?» — вдруг спросил Ури. «Не знаю, — сказал Молхо. — Но я могу выяснить. Я сам никогда не ездил в Иерусалим автобусом, но я постараюсь выяснить. — Теперь на другом конце линии воцарилось долгое молчание. Молхо испугался, что Ури обиделся. — Может быть, вы переночуете у меня? — мягко сказал он. — У меня в доме полно свободного места». Однако его идея не вызвала восторга на другом конце. «Нет, для меня это будет сложно, — отозвался наконец Ури. — Но не исключено, что Яара действительно захочет остаться на несколько дней». — «Замечательно! — немедленно поддержал Молхо. — Прекрасная идея! В самом деле прекрасная». Но Ури почему-то не стал развивать эту мысль и снова поинтересовался, не может ли Молхо сам приехать в Иерусалим. «Я готов приехать, — сдался Молхо. — Скажем, в субботу». — «В субботу? — удивился Ури. Его голос звучал очень странно, как будто он все время думал о чем-то другом. — В субботу тебя у нас забросают камнями. Лучше приезжай на исходе субботы, как в прошлый раз». — «Снова на исходе субботы? — переспросил Молхо. — Но зачем? Что мы будем делать?» На том конце опять наступила тишина, слышны были только шорохи в трубке. «Да, ты прав, — каким-то далеким голосом откликнулся Ури. — Это ничего не даст. Знаешь что? Дай мне еще подумать. Сейчас я немного устал. Я позвоню тебе в другой раз».

А дни все пылали, и Молхо, сидя порой с закрытыми глазами, то и дело вспоминал, как она появилась перед ним в ту ночь — в слегка выцветшем домашнем халате, бледное лицо, поседевшие волосы заплетены в косу на затылке, — и пытался вызвать в своем воображении ее удивительно гладкие ступни, но ему никак не удавалось, и от этого он еще сильнее хотел увидеть ее снова. Ури, однако, не звонил, и в пятницу утром, охваченный нетерпением, он решил сам поехать в Иерусалим. Он позвонил теще и отменил их обычную встречу за ужином. «Ты опять едешь к матери в Иерусалим?» — спокойно осведомилась она. «Да», — коротко ответил он, не пускаясь в объяснения. «Что, она заболела?» — «Нет, с ней все в порядке», — торопливо успокоил ее Молхо и замолчал, словно пытаясь исключить возможность дальнейших расспросов. Но она ни о чем больше не спрашивала, и в пятницу вечером он уложил свой чемоданчик и отправился в путь, однако на пол пути в Иерусалим, в Хадере, вдруг остановил машину. «Как раз эта моя горячность, скорее всего, и может их отпугнуть, — подумал он. — Нужно вооружиться терпением. Нужно ждать, пока они сами мне позвонят».

И повернул обратно.

8

Несколько дней спустя явились рабочие ставить решетку, и Молхо ушел пораньше со службы, чтобы их встретить. В разгар работы, сквозь шум грохочущих молотков и воющих сверл, он вдруг увидел перед собой высокую, худую, костлявую фигуру Ури, который стоял в проеме открытой двери, крутя в руках свою черную ковбойскую шляпу. «Вот, решил посмотреть, где ты живешь, — как ни в чем не бывало сказал он, входя в квартиру. — У вас тут красиво. Ты один?» — «Да, — ответил Молхо. — Тут у меня рабочие. Хочешь попить с дороги?» Но Ури отказался: «Нет, у меня сегодня небольшой пост. А что они делают?» — «Ставят решетку на окно. Я же тебе говорил, меня недавно обокрали». И Молхо повел его в спальню, показать то место, где вор забрался в квартиру. «Какой вид! — восхитился Ури. — Полным-полно воздуха, и тишина, наверно, потрясающая. А как называется вади?» — «Понятия не имею, — ответил Молхо, гордясь тем, что Ури понравилось его вади. — Сомневаюсь, что оно вообще имеет название». — «Но ведь должно же оно как-то называться?» — удивился Ури. «Ну почему? — возразил Молхо. — Квартал новый, всего каких-нибудь двадцать лет как построили, не всему еще успели дать название».

Ури промолчал и стал оглядываться вокруг. Его взгляд упал на раскрытый первый том «Анны Карениной», лежащий на кровати, которую рабочие для удобства сдвинули к стене. «Это ты читаешь?» — спросил он. «Я», — ответил Молхо. Ури с любопытством посмотрел на него. «В первый раз?» — «Да, — признался Молхо. — Раньше как-то не попадалось. Ты же знаешь, в наше время в школе давали только Менделе и Мапу[26], жуткая скучища». — «И что, тебе нравится?» — с интересом спросил Ури. «Вообще-то да, — сказал Молхо. — Конечно, временами затянуто и скучновато, но в целом довольно трогательно. Эта женщина, которая влюбилась в другого и оставила сына и мужа, — интересно, чем это кончится? Сомневаюсь, чтобы конец был хороший». Ури слушал его с большим интересом. «Ты прав, — сказал он тихо. — Она кончает самоубийством». — «Неужели?! — испуганно переспросил Молхо. Ури печально кивнул. — Неужели?! — жалобно повторил Молхо, но, увидев, что собеседник не намерен менять ради него судьбу Анны Карениной, совсем огорчился: — Жалко, что ты мне рассказал. Но почему? Что, этот Вронский ее бросит?» — «Нет, что ты, — ответил Ури. — Он ее не бросит. Она просто теряет ощущение свободы. Муж не дает ей развода, и ей приходится жить с Вронским вне брака, так что ее роман уже перестает быть связью по выбору, как раньше, а становится чем-то вынужденным. И у такой женщины, как она, с ее острым чувством независимости, это вызывает ощущение, что она попала в западню». Молхо кивнул, хотя не совсем понял сказанное.

Сверло снова вгрызлось в стену, заполнив комнату оглушительным воем. «Когда ты читал эту книгу?» — спросил Молхо. «О, много лет назад, — улыбнулся Ури. — Но я всегда помню прочитанное», — и мягко положил книгу на кровать. «А как поживает Яара?» — осторожно спросил Молхо и сильно покраснел. «Она в порядке». — «Что она сказала после моего визита?» — «Ты произвел на нее сильное впечатление, — сказал Ури. — После твоего ухода она сказала, что ты почти не изменился, она именно таким тебя помнила». — «Не изменился? — обиженно спросил Молхо. — Странно. Как это может быть?» — «Ну, в том смысле, что ты остался тем же человеком, каким она тебя помнила, — молчаливым, терпеливым, всегда как будто удрученным». «Удрученным? — удивился Молхо. — В каком смысле удрученным?» Но Ури не ответил. «Это здесь умерла твоя жена?» — тихо спросил он, оглядев комнату. «Да, здесь», — с грустью ответил Молхо. «На этой кровати?» — «О, нет, — сказал Молхо, — у нее была другая кровать, специальная, с водяным матрацем против пролежней». И он стал объяснять, как он оборудовал эту комнату и какие медицинские аппараты здесь тогда стояли. Ури слушал внимательно, машинально играя своей шляпой. «У одного нашего раввина было то же самое, — сказал он наконец. — Но он выздоровел». — «Это невозможно! — возмущенно воскликнул Молхо. — Значит, у него был другой рак. Все делают одну и ту же ошибку. Говорят „рак“, и все, а это неправильно, потому что за одним словом стоят сотни совсем разных видов. Поверь мне, я в этом разбираюсь!» Он бурно жестикулировал, взволнованный до глубины души. Ури замкнуто молчал, видимо не желая спорить. Потом медленно вышел, мельком глянул на салон, повернул к входной двери, все еще распахнутой настежь, и едва не столкнулся с гимназистом, который возвращался с пляжа, в одних плавках, красный, растрепанный, даже не смыв с себя морскую соль. «Это мой младший, Габи, — представил его Молхо, и Ури приветливо пожал мальчику руку. — Ты только подумай, Габи, вот этот человек когда-то был моим молодежным инструктором!» Ури был в восторге. «Так он у тебя, оказывается, совсем большой?! Значит, скоро в армию? — сказал он, словно чем-то довольный. И после того, как Габи ушел в свою комнату, явно не обрадованный знакомством со старым приятелем отца, добавил: — Вот так я всегда завидую, когда вижу таких ребят. В моем возрасте уже трудновато будет качать по ночам люльку с младенцем и ждать, пока он подрастет».

Рабочие кончили работу и позвали Молхо посмотреть. Сердце его упало. Окно спальни было изуродовано идиотской посеребренной решеткой, концы которой к тому же были темными от недавней сварки. Весь вид на вади был испорчен безвозвратно. Он угрюмо расплатился — наличными, как было уговорено, — но на душе у него было скверно, как будто дому был причинен непоправимый ущерб. Ури все еще ходил по квартире. Теперь его восторг вызвала кухня, сверкавшая чистотой и порядком. Молхо объяснил, что к нему три раза в неделю ходит домработница, но скоро придется искать ей замену, потому что она беременна. Ури слегка покачал головой, словно о чем-то размышляя. Молхо снова предложил ему попить. «Нет, спасибо, я же тебе говорил — у меня сегодня пост». — «По какому поводу?» — поинтересовался Молхо. «По поводу моих грехов, — ответил Ури с каким-то горьким смешком, глядя прямо в глаза Молхо, который смотрел на него как зачарованный. Потом протянул ему руку. Они помолчали. — Ну, и что ты думаешь о нашем деле?» — тихо спросил Ури, уже стоя у выхода. «Я думаю, что можно попробовать, — неуверенно откликнулся Молхо, настороженно глядя на гостя. — Мы ведь ничего не теряем, правда?»

9

В пятницу перед вечером, когда солнце еще пылало на горизонте, Омри привез бабушку на семейный ужин и, впервые увидев решетку, пришел в ужас. Теща промолчала, но видно было, что она тоже не одобряет новинку. «Что же они не оставили места для горшков с цветами?! — сказал Омри с непонятной яростью. — Была бы хоть какая-нибудь зелень, а не эти тюремные прутья!» Молхо каялся: «Вы правы. Я поторопился. Я просто растерялся. Мне не с кем было посоветоваться. Я очень сожалею. Не беспокойтесь, я обязательно ее поменяю, я обещаю. Я велю им вырвать эту решетку и поставить другую. Пусть даже обойдется намного дороже. А эту я и красить не стану, вот увидите!» Он извинялся так пылко и многословно, что только совместными усилиями им удалось его успокоить.

Позже, стоя с Омри на балконе и глядя на солнце, медленно растворявшееся в жарком, оранжевом мареве, он вдруг начал рассказывать старшему сыну о своей школьной знакомой по имени Яара: ее муж был когда-то их молодежным инструктором, а сейчас сам хочет отдать свою жену ему, Молхо, — и теперь, в пересказе, эта история показалась ему еще более странной, чем раньше. Поначалу Омри слушал его сухо и напряженно, но по мере появления все новых подробностей стал заметно оттаивать и даже проявлять определенное сочувствие отцовским планам. Его лицо особенно смягчилось, когда он узнал, что эта Яара даже чуть старше отца, хотя и всего на несколько месяцев. «Нет, ты подумай, ну что мы можем потерять?! — воскликнул Молхо с каким-то оттенком мольбы, и Омри сразу же согласился, что терять тут действительно нечего. — Она, возможно, уже завтра приедет в Хайфу, на несколько дней, познакомиться с домом, а Габи завтра уходит в какой-то поход со своим классом, и это даже хорошо, что его не будет, ее присутствие может его стеснять. Как ты думаешь, лучше рассказать ему сейчас или подождать, пока он вернется из похода?» Опасения отца показались Омри немного преувеличенными. «Чем это его стеснит? — спросил он. — Если хочешь, я могу сам с ним поговорить». Но Молхо томили дурные предчувствия. «Нет, не надо, зачем портить ему поход, лучше подождем, пока вернется, я сам ему скажу».

Вечером, отвозя тещу в дом престарелых, он подумал было, не посоветоваться ли с ней, как говорить с младшим сыном, но не решился рассказать ей о другой женщине. Из-за тяжелой жары теща была в легкой зеленоватой блузке, и сквозь прозрачную ткань он видел ее тело, которое показалось ему такого же цвета — точно кусок зеленого мыла. Она уже открывала дверь машины, когда он вдруг выпалил: «Я завтра снова еду в Иерусалим!» — «Хорошо, что ты часто ездишь к матери, — одобрительно сказала она. — Она так жаловалась на свое одиночество». — «Я еду не только к ней, — сказал он уклончиво. — К ней тоже, но в основном к своим школьным друзьям. Они в последнее время стали очень религиозными». Теща поинтересовалась, знала ли ее дочь этих людей. «Нет, — сказал Молхо. — Я с ними давно не встречался, а вот теперь они сами нашли меня и позвонили». — «Тебя заинтересовала религия?» — удивилась теща. Ему казалось, что ее вопросы порой содержали в себе какую-то тонкую хитринку. Впрочем, возможно, это впечатление было вызвано просто тем, что ее иврит в последний год заметно испортился и в нем стал отчетливо слышаться какой-то старо-новый немецкий акцент[27]. «Нет, дело не в религии», — поспешно сказал он. Но она все еще казалась обеспокоенной: «Может, они хотят завлечь тебя, ты ведь сейчас остался один?» — «Нет, — ответил он раздраженно, уже сожалея, что завел этот дурацкий разговор. — Это совсем другое дело». И его сердце сильно застучало. Сейчас она спросит: «Какое другое?» Но она, слава Богу, промолчала. Внезапно на ее лицо упал сноп света от проходящей машины, и он вдруг с болью и стылом понял, что ему хочется, чтобы она поскорей умерла. «Она непременно будет мне мешать, даже ее молчание будет мне мешать». И он проводил ее долгим взглядом до самого входа в лом престарелых.

Даже если бы он хотел, он не смог бы наутро ничего рассказать младшему сыну, потому что тот, по своему обыкновению, проснулся в последнюю минуту, наспех собрался и исчез, даже не сообщив отцу, куда они идут. «Не страшно, — решил Молхо, — может, к тому времени, как он вернется, ее уже вообще здесь не будет». Сначала он думал приготовить для нее старую комнату Омри, откуда открывался более широкий вид на вади, но стены там показались ему слишком голыми, и поэтому он в конце концов решил поместить ее в комнату Анат, которая все равно была за границей. Он освободил шкаф, вынув одежду дочери, и очистил несколько ящиков для белья; в одном из них он обнаружил старые комнатные туфли жены, и они почему-то показались ему какими-то древними окаменелостями, неожиданно всплывшими со дна моря. Он понюхал пересохшую кожу и бросил их в мусорное ведро. Простыни с кровати он вложил в стиральную машину и, несмотря на тяжелую жару, открыл настежь окна, чтобы проветрить квартиру перед тем, как отправиться в Иерусалим.

В полдень он запер дом, очень довольный, что его уязвимое окно на сей раз защищено решеткой, и направился в Иерусалим, прямиком к матери, где его уже, как обычно, ждал обед. Сначала, однако, он пошел под душ, но оказалось, что у матери испортился бойлер и не было горячей воды, так что ему пришлось мыться под очень холодной, несмотря на жару, струей, он даже покрикивал от холода, энергично похлопывая себя по груди, а потом поспешил в объятья махрового полотенца, но, вытершись насухо, почувствовал себя абсолютно свежим. Он заглянул в знакомую с детства аптечку, обнаружил там старый флакон духов, принадлежавший матери, их запах ему понравился, и он слегка побрызгал себя. Теперь пришло время сообщить матери важные новости.

Она слушала его в глубоком молчании, не проявляя ни особого восторга, ни раздражения. Ее, правда, почему-то встревожило, что Яара не имеет никакой профессии. Дослушав его рассказ, она выразила свое мнение: «Если ты хочешь, чтобы из этого что-то получилось, ты должен и сам стать немного религиозным, соблюдать хотя бы самые главные правила, чтобы не вызывать ее недовольства». Но он не согласился: «Им это совершенно не важно. Она сама не верит в Бога. Она просто идет за своим мужем, куда бы он ни шел». И вдруг, сказав это, совершенно неожиданно для самого себя ощутил абсолютную уверенность, что ничего серьезного из всего этого не выйдет, да и муж никуда ее не отпустит. Но он тут же загорелся новой надеждой: «Даже если так, я, по крайней мере, пересплю с ней, ведь я же был в нее когда-то влюблен!» И, посмотрев на мать, сказал: «Я должен отдохнуть. Мне предстоит длинная ночь». Но когда он закрылся в своей старой детской комнате, уснуть ему так и не удалось.

К вечеру иерусалимское небо заволокли необычные для лета серые тучи. Молхо проверил по календарю, когда кончается суббота, и поразился тому, как это, оказывается, поздно. Не зря эти религиозные так воюют против введения летнего времени, думал он, въезжая примерно в половине десятого в уже знакомый квартал и глядя на окна, свет в которых казался таким неуверенным, как будто там все еще думали, не продлить ли все-таки субботу. В лифте на этот раз было безлюдно, только какой-то мальчик с длинными светлыми пейсами одиноко стоял в углу, кабины, отковыривая ногтями тонкое хромовое покрытие возле кнопок. Вначале Молхо ошибся этажом и, проходя по длинному темному коридору в поисках лестницы, миновал нескольких жильцов, в глазах которых читалось настороженное любопытство. Нажимая кнопку нужного ему звонка, он почувствовал, что слегка дрожит.

Ему открыл Ури. Он был в незнакомом черном костюме, с непокрытой головой. При виде Молхо он криво усмехнулся. «Приехал все-таки? — сказал он слегка пьяноватым голосом. — Не передумал, значит. Ну-ну…» Молхо сильно смутился, как будто его поймали с поличным. «Передумал? — с трудом выговорил он. — В каком смысле „передумал“?» Ури легонько толкнул его в плечо: «Я почему-то думал, что ты в конце концов надумаешь увильнуть. Ну, заходи». Молхо вошел, ожидая, что снова увидит ее в постели, но в спальне было совершенно темно, только открытый чемодан лежал там на кровати. В квартире было прохладно видно, окна были закрыты весь день, — и стоял незнакомый сладковатый запах, как будто запертая здесь на целые сутки суббота уже начала слегка разлагаться. Ури был один — Яара, объяснил он, пошла навестить больную подругу в соседнем доме. «Я сейчас ее позову», — сказал он, беря свою шляпу. «Нет, подожди минуточку! — воскликнул Молхо, загораживая ему дорогу. Ури с удивлением остановился. — Я хотел сказать, что я все еще не могу это переварить. Мне кажется, что это какой-то сон — то, что я здесь. Нет, я ничего не имею против сговора о женитьбе, это уже было у евреев в средние века, но мне все же непонятно — почему именно я? Каким образом ты выбрал именно меня?»

«Случайно, — шепотом ответил Ури. — Совершенно случайно». Но Молхо уже дрожал всем телом, как будто готовясь произнести речь. «Откуда у тебя такие силы? Я чувствую, что я полностью в твоих руках, что ты задумал что-то невероятное, и, если оно удастся, это будет невероятно гуманно. Я рассказал об этом своей матери и старшему сыну, и меня поразило, что они совсем не удивились. Но сам я все еще в потрясении». Ури слушал его, закрыв глаза, словно пытался разобраться в путанице его слов. «Ты говорил, что я когда-то был в нее влюблен, но достаточно ли этого теперь? Или я чего-то не понимаю? Неужели ваш развод зависит только от того, соглашусь ли я?» — «Нет, — сказал Ури, открывая глаза. — Он зависит также оттого, соглашусь ли я», — и, слабо улыбнувшись, ободряюще похлопал Молхо по плечу. Тот недоуменно покачал головой: «А согласится ли она?» — «Она уже согласилась», — сказал Ури, снова улыбнувшись. «Но что она знает обо мне?! — испуганно воскликнул Молхо. — Я человек нелегкий, меня даже недавно обвинили, что я сам убил свою жену». Но Ури, казалось, его не слышал. «Оставь, — сказал он недовольно. — Охота тебе слушать, что говорят всякие дураки. Ты лучше прислушайся к себе. Ты сейчас совершенно свободен. Ты можешь поступать по своему желанию». И он посмотрел на часы. «Да, уже поздно, — тихо сказал Молхо. — Я бы не хотел снова возвращаться ночью». — «Сейчас я ее позову, — сказал Ури. — Не знаю, почему она так задерживается».

Молхо задумчиво, с почти хозяйским интересом осматривал маленькую квартиру. Да он и чувствовал себя теперь здесь почти хозяином. В спальне он заглянул в ее чемодан. Там лежали несколько аккуратно сложенных платьев и пара поношенных комнатных туфель — те самые, что она носила в его прошлый приезд сюда. Мысль о том, что эти туфли появятся в его хайфском доме, наполнила его сладостной дрожью. Он заметил также пачку ваты и маленькую баночку каких-то красных таблеток с простенькой наклейкой местной аптеки. Неужели она все еще кровит после всех своих выкидышей? Сумеет ли он вообще в нее проникнуть или там уже все изуродовано? Чего же они добиваются, передавая ее ему, — чтобы он ее вылечил? Или убил? И ему вдруг страстно захотелось ее вылечить.

Окно в спальне, в отличие от остальных, было открыто, и прохладный ветерок иерусалимской ночи доносил сквозь него легкий, свежий запах высоких сосен. Молхо глянул на небрежно, наспех застеленную кровать и вдруг почувствовал, что все здесь — подушки, одеяла и даже книги — пропитано густым запахом их нескончаемого распутства. На мгновение он окаменел, но тут же услышал из коридора лязг поднимающегося лифта и торопливо вернулся в гостиную — как раз вовремя, дверь уже открывалась. Яара вошла одна. Она была в клетчатом сарафане, слегка подчеркивавшем едва приметную выпуклость ее живота, в туфлях на низких каблуках и в подвернутых, как у школьницы, белых носках, на голове у нее было что-то вроде чепца, который она тут же сняла и быстрым движением бросила на стол. Ее поседевшие волосы рассыпались по плечам. Увидев Молхо, она покраснела. Она показалась ему чуть старше, чем в прошлый раз, но куда энергичней. Он никак не мог решить, нравится ли она ему. «Ури пошел тебя искать», — сказал он, не зная, должен ли он пожать ей руку. «Наверно, это не так уж и важно», — подумал он, но все же протянул ей руку, к которой она несколько удивленно прикоснулась своей, слегка дрожащей. «Я задержалась у больной, — сказала она, — но мой чемодан уже готов», — и прошла в ванную комнату собрать туалетные принадлежности. «Все в порядке, — сказал вошедший следом Ури. — Вам стоит поторопиться, иначе мы провозимся тут всю ночь. — И, закрыв ее чемодан, вынес его в салон. — Ты ничего не забыла?» — спросил он. «Нет, — ответила она, помолчав. — Хотя постой, а где моя зубная паста?» И Молхо, который нервно прислушивался к их разговору, недовольно сказал: «Мы ведь не в пустыню едем». — «А твоя книга! — воскликнул Ури. — Ты забыла свою книгу!» И она вернулась в спальню, чтобы взять книгу, потом быстро завязала чепец на голове и погасила свет. Ури сказал: «Минутку», — открыл все жалюзи и окна, и Молхо, глядя на огни, густо усеявшие окрестные холмы, сказал: «Я уже совсем перестал ориентироваться в Иерусалиме, столько понастроили новых кварталов, даже не знаешь, где тут евреи, где арабы…» Но никто из них не отозвался, как будто их охватило сильное волнение и они думали о чем-то другом.

Они вышли на улицу. В этих своих религиозных нарядах Ури и Яара выглядели так, что непонятно было, хотят они привлечь внимание к себе, чтобы отвлечь его от Молхо, или надеются, что так им будет легче выскользнуть из здания, которое теперь вновь напоминало наполненную гулом, залитую огнями электростанцию. Молхо открыл багажник и уложил туда ее чемодан, а Ури, который решил проводить их до выезда из города, сел рядом с ним впереди. Яара сидела сзади. В зеркале перед собой Молхо увидел ее лицо, обрамленное чепцом, в полутьме салона оно показалось ему маленьким и серым, и его сердце упало. «Так мне и надо, — с горечью подумал он. — Это все потому, что я не поступаю по собственной воле, а позволяю другим решать за меня». Он медленно подал машину назад, выехал со двора и повернул в сторону выезда из города, к желтой заправочной станции, откуда начинался длинный, петляющий спуск из Иерусалима. Ури медленно выбрался из машины, как будто оттягивая расставание. «Хватит ли тебе бензина?» — спросил. «Да», — ответил Молхо с легким нетерпением. «А где Яаре лучше сесть — сзади или рядом с тобой?» — продолжал допытываться Ури. «Лучше впереди, — ответил Молхо. — Это и удобнее, и безопаснее, так можно будет пристегнуть ее ремнем». Ури открыл заднюю дверцу, Яара перешла на переднее сиденье, и они помогли ей пристегнуться. «Так тебе удобно?» — спросил Ури с каким-то потерянным лицом, и она тепло ему кивнула. «Какая послушная! — восхитился Молхо, но тут же заметил, что ее длинные ноги упираются спереди и воскликнул: — Минутку, я сейчас сделаю свободней!» Он наклонился под ее сиденье, поднял маленькую ручку, велел Ури подтолкнуть кресло назад и, наклонившись над ней, вдруг почувствовал слабый запах ее пота, который делал ее совершенно реальной. Несколько солдат с тремпиады двинулись к бензозаправке, по направлению к их машине. «Может, пригласишь кого-нибудь из них, пусть сопровождают?» — предложил Ури, но Молхо отказался, и Яара спросила: «Ты что, никогда не подбираешь голосующих?» Но он резко, даже с каким-то раздражением ответил: «Не сейчас. Может быть, на прибрежном шоссе». Лицо Ури уже разгладилось, он, казалось, успокоился, только предложил протереть переднее стекло, потому что на нем осела пыль и виднелись пятна от разбившихся на лету насекомых; «Тебе будет плохо видно», — сказал он, и Молхо послушно вышел, протер стекло, снова сел за руль и двинулся в лежавшую перед ним ночь, бросив в зеркало последний взгляд на высокого худого человека, одиноко стоящего в холодном желтом свете возле колонки для подкачки шин. Он все еще не был до конца уверен, что тот действительно отдал ему свою жену. И его сердце вдруг наполнилось жалостью к этому одинокому человеку.

10

«Какая она, в самом деле, послушная! — восхищался Молхо. — Делает все, что ей скажут Вот и сейчас — сидит, даже как будто оживившись, внимательно вглядывается в проносящийся за окном ландшафт, выглядит довольной, заинтересованной». У него вдруг мелькнула мысль, что в конце концов они еще могут сталь идеальной парой. Главное теперь — приложить усилия и не погружаться в этакое безысходное молчание. Он уже раньше, на пути в Иерусалим, приготовил несколько тем для их возможных разговоров. Он решил, что не стоит сразу же начинать с рассказа о своей покойной жене и о ее болезни — это лучше приберечь на завтрашний день, потому что на обратном пути из Иерусалима в Хайфу он будет слишком усталым и не сможет собраться с мыслями, поэтому для начала лучше предоставить говорить ей самой, — пусть, например, расскажет об их жизни с Ури, ведь они не виделись уже тридцать два года, и, если положить на каждый год в среднем по четыре минуты, этой темы ей хватит до самой Хайфы, а он тогда сможет сосредоточиться на дороге, и ему не надо будет подавать умные реплики и заочно состязаться в интеллекте с ее супругом. Но на всякий случай он приготовил в магнитоле машины еще и запись моцартовской «Волшебной флейты» — сейчас магнитола была включена на самую малую громкость, но, если их молчание слишком затянется, он сразу же прибавит звук. Он уже догадывался, что она так же неразговорчива, как и он сам, — видимо, привыкла, что ее муж говорит за двоих, — и поэтому, пройдя первые, самые крутые повороты спуска, начал осторожно вызывать ее на разговор. Для начала, как и планировал, он решил спросить ее об Ури, к которому все еще испытывал острую жалость, и поэтому со всей возможной деликатностью поинтересовался, кто эта женщина, с которой того хотят сосватать. Оказалось, что это молодая вдова с маленьким ребенком — ее муж погиб год назад в автомобильной аварии, и в общине считают своим долгом поскорей выдать ее за другого. «А ты сама ее видела?» — с волнением спросил Молхо. «Нет, — сказала она. — И Ури тоже не видел. Он говорит, что не видит смысла встречаться с ней, пока не пристроит меня». Молхо сжался, вновь ощутив тяжесть своей новой ответственности. «Им проще было бы выдать эту вдовушку за меня, — усмехнулся он про себя, — а эту пару оставить в покое». Впрочем, сейчас он не был заинтересован в абстрактных молодых вдовах — его куда больше привлекала сидящая рядом с ним, хоть и немолодая, зато реальная, полная жизни женщина. Она давно сняла свой чепец, и ее лицо уже не казалось ему таким худым, как раньше, уютно свернулась на большом сиденье, подобрав под себя ноги, и теперь курила свою первую за вечер сигарету, разыскав себе пепельницу в машине, — ее жемчужные глаза с любопытством поворачивались то к стрелкам на циферблатах, то к его руке, когда он протягивал ее к переключателю скоростей, и эта ее резкая, возбужденная живость одновременно и увлекала, и слегка пугала его. Видимо, она привыкла ездить автобусами, и поездка в легковой машине была для нее волнующим переживанием. В полутьме, то и дело пронизываемой лучами от фар встречных машин, ее лицо смягчилось, его овал стал нежным и гладким. «Животик, конечно, никуда не делся, — размышлял Молхо, — но зато плечи выглядят очень изящно. Такая сильная женщина даже если заболеет, то наверняка не серьезно, мы сумеем с этим справиться, — почему-то подумал он. — Хорошо было бы уговорить ее покрасить волосы, привести в порядок лицо и надеть более модные платья, не такого унылого цвета. А может, и научиться самой водить машину — тогда проще будет найти ей работу». Он снова искоса глянул на нее, стараясь, однако, не выпускать из виду дорогу — они как раз проходили последние крутые повороты. Ее рука спокойно лежала на подлокотнике открытого окна, огонек сигареты мерцал в углу рта, она с интересом, но без удивления разглядывала редкий лесок, бежавший по обочине дороги, и странная мысль вдруг мелькнула у Молхо, что, может быть, ее не впервые вот так отдают на сторону, — возможно, они уже делали это и раньше, не может же быть, что они специально ждали именно его, эта идея наверняка должна была уже давно прийти им в голову. «Действительно ли я был в нее влюблен? — томился он. — Или это было просто детское увлечение? За ней тогда многие в их классе увивались. Еще бы — такая взрослая, вполне сформировавшаяся девушка!»

Он снова повернул разговор к Ури, словно никак не мог забыть его одинокую фигуру на заправочной станции и теперь не прочь был бы вернуться и забрать его с ними в Хайфу. Она явно преклонялась перед мужем, это было очевидно — она была согласна с ним во всем и неизменно была ему верной спутницей во всех его скитаниях, всегда верила в серьезность его поисков, даже если не всегда понимала тот извилистый путь, которым он шел. Теперь они уже мчались по равнине, быстро приближаясь к перекрестку около аэропорта Бен-Гурион, и Молхо раздумывал, продолжать ли ему ехать по главному шоссе или срезать дорогу, свернув в сторону аэропорта. В конце концов он действительно повернул и, чувствуя, что его уже немного раздражает это ее слепое преклонение перед своим супругом, включил радио, как раз к выпуску последних новостей. Он что-то сказал по поводу известий, но она, казалось, не очень прислушивалась к его словам, а если и прислушивалась, то не совсем понимала, о чем речь, она даже не знала, кто в стране министр внутренних дел. Это ему почему-то понравилось, в этом было даже что-то слегка возбуждающее. Он выключил радио и возле въезда в аэропорт — она как раз прикурила следующую сигарету — принялся осторожно наводить разговор на тему ее бездетности. «У моей покойной жены, — начал он с ноткой легкой грусти, тоже случился выкидыш. Мы думали о четвертом ребенке, и она действительно забеременела, но через несколько недель у нее был выкидыш. Возможно, это было первым признаком ее болезни, хотя в то время никто не сумел этого понять». Яара слушала, печально опустив голову, пока он детально описывал, как происходил этот выкидыш и что чувствовала при этом его жена. У нее самой это случилось семь раз, и всегда одинаково. «Что значит „одинаково“?» — заинтересовался он, но, увидев, что она не склонна вдаваться в подробности, спросил, на каком это было месяце, в среднем, и она тихо ответила: «На пятом, иногда на шестом». — «На пятом?! — Его лицо исказила болезненная гримаса. — Но ведь это ужасно!» Она грустно улыбнулась. «Вы, наверно, очень страдали? — спросил он. — И потом, это ведь очень опасно». Она слушала его молча, освещенные окна проплывавших мимо аэропортовских зданий окрашивали ее лицо мягкой желтизной, и Молхо все не мог отделаться от мысли об этих несчастных, мертвых, нежных зародышах. У них в гимназии, в уголке живой природы, стояла в углу банка с формалином, в которой плавал вверх ногами свернувшийся калачиком человеческий эмбрион. Девчонки боялись его, а ребята насмехались и даже дали ему какое-то прозвище, но Молхо смотрел на него с симпатией и подолгу разглядывал это крошечное существо, пытаясь различить его маленькие ручки и ножки сквозь мутную жидкость. Сейчас он почувствовал, что лучше покончить с этими расспросами, — ему не хотелось, чтобы она угадала, что его обуревает страстное желание побольше узнать обо всех ее болезнях, об этих ее многократных попытках сохранения беременности, о том, как она. подолгу лежала в постели в тех жалких, бедных лачугах, где они останавливались во время своих скитаний. Интересно, сумел ли Ури обеспечить ей надлежащий уход? Научился ли он менять под ней простыни, не ворочая ее понапрасну? Нет, скорее всего, он был слишком занят поисками смысла жизни. А ее матка, которая так страдала и истекала кровью, — она еще существует или ее в конце концов удалили совсем? Почему-то он был уверен, что она сохранилась, и его вдруг охватило отчаянное желание встать на колени и прижаться лицом к ее животу — он даже испугался, что она прочитает его мысли и испугается тоже. «Ничего, — подумал он с надеждой, — все еще впереди, я еще все увижу собственными глазами».

Она, видимо, не прочла его мысли, потому что сидела молча и спокойно, покорная увлекавшей ее чужой воле, уже овеваемая влажным и горячим воздухом прибрежной равнины, залитой светом луны, которая поднималась из-за холмов, подрагивая бесчисленными отражениями в мерно бегущих волнах моря, немедленно приковавшего ее внимание. «Хорошо, что она такая спокойная и покладистая», — думал он, тщетно пытаясь припомнить в усталой тишине ночи имена их бывших соучеников, о которых тоже запланировал расспросить ее по дороге. После полуночи, когда они уже поднимались по пустынным хайфским улицам, он вдруг ощутил легкое головокруженье от счастья. «Вот, я везу себе некую возможность новой жизни. Уж эта женщина не умрет у меня на руках, она не такая», — думал он, поднимаясь следом за ней по ступеням с ее подозрительно легким чемоданом в руке. И ему было жалко, что уже слишком поздно и никто из соседей не может увидеть ее — они ведь давно послеживают за ним, пытаясь разгадать его намерения, и теперь наверняка успокоятся, узнав, что первая женщина, которую он привел к себе в дом, не так уж молода, — люди не одобряют вдовцов, которые сразу после смерти старой жены приводят в дом молодую. А уж после этой он сможет, если захочет, мало-помалу снижать возраст своих новых женщин. Ведь уже столько времени прошло — и осень, и такая легкая, почти незаметная зима, и весна, которая была скорее началом лета, — и вот, даже это чудовищное лето, родившее другое, которое, в свой черед, родило третье, тоже уже наполовину позади.

Он включил свет у входа, открыл дверь, и она вошла первой, так что ему, шедшему следом, удалось на этот раз хорошенько рассмотреть ее ноги и даже увидеть резинки ее по-детски подвернутых белых носков, и он опять почувствовал, что вполне сможет влюбиться в нее, нужно только хорошенько в ней разобраться. Он прошел по комнатам, зажег свет во всем доме и провел ее повсюду, как будто она была покупательницей, заявившейся среди ночи. «Красиво тут у тебя», — сказала она радостно. Он благодарно улыбнулся: «Да, мы старались, — как бы напоминая ей, что до нее здесь жила другая женщина. Внеся ее чемодан в комнату дочери, он объяснил: — Это комната Анат, она сейчас путешествует по Европе». — «Одна?» — удивилась Яара. «Да, — сказал он. — Она очень самостоятельная». Он вышел из комнаты, и она вышла следом, села в гостиной в одно из кресел и вытащила очередную сигарету из своей желтой пачки с рисунком тонких всадников. Ни малейших признаков усталости — этакое ночное существо. «Может, хочешь поесть или попить?» — спросил он тупо, потому что самому ему хотелось только поскорее остаться наедине с собой, как он уже привык за последние месяцы. «Если ты будешь есть, — улыбнулась она, — я охотно присоединюсь». Он завел ее в кухню, поставил на стол хлеб, сыр и печенье и включил чайник. Она ела с поразительным аппетитом, ни от чего не отказываясь, даже залежавшийся сыр — и тот прикончила целиком. «Хорошо, что она не избалована, — думал он, глядя, как она жадно ест: — Жаль только, что у нее нет никакой профессии».

11

В ней ощущалась какая-то непонятная медлительность, которая пока была ему по вкусу. Она ела медленно и кровать свою стелила медленно — он нарочно оставил простыни сложенными и сам не стелил до ее прихода, чтобы она не заподозрила, что на этих простынях уже спали. Вся религиозность начала вечера сошла с нее к ночи, как шелуха, и сейчас это была обычная девушка из его бывшего молодежного движения, только как будто мгновенно состарившаяся и поседевшая… Несмотря на усталость, он все же начал рассказывать ей о болезни своей жены, и она слушала его с большим вниманием, ему даже показалось, что его никто и никогда так заинтересованно не слушал. Но тут позвонил телефон. Она тотчас сказала: «Это Ури, не беспокойся», — и у него снова мелькнуло подозрение, что ее уже не впервые так передали другому мужчине. Он опередил ее и снял трубку. «Вот мы сидим и беседуем, поездка прошла нормально, все в порядке. — И вдруг в нем поднялось странное желание немного пожаловаться на нее. — Вот только она курит, не переставая, твоя Яара. — И, засмеявшись, добавил: — Ты хочешь поговорить с ней? Передаю ей трубку». Она подошла к телефону, сильно покраснев, и стала говорить шепотом, больше прислушиваясь к тому, что говорил муж, и Молхо из вежливости вышел, глядя на нее издали, через открытую дверь, — она стояла, точно мягкий вопросительный знак, седые волосы падали ей на лицо, — и ему подумалось, что он, пожалуй, сможет немного пожить с ней, только вот обязательно нужно, чтобы она покрасила волосы, нет никакой причины, почему бы ей немного их не покрасить и не привести заодно в порядок свое лицо, уж если он об этом просит.

12

«Если тебе чего-то не хватает, скажи. Чувствуй себя, как дома, — сказал он, полагая, что им уже пора разойтись на ночь. — А если хочешь что-нибудь почитать, тут у Анат есть книги. А у меня есть первый том „Анны Карениной“, который я только вчера кончил. Ты можешь даже взять его домой. Спокойной ночи». И он ушел в спальню, раздумывая, не будет ли выглядеть слишком явной дискриминацией, если он включит себе кондиционер, зная, что в комнате Анат нет охлаждения. Он разделся и лег, часы показывали около двух ночи. Вначале он никак не мог уснуть. Вот прошло восемь месяцев со смерти жены, и новая женщина наконец вошла в его дом — правда, в другой комнате, но в этой же квартире, это уже значительный шаг, — удовлетворенно улыбнулся он, встал, включил кондиционер, прислушиваясь к знакомому, убаюкивающему урчанию, и ему стало сниться, что его сын-гимназист каким-то образом превратился в девочку, и это превращение его почему-то обрадовало, как будто оно могло решить все проблемы подрастающего сына.

В четыре утра он проснулся, потеряв надежду согреться под тонким одеялом, и выключил кондиционер, — это заставило его вспомнить о гостье, и счастье снова охватило его, как в тот далекий день, когда мать однажды без всякого предупреждения принесла домой щенка, и Молхо тоже проснулся тогда среди ночи, и вспомнил о нем, и вышел на кухонный балкон, чтобы снова посмотреть на него, и обнаружил, что щенок сидит там, в темноте, весело виляя хвостом, как будто только и ждал маленького Молхо. Ему захотелось вот так же посмотреть сейчас на женщину, которую он привез себе вчера, и он в темноте натянул брюки, оставшись, однако, в пижамной куртке, но, подойдя к ее двери, увидел полоску света и остановился, не зная, то ли она просто забыла погасить свет, то ли еще читает. Он стоял с некоторой робостью — то, что она не спала в такой поздний час, почему-то показалось ему настораживающим. Может быть, она ждет его? Он повернул назад. «Я не должен проявлять активность, — думал он, снова заползая под одеяло, — моя сила в мягкости и пассивности. — Он уронил тяжелую голову на подушку. — Да, в мягкости и пассивности».

13

Молхо проснулся после семи, удивившись, как крепко он спал, — ведь обычно он просыпался не позже шести утра. Уверенный, что она уже не спит, он оделся, даже застелил постель, как будто проснулся в чужом доме, быстро прошел в туалет, побрился и помылся и вышел искать гостью. Но ее не было — он застал лишь небрежно застеленную постель. Он заглянул в чемодан — ее вещи были на месте, она их еще не развесила. Он вышел во двор, но не нашел ее и там. На миг он ощутил какое-то странное облегчение. Вернулся на кухню, нарезал хлеб, накрыл стол к завтраку и сел, голодный, с пересохшим ртом, с утренней газетой в руках, то и дело собирая со стола хлебные крошки и отправляя их в рот. Наконец раздался слабый стук в дверь, он открыл и увидел ее — все тот же выцветший сарафан, жемчужные глаза прищурены от солнечного света, уже зарумянившего ее лицо и позолотившего седые волосы. «Я волновался, куда ты исчезла, — сказал он. — Когда ты встала? Я уже думал, что ты сбежала». Оказывается, она встала на рассвете и вышла на улицу, немного пройтись и глянуть на море, даже успела немного спуститься в это зеленое вади — оно ее очень привлекало, — прошла довольно большое расстояние, но до самого низа так и не дошла, а на обратном пути вообще потеряла дорогу — и действительно на ее туфлях налипла грязь. Он налил ей кофе и подал завтрак, который она ела все с тем же прилежным послушанием, потом собрал посуду в раковину, надеясь, что она вызовется ее помыть или хотя бы вытереть, но она не проявила ни малейшего желания ему помочь. Подпершись ладонью, она курила, задумчиво глядя на него, а когда он кончил с посудой, попросила стакан воды, вынула из кармана две таблетки аспирина и проглотила их. «У тебя болит голова?» — встревоженно спросил он. «Нет, это для того, чтобы не заболела».

Теперь они были готовы выйти, но он предложил ей сначала почистить туфли и даже вытащил на балкон сапожные принадлежности, подстелив под ними предварительно газету. Сняв туфли, она стала на балконный пол в своих подвернутых белых носках, и в сильном солнечном свете мягкий пушок на ее ногах показался ему густым и даже кучерявым. Он помог ей открыть плоскую коробочку ваксы и предложил объединить усилия — она намажет ваксой обе пары туфель, а он их начистит. Став рядом с ней, он увидел, что она все-таки выше его — пусть на несколько миллиметров, но выше, и это его неприятно задело. Она начала намазывать ваксой первую туфлю, и тут зазвонил телефон. Ему вдруг захотелось, чтобы позвонивший, кто бы он ни был, услышал новый женский голос в его доме, и он сказал ей: «Возьми трубку, может, это тебя». Она послушно взяла трубку, стиснув ее обеими руками, словно боялась, что та вырвется, и стала в профиль, снова напомнив ему вопросительный знак. Это снова звонил Ури — она слушала и время от времени что-то отвечала очень тихим голосом. Молхо немного подождал, потом принялся раздраженно драить обе пары обуви, попутно пытаясь оценить, сколько же лет может быть ее стоптанным, без подошвы, туфлям. «Нет, ей все-таки придется покрасить волосы, — сердито думал он. — А заодно сбрить этот пух на ногах. А также срочно купить новые туфли. И немного привести в порядок лицо. А если она принципиально откажется все это сделать, придется ее заставить, прежде чем соглашаться на всю эту авантюру. Пусть выбирает между своими принципами и мной». И, увидев, что их разговор затягивается, угрюмо убрал все с балкона, поставил ее туфли рядом с нею, надел свои и увидел, что теперь они с ней практически одинакового роста. Он ждал рядом, на случай, если Ури захочет поговорить с ним тоже. Но она положила трубку, сказав только: «Ури передает тебе горячий привет», — и с выражением благодарности надела свои туфли.

14

«Нет, нельзя ей больше потакать!» Молхо немного сердился на себя, что не заставил ее почистить свои туфли, но, с другой стороны, его утешало, что Ури снова звонил ей и интересовался, как идут дела. Это означало, что он не просто отправил ее с ним и умыл руки, а, следовательно, в случае чего Молхо сможет в любой момент с чистой совестью вернуть ее обратно. Он уже распланировал их предстоящий день и теперь решил посвятить ее в свои планы. Утром она будет сопровождать его в некоторых делах и покупках в центре города, тем более что в данном случае он как раз нуждается в ее совете. Потом они поднимутся на вершину Кармеля, к университету, потому что он был уверен, что она там никогда не бывала, ну, и конечно, перекусят где-нибудь по дороге. А затем немного отдохнут и спустятся к морю, а вечером, если она не возражает, они пойдут на концерт, это будет в особом месте, в Акко, в рыцарском зале, где она тоже наверняка никогда не бывала, — летом там дают концерты старинной камерной музыки. «Старинная музыка?» — спросила она с некоторой опаской, и он разыскал и принес ей программку. Она нехотя полистала ее, но билеты были уже куплены, по дорогой цене, он ни за что не хотел потерять эти деньги, а продать их будет невозможно, потому что на этих концертах зал всегда полупуст. Он улыбнулся про себя, вспомнив, как увлекалась этими концертами его жена, в то время как ему самому эта музыка всегда казалась несколько примитивной и монотонной, этакое культурное наказание, хотя к концу концерта — то ли из сознания близящегося избавления, то ли потому, что звуки все же успевали глубоко проникнуть в его душу, — он иногда чувствовал себя в приподнятом настроении или ощущал праздничный торжественный покой.

«Зато завтра мы, может быть, пойдем в кино, если захочешь», — добавил он, тепло, по-семейному ей улыбнувшись, и она благодарно улыбнулась ему в ответ: «Замечательно». — «А может, снова спустимся к морю». — «Да, — кивнула она серебристой головой. — К морю это всегда хорошо. Мы уже много лет не были на море». — «А ты захватила с собой купальник?» — спросил он, прекрасно зная, что в ее чемодане купальника не было. «Нет. Я не думала, что мы будем купаться». — «Но почему бы нет? — спросил он. — Кто тебя здесь увидит?» Она смутилась, вся сжавшись от его неожиданного напора. «Может, отложим купание до следующего раза», — предложила она, покраснев. Ему захотелось сказать: а будет ли он, тот «следующий раз», но он тут же прикусил язык — в конце концов, я же все-таки был в нее влюблен когда-то, и, если мы побудем вместе еще денек-другой, я, глядишь, даже вспомню почему.

Напрасно он надеялся, что для выхода в город она сменит свое платье на что-нибудь более живое и веселое — она явно думала иначе, потому что осталась в том же выцветшем сарафане, и они отправились в центр, припарковались возле концертного зала и оттуда пошли в тот небольшой оптический магазин, хозяева которого были соседями Молхо по филармонии. Молхо усадили на стул вроде парикмахерского, Яара села напротив, и на него обрушился поток оправ без линз — в нем надлежало отыскать наиболее подходящую для тех бифокальных очков, которые он собирался заказать, потому что в последнее время его прежде безупречное зрение слегка ухудшилось и теперь он хуже видел на большом расстоянии, да и вблизи тоже нуждался в очках. Хозяин-оптик, хорошо помнивший покойную жену Молхо по их частым встречам в филармонии, с любопытством рассматривал Яару — выцветшее платье, туфли с подвернутыми белыми носками, седые волосы, обручальное кольцо, — явно пытаясь понять, кем она приходится Молхо, и то и дело галантно обращался к ней, спрашивая ее мнения, как будто только от ее слова зависело, какую оправу они выберут, — и она, затягиваясь очередной сигаретой, всякий раз долго искала нужные слова и явно ощутила облегчение, когда подходящая оправа наконец была найдена — причудливое сооружение из тонкой позолоченной проволоки, сразу же получившее всеобщее одобрение. Молхо уплатил аванс.

Оттуда они медленно пошли по шумной, расплавленной жарой улице, и тут он заметил, что она еле поспевает за ним, тяжело волоча ноги, — в молодости эта ее вялая походка, возможно, могла казаться кавалерам некой привлекательной особенностью, но у него сейчас вызвала только глухое раздражение. Он вдруг без всякого предупреждения свернул ко входу в знакомое ему жилое здание, поднялся с ней прямиком на второй этаж и вошел, все еще не говоря ни слова, в квартиру, превращенную в магазин, где в приятной полутьме пожилые белотелые дамы примеряли яркие купальные костюмы в кабинках с не задернутыми до конца занавесками. Подошла продавщица, и он посмотрел на свою спутницу, которая только сейчас поняла его намерения, густо зарделась, шагнула назад и вся напряглась. «Нет! — умоляюще обратилась она к нему, взволнованная, впервые назвав его по имени. — Нет, нет, это невозможно!» — «Не бойся, я уплачу, — прошептал он, — зато у тебя будет в чем купаться». Но она отказывалась наотрез, слабым, испуганным голосом, и в этой полутьме, в шелесте платьев полуодетых хайфских дам, рядом с вежливо склонившей голову, слегка улыбающейся продавщицей, вдруг показалась ему очаровательной. Ее седая красота тронула его сердце. Он еще пытался настаивать, даже схватил было ее за руку, но тут же отпустил.

15

«Ну тогда хотя бы платье! — подумал он. — Пусть бы купила хоть одно из этих легких, ярких платьев, выложенных в витринах, таких живых и модных». Этот выцветший сарафан с уже наметившимся на нем легким влажным пятном пота все больше удручал его, ее преданность этому сарафану с самого начала казалась Молхо чем-то в корне ошибочным — чего доброго, она вздумает надеть его и вечером, на концерт! Но он боялся снова испугать ее и поэтому предложил вначале спуститься в конец улицы, откуда открывался красивый вил на море, который жители Хайфы гордо именовали «панорамой» — отсюда видны были и горы, и залив, и гавань, — но, добравшись туда, они обнаружили весьма жалкую картину: над заливом висел туман, совершенно искажавший его форму, а Галилейские горы вообще скрылись в сероватой дымке хамсина, один только золотой купол Бахайского храма резко выделялся на склоне горы. Молхо был разочарован. «Осенью, — заверил он ее, — вид отсюда совершенно другой, можно увидеть даже отдельные дома в Акко, так близко и четко, словно какие-то игрушечные кубики, а горы видны как на ладони. — Он предложил ей выпить кофе в элегантном кафе внутри нового большого универмага, который открыли недавно в центре города, и повел ее между рядами платьев, брюк и женских блузок, то и дело задерживаясь — там пощупать ткань, здесь посмотреть на цену, — в надежде все-таки пробудить в ней энтузиазм. — Сейчас в моде все широкое, — то ли возмущаясь, то ли недоумевая объяснял он. — Нет никакой ясно выраженной линии, все разрешено, все открыто, в сущности, все можно сочетать со всем». Но она шла медленно, безучастно, все время слегка отставая от него, не обращая никакого внимания на одежду — возможно, опасаясь, что он снова начнет убеждать ее что-нибудь купить. Поэтому они оба почувствовали облегчение, добравшись наконец до мужского отдела магазина. Тут она выразила полную готовность задержаться, чтобы рассмотреть вместе с ним новые модели только что прибывших мужских рубах — полностью лишенные воротника, то ли в китайском, то ли в индийском стиле. Одна рубаха привлекла его взгляд, и он приложил ее к груди, спрашивая ее мнения, и к ним тут же подошел молодой продавец, который начал горячо убеждать Молхо примерить. «Скажите вашему мужу, — услышал он, уже стоя в маленькой кабинке за занавеской и застегивая пуговицы новой рубахи, — пусть не боится, что тут нет воротника, он привыкнет, зато это придает человеку совершенно новый вид!» И тут же услышал ее быстрый, даже чуть насмешливый ответ: «А зачем ему новый вид? Может, ему хорошо и в старом!» Ему понравилось, как она отбрила этого нагловатого юнца.

В кафе на втором этаже он пытался заговорить с ней о политике, но оказалось, что эта тема ее вообще не интересует. Он спросил, каковы взгляды ее мужа, но оказалось, что Ури тоже не интересуется этими вопросами. «Что же его тогда интересует?» — вызывая ее на разговор, спросил Молхо, но она смутилась — видимо, не привыкнув говорить о человеке, который всегда был рядом и объяснял себя сам. «Он ищет смысл и предназначение жизни, — неуверенно сказала она, снова затягиваясь сигаретой. — Его не занимает, как жить попроще, то есть извлекать из жизни побольше удовольствий и при этом поменьше страдать». — «В чем же тогда этот смысл?» — недовольно спросил Молхо. «Вот это он и ищет все время», — ответила она. «Да, я знаю, — сказал Молхо с легкой насмешкой. — Именно так он говорил на собраниях нашего молодежного отряда тридцать с лишним лет назад. Но что он с тех пор нашел?» — «Это не так, будто человек в конце концов открывает какую-то идею. Это как бы образ жизни, то, чем человек может жить», — беспомощно пыталась она объяснить. «Но разве смысл жизни — не просто в том, чтобы жить? — воскликнул Молхо. — Просто в том, чтобы пройти, не оплошать, не ошибиться, не упасть и не умереть на полпути?» — «Но он не думает о смерти! — На ее лице вдруг зажглась странная восторженная и влюбленная улыбка. — Он не верит в смерть!» — «В каком смысле — не верит? — усмехнулся Молхо с болью. — Разве смерть вообще когда-нибудь спрашивает нас, верим мы в нее или нет?» Она испуганно сжалась от его резкого и враждебного тона, на ее щеках проступили нежные розовые пятна. Она замолчала, явно желая прекратить этот разговор. «Нет, объясни мне все-таки, во что же он верит? — настаивал Молхо, наливаясь непонятным гневом. — В переселение душ, что ли?» Но она мягко сказал: «Не надо меня мучить. Спроси у него». — «Ну а ты? Что ты сама думаешь?» — «Я просто не думаю обо всем этом. Я не берусь рассуждать о смерти. Тут я ближе к тебе. Даже свои выкидыши я не воспринимала как смерть ребенка — всего лишь как поражение. Как будто те, что еще не родились, не могут и умереть».

И он вдруг вспомнил, какой она была в школе — прямой, откровенной, даже чуть простодушной в этой своей наивной откровенности перед учителями. «Значит, я был влюблен в нее не только из-за красоты», — подумал он, в очередной раз пытаясь вспомнить, как же это было. Оставшись на второй год, она пришла к ним в класс без всякого желания учиться, просто чтобы как-то провести этот год, даже не пыталась сделать вид, будто учится. Все ее связи были с друзьями из бывшего класса. И все же, несмотря на это, она произвела сильное впечатление на всех ребят в его классе. «Знаешь, когда я смотрю на тебя сегодняшнюю и вспоминаю тебя тогдашнюю, мне кажется, что я снова в школе, только на этот раз у меня нет ни уроков, ни экзаменов, зато много денег, чтобы купить все, что я захочу». Она сочувственно, понимающе улыбнулась, и между ними на миг пробежала искра подлинной близости, он даже подумал, как сохранить этот миг, но в этот момент его взгляд упал на двух невысоких женщин, мать и дочь, шедших в сторону выхода с ульпанскими тетрадками[28] в руках, в сопровождении его тещи. У него прервалось дыхание, он был уверен, что на этот раз она его увидела. Она шла выпрямившись, перекинув через руку свою палку, потом встала в очередь у кассы — наверно, уплатить за их тетради. Молхо низко нагнул голову и прошептал сидевшей рядом с ним женщине: «Посмотри туда, видишь ту старуху, в вышитой блузке? Это моя теща! Ты еще познакомишься с ней и сама поймешь. Ей уже восемьдесят два, а у нее совершенно ясный ум. Ты только посмотри, как она выглядит, как она сохранилась, как она энергична! И знаешь что? — эта палка ей совершенно не нужна, она просто носит ее с собою! Я иногда поражаюсь ясности ее ума». Яара с интересом посмотрела на старую женщину у кассы, которая в этот момент наклонилась, передавая деньги кассиру, и сняла очки, чтобы проверить полученную сдачу. Потом она отошла от кассы, идя боком, как отваливший от пристани корабль. «Твоя жена была похожа на нее?» — спросила Яара. «Я всегда был уверен, что нет, — медленно, задумчиво ответил Молхо. — Но в последние месяцы, может быть, потому, что я уже начинаю забывать ее, мне все больше кажется, что они действительно в чем-то похожи».

16