Пять времен года

Он изменил свой план и, вместо того чтобы подниматься к университету, повел ее в Бахайский храм, где их присоединили к группе пожилых голландских туристов и повели по изумительно ухоженному саду, среди пышных цветочных клумб, по чисто подметенной асфальтовой дорожке в сторону знаменитого золотого купола. Молхо был возбужден: «Как красиво! Как аккуратно! Совсем как за границей! Тридцать лет живу в Хайфе, каждый день проезжаю поблизости и никогда не заглядывал сюда всерьез. Каждый день говорю себе — ну, сюда я еще успею». Возле входа в храм их попросили снять обувь и после некоторого ожидания ввели всей группой в небольшую комнату, застеленную толстыми персидскими коврами. На стенах красовались надписи на персидском и английском языках, за кружевной занавеской горели лампы, лежали какие-то драгоценные изделия. Молхо думал, что это только начало экскурсии и что отсюда их поведут в святилище, но оказалось, что экскурсия этим и исчерпывается, а в сам купол не впускают даже самих бахайцев. Он был разочарован. «Но что же там находится?» — допытывался он у служителя. «Ничего». — «Ничего?!» Он рассмеялся. На выходе он прихватил со стола маленькую брошюрку, в которой рассказывалось о бахайцах и их вере.

Отсюда они спустились в Нижний город, пообедать в арабском ресторане, и здесь его снова поразил ее незаурядный аппетит — она набросилась на лепешки, даже не дожидаясь, когда подадут первое, а он смотрел тем временем на ее широкий гладкий лоб и думал — вот сюда и нужно ее раньше всего поцеловать, когда дело уже дойдет до поцелуев, сюда или в какое-то другое такое же место. Он начал рассказывать ей о своей матери — как тяжело ему звонить ей каждое утро и выслушивать ее упреки и поучении Она слушала спокойно, с сочувствием, в то же время быстро и жадно уничтожая поданную пишу. Ее мать умерла уже несколько лет назад, но у нее и до того почти не было с ней связи. Жаря уже давала о себе знать, жара и грохот напряженного послеобеденного уличного движения. В конце концов они замолчали и стали ждать, пока подадут заказанный кофе, и Молхо вдруг подумал: «Господи, да она еще скучнее, чем я», — и вспомнил, как в начальной школе ему когда-то в шутку «сосватали» толстенькую девочку с косичками и как он согласился с ней ходить, потому что не хотел ее обижать, но в душе только и ждал, когда наступят летние каникулы и он освободится от нее.

Они возвращались домой в душный послеполуденный час. На ступенях дворовой дорожки их остановил старик сосед с жалобой, что лампочка в парадном почему-то не выключается. Его глаза с интересом оценивали появившуюся наконец в доме Молхо новую женщину. Из квартиры послышался телефонный звонок, и Молхо тут же почувствовал, как напряглась ладонь Яары в его руке. Он вытащил ключ и протянул ей: «Поднимись и возьми трубку, может быть, это опять тебя». И она послушно пошла наверх, а сосед, все продолжая надоедливые вопросы, посмотрел ей вслед, явно пытаясь угадать, кем она приходится Молхо, и, наконец не выдержав, спросил с хитроватым видом: «Она будет нашей новой соседкой?» Но Молхо, дружески коснувшись его плеча, ответил: «Я еще не знаю».

И вот она снова стоит, чуть выпятив живот, как будто последний из ее зародышей все еще раздумывает там, выходить или остаться, снова держит телефонную трубку обеими руками и снова прислушивается к словам мужа, который, судя по его непрерывным звонкам, не на шутку боится за свою жену, а может, посвящает ее в какие-то свои новые загадочные планы, — а тем временем Молхо, опуская жалюзи, чтобы затемнить нагревшуюся с утра квартиру, не перестает гадать, о чем же они могут так часто разговаривать? Неужто Ури интересуется, спал ли он уже с Яарой? От этой пары всего можно ожидать — и, продолжая так размышлять, открывает холодильник и наливает себе стакан холодной воды. Потом он налил ей тоже и поставил стакан рядом с ней, на маленький столик. Может, они именно к этому ведут? — вдруг поразила его ослепительная догадка. Может, они хотят, чтобы это побыстрее произошло, а я тут трачу время на экскурсии и рестораны! Ведь если уж действительно пришло время для окончательной проверки, то самое подходящее время именно сейчас, пока в доме никого нет!

«Ури хочет сказать тебе пару слов», — вдруг позвала его Я ара. Он взял трубку, и она отошла. Голос Ури звучал взволнованно: «Тебе не тяжело с ней? — Молхо удивила эта прямота. — Если хочешь, я могу приехать и забрать ее, хоть завтра, ты только скажи». — «Но почему? В этом нет никакой необходимости! — торопливо возразил Молхо. — Я все равно взял уже два дня отпуска. У нас все в порядке. Мы просто проверяем друг друга», — и он засмеялся. Но голос Ури оставался серьезным и озабоченным: «Ты, главное, говори с ней. Говори. Она привыкла, что с ней говорят, и она хорошо умеет слушать. Говори с ней!» Он чуть не умолял. Молхо застыл, потрясенный, боясь проронить неосторожное слово — Яара могла его услышать, ведь она оставила дверь в свою комнату приоткрытой. Он прижал трубку ко рту и нетерпеливо прошептал: «Все в порядке, не беспокойся, все в порядке!»

В своей комнате он включил кондиционер, потому что буквально обливался потом, и даже пригласил ее отдохнуть у него в спальне, где уже гулял прохладный ветерок, но она отказалась — у нее нет привычки отдыхать после обеда. «Я так часто была прикована к кровати, что совсем не скучаю по ней, — сказала она. — Я лучше посижу у телевизора». Он пошел под душ, но, вместо того чтобы надеть удобный домашний халат, снова напялил на себя одежду и опять пожалел о потерянном из-за нее уютном одиночестве. Войдя в гостиную, он обнаружил, что она сидит в кресле перед телевизором, со второй за полчаса сигаретой во рту, словно в ожидании какой-то вести, которая должна вспыхнуть на темном экране. «Не хочешь принять душ?» — спросил он, но она, как будто удивившись его вопросу, спросила: «Зачем?» — как будто чувствовала себя вполне отдохнувшей и свежей, сидя в этом своем выцветшем сарафане перед телевизором, и вообще никогда не собиралась принимать душ. «Включить тебе телевизор? — спросил он. — Сейчас есть интересная передача по учебному каналу». Она радостно кивнула. Он щелкнул выключателем и стал искать нужный канал, а она тем временем поудобней устроилась в кресле, подобрав под себя ноги, ее глаза прищурились до щелок, рот слегка приоткрылся в нетерпеливом детском ожидании. Он сел рядом, и они стали смотреть передачу о растениях и насекомых, снятую в каких-то тропических джунглях. Он чувствовал, что голова его тяжелеет и глаза сами собой закрываются. Из спальни доносился шум работавшего впустую кондиционера. Он резко поднялся и спросил: «Так ты уверена, что не хочешь отдохнуть в спальне? Там уже прохладно». Но она, не отрывая глаз от экрана, мотнула отрицательно головой. Он поднялся, принес ей небольшой вентилятор и включил его, направив на нее поток воздуха, который тут же растрепал ее серебристые волосы, потом наклонился над ней и спросил: «Ты не возражаешь, если я пойду немного вздремнуть? В последние годы я так нуждаюсь в этой передышке, что если не посплю в обед, то вечером я уже полуживой». Она сильно покраснела, удивленная тем, что он просит у нее разрешения поспать, и торопливо сказала: «Конечно, конечно, иди отдохни, не думай обо мне», и снова повернулась к экрану. Он принес ей газету с программой передач, показал, как переключать каналы и выключать телевизор, вышел и тихо прикрыл за собой дверь. В спальне он разделся до трусов и лег в прохладную кровать, все еще чувствуя тяжесть в голове. «Невероятно! Неужели он просил меня побыстрее переспать с ней? — неотступно думалось ему. Почему же тогда он велел мне только говорить с ней?» Из-за двери глухо доносился голос из телевизора, но он заставил себя переключиться на убаюкивающий шум кондиционера и вскоре заснул.

Он проснулся примерно через час, весь дрожа от холода, услышал из-за стены детские голоса, как будто за время его сна квартира превратилась в веселый детский сад, и поднялся, чтобы выключить телевизор. Быстро и бесшумно одевшись — и в который уж раз оплакав свою ущемленную свободу, — он вышел в гостиную, освещенную плоскими полосами света, пробивавшимися сквозь жалюзи. Яара все еще сидела в кресле — прошлым летом на этом месте сидела его жена, перед тем как слегла окончательно, и рядом с ней стояла уже ее палка. От вида серебристой головы, откинутой на изголовье кресла, у него защемило сердце, ему показалось, что это вернулась его жена, сильно постаревшая после долгого отсутствия. Сложенная газета лежала на том же месте, где он ее оставил. Неужели она уснула? Она сидела совершенно неподвижно, даже не услышала, как он вошел. Подойдя ближе, он увидел, что ее глаза по-прежнему прикованы к экрану, на котором шла какая-то детская программа, где в главной роли выступал огромный светло-зеленый еж, который неуклюже шагал, широко расставляя ноги, и говорил смешным голосом. В комнате было чудовищно жарко. «Тебе так и не удалось уснуть? — улыбнулся он, прикоснувшись к ее плечу. Она была так увлечена передачей, что его прикосновение заставило ее вздрогнуть. — Эти детские программы бывают очень интересны, — сказал он, чтобы она не почувствовала неловкость от того, что так увлекается глупыми передачами. Но она, кажется, совсем не стыдилась этого. — У вас там что, нет телевизоров?» — «Нет, — ответила она, продолжая неотрывно следить за ежом, который как раз планировал очередную проказу. — Иногда я смотрю телевизор на улице, в витрине». Вентилятор высушил ее кожу, и теперь ее лицо показалось ему очень бледным. «Пошли, попьем кофе, — сказал он, — а потом я покажу тебе университет».

Он думал, что она поднимется и присоединится к нему на кухне, чтобы помочь приготовить кофе, но она по-прежнему вела себя, как гостья, и, только когда все уже было готово и он пришел позвать ее к столу, одновременно выключив на ходу телевизор, она наконец поднялась, одернув свой выцветший сарафан, в котором была теперь почему-то похожа на арестантку, и потянулась всем телом так шаловливо, что его залила горячая волна желания. «Прежде всего мы покрасим ей волосы, — окончательно решил он. — Это не так уж трудно. И сменим платье. И возможно, она сама начнет краситься. А потом мы. может быть, и поженимся. Вот и соседи ее уже одобрили. В конце концов, был же я когда-то в нее влюблен!»

17

На большой каменной площади у подножья высокой башни университета воздух был таким же жарким, как внизу, а лежащий под ними зеленый хребет и дальние горы Галилеи окутаны тем же влажным белесым туманом. Яара была разочарована. Ей хотелось увидеть горы вокруг Иодфата, а может — и сам поселок, где она провела самые счастливые годы своей жизни. Но все было скрыто широким полотном белесой дымки. Жестокое лето выжгло багряные пятна на зелени Кармеля, и весь ландшафт внизу оказался изуродован отвратительными линялыми полосами. Они попытались войти внутрь университета, чтобы посмотреть аудитории и библиотеку, но большинство корпусов были закрыты, а в башню в это время дня их уже не пустили. «Так ты все-таки кончила школу?» — спросил он, когда они шли по площади к той точке, откуда открывался вид на море. «Нет», — сказала Яара. «И не жалеешь?» — сочувственно спросил он. «Нет, — равнодушно сказала она. — И Ури тоже никогда не придавал этому значения». Молхо стал объяснять ей, что они видят перед собой, и долго расхваливал Хайфу, сравнивая ее с Иерусалимом, в котором родился. «Правда, здесь все уравновешено, — сказал он, — и поэтому может показаться немного скучноватым». Но у него не было ощущения, что это обеспокоило ее. «О чем же мне еще с ней говорить? — со страхом подумал он. Он уже исчерпал все темы для разговоров. — Нет, пока я не уложу ее в постель, все так и будет выглядеть искусственным и натужным».

На обратном пути он завел ее в большой супермаркет. «Ты толкай, а я буду наполнять, — весело сказал он, вручая ей коляску. — А если тебе что-нибудь понравится, бери, не думая». Но она ничего не трогала, а когда он спрашивал, любит она то-то и то-то или хотя бы знает, что это такое, она только краснела, заикалась от смущения и ни разу не дала ясного ответа. «Ничего, — думал он, бросая очередную покупку в коляску, — у нее еще будет время привыкнуть к моим вкусам, целая жизнь».

Дома он снова предложил ей принять душ, но она с непонятным упрямством опять отказалась и потянулась было к телевизору, но он попросил ее помочь ему в приготовлении ужина, который решил накрыть на балконе, в лучах заката. Она приготовила салат, хорошенько промыв овощи и тщательно очистив помидоры. Резала она их каким-то особым способом, которому ее научили, как она сказала, в Южной Америке, и действительно у салата был чуть незнакомый и очень свежий вкус. Они сели друг против друга на балконе, глядя на полукруг солнца, выступавший над облаком, и Молхо думал: «Как хорошо, что детей нет в доме». Он решил рассказать ей подробнее о них, хотя она, казалось, не очень хотела говорить на эту тему. Они тревожат его, все трое, объяснял он. Омри в последнее время завел роман с женщиной, намного старше его, Анат кончила службу в армии, но так и не обзавелась бойфрендом и очень черство вела себя во время болезни матери. А главное, младший — он так рассеян и ленив, что ему грозит остаться на второй год. Но он, Молхо, несмотря ни на что, любит их всех, и очень привязан к ним, и должен заботиться об их будущем, ну и, само собой, все его имущество принадлежит им и только им одним. Она слушала его молча, рассеянно, ела с обычным аппетитом и время от времени поглядывала на запад, чтобы не упустить пожар заката, когда он взорвется гигантским пылающим костром на горизонте и зальет своим багровым светом стоящие на столе тарелки и чашки. Он стал описывать ей во всех подробностях, что у него есть, сколько стоит его квартира и что у него лежит в банке, а она все курила и курила, и он подумал: «Неужели это все та же пачка, которую она начала утром, или у нее в чемодане была запасная?»

Наконец она встала и пошла в ванную, и он пока помыл посуду, а когда она вышла из своей комнаты, на ней было уже другое платье — того же фасона, но других цветов, поживее, и он почувствовал облегчение. Ей явно шел вечерний свет — он сглаживал морщины и делал гладкой кожу, возвращая ей былую красоту. «Ты никогда не красишься?» — спросил он как бы между прочим, когда она уже стояла в ожидании перед ним, собрав волосы в косу и перебросив через плечо длинный ремешок черной матерчатой сумки. «Нет, — ответила она, — мне противно мазать всю эту гадость на лицо». Время уже поджимало, и они без остановок доехали до Акко, припарковались возле крепости крестоносцев и спустились в рыцарский зал, где на толстых каменных стенах оседала вечерняя сырость. В этот летний сезон публики было маловато, но Молхо тем не менее встретил кое-кого из знакомых — они кивали ему издалека, а некоторые подходили поближе, чтобы получше разглядеть его спутницу. «Яара», — представлял он ее, не добавляя ничего больше и с удовольствием замечая, что она производит хорошее впечатление. Были здесь и его давние друзья, врач с женой, которые тут же поспешили к нему, извиняясь, что давно не звонили. «Яара», — представил он ее, снова ничего не объясняя. Они с любопытством посмотрели на нее, явно удивленные простотой ее одежды, как будто вернувшей их к временам молодости, и стали расспрашивать ее, чтобы соотнести с каким-нибудь знакомым типом людей, но Молхо прервал эти расспросы, спросив об их сыне, учившемся вместе с его гимназистом: «Он тоже пошел в поход? Куда они отправились?» Но оказалось, что они понятия не имеют ни о каком походе, — их сын уехал несколько дней назад в Тель-Авив и ни словом не обмолвился ни о каком походе.

«Я думаю, что это будет камерная музыка, довольно сухая и даже трудная», — словно извиняясь, прошептал он, наклонившись к ней, когда они наконец уселись на твердых деревянных стульях напротив маленькой сцены, на которую поднялись музыканты Хайфского симфонического оркестра — скрипка, виолончель и контрабас. Однако в глубине души он гордился тем, что вводит ее сейчас в новый для нее мир ценностей, куда более серьезный и строгий, чем тот размытый и невразумительный мир, в котором обретается ее супруг. Она чуть обеспокоенно покачала головой и решительно выпрямила спину; словно приготовившись выстоять вопреки всему. «Ну, эта никогда не умрет», — с удовлетворением подумал Молхо, искоса поглядев на нее.

Музыка действительно оказалась сухая и тяжеловесная — едва лишь скрипка вступала с певучей мелодией, как виолончель и контрабас тут же заглушали ее, дробя мелодию на составляющие элементы. Вначале Яара и впрямь, видимо, пыталась прислушиваться, следя за каждым движением на сцене, но постепенно ее внимание стало рассеиваться, она начала с любопытством озираться, разглядывать присутствующих, и Молхо, состроив скорбную мину — мол, ничего не поделаешь, — тоже перевел взгляд со сцены на пол, лениво рассматривая просевшие каменные плитки под ее запыленными туфлями и эти ее аккуратно подвернутые носки, стойко пронесшие свою девственную белизну сквозь все испытания этого дня. Потом его взгляд поднялся по ее ноге, прямой и тоже девственно белой, по всей длине которой завивались светлые волоски, и недовольная гримаса исказила его лицо. «Как можно поцеловать женщину с такой растительностью на ногах?» — угрюмо подумал он. Но увидел, что она смотрит на него, и тут же улыбнулся ей в ответ. Интересно, она тоже размышляет о нем как о мужчине и разглядывает его исподтишка? И что же она по этому поводу думает? Ее приподнятый живот дышал как бы сам по себе, чуть поднимаясь и опускаясь, как будто бы ее неродившийся зародыш тоже грустно вздыхал, подавленный сложными пассажами этого изысканного трио, надумавшего играть столь претенциозную музыку в полуобморочную от духоты летнюю ночь. «У тебя опять болит голова?» — мягко прошептал он. «Да, — сказала она, удивившись его диагностической проницательности. — Уже несколько часов, как началось, а сейчас вдруг прихватило».

В перерыве он вывел ее в сад и усадил в прохладном углу, на каменной скамье под густым деревом, и она села, откинув голову, с серым, измученным от боли лицом. Он пошел принести ей стакан воды, с удивлением сознавая, что ее боль не вызывает у него привычного деятельного возбуждения, а только пугает. Вернувшись, он увидел, что она курит, по-прежнему откинувшись на спинку скамьи и

тяжело прикрыв глаза. Он осторожно поинтересовался, недавние это у нее головные боли или хронические. «Уже несколько лет», — нехотя ответила она, не открывая глаз. «Тогда нечего беспокоиться, — заверил он ее, — хотя стоит все-таки сделать при случае рентген головы, просто для полного спокойствия. Рентген — это процедура легкая и безболезненная».

В саду появились доктор и его жена, явно искавшие их, и Молхо спрятался в тень дерева, чтобы избежать этой встречи. Звонок позвал слушателей обратно в зал. «Ты иди, — сказала она, открывая глаза. — Ты иди, а я подожду тебя здесь». Его испугали этот внезапный бунт и та нотка горечи, которую он уловил в ее голосе. «Если тебе настолько плохо, давай вообще уйдем», — предложил он. «Нет, — запротестовала она. — Ты заходи, ведь ты так любишь музыку». — «Это не вопрос любви, — смущенно пытался он объяснить. — Меня эта музыка тоже немного утомляет. Но иногда, если досидишь до конца, чувствуешь, что сидел не зря. Как будто в твоей душе остался какой-то драгоценный осадок». «Так иди, зачем отказываться от этого. Я просто не могу там сидеть, с этой головной болью. А в чем дело? Почему бы мне не подождать тебя здесь?» — «Нет, ничего, — торопливо сказал Молхо. — Мне просто жаль, что я повел тебя на такой сложный концерт, не предупредив заранее. Мне очень жаль. Это была моя ошибка. Мне очень жаль». Ему было приятно повторять свои извинения. Нет, он не оставит ее здесь одну, он останется с ней. Выждав, когда последние слушатели вернулись в зал, он принес ей еще стакан воды, она выкурила еще одну сигарету, и они пошли к машине.

На обратном пути он не свернул на мосту, а продолжил движение прямо вдоль берега, через порт, проехал по темным улицам Нижнего города, миновал деловые здания, склады и зернохранилища, замечая то тут, то там лениво стоявших у входа в освещенные бары проституток с пышно взбитыми копнами крашеных волос, потом выскочил на дорогу, ведущую на юг, но, вместо того чтобы завернуть влево и подняться на Кармель, повернул направо, к пляжу. «Давай посмотрим на море, — сказал он ей. — У воды прохладней».

Несколько костров догорали на берегу. Темная ночь металась, заточенная в тюрьме жаркого воздуха. Море билось в надежде высвободиться из простыней тумана, в которые его закутал миновавший хамсинный день. Они медленно шли вдоль воды, прислушиваясь к шуму волн, накатывавшихся на берег с точной и простой монотонностью. Она снова шла, чуть отставая, сильно выпрямившись, с сумочкой на плече. За волнорезом покачивались на буйках несколько парней в черных прорезиненных костюмах, ожидавшие высокой волны, чтобы оседлать ее на своих досках. Издали они напоминали стайку дельфинов на сумрачной глади воды. Стоя плечом к плечу, Молхо и Яара зачарованно смотрели на них. Он искоса глянул на нее, снова украдкой сравнивая их рост, — он все еще не мог решить, действительно ли она выше него на эти несколько миллиметров. Она улыбнулась в ответ. Ее ноздри раздувались, она жадно вдыхала тяжелый морской воздух, почуяв наконец его соленую свежесть. Ее рука машинально потянулась к сумочке и привычным движением извлекла оттуда новую сигарету. «Вот и весь предел ее свободы, — угрюмо подумал он. — Этот ее маленький сигаретный бунт, который в конце концов меня отравит». И вдруг, с какой-то накипевшей злобой, сказал: «Если бы не эти твои капризы с купальником сегодня в универмаге, мы могли бы сейчас искупаться! — Она с изумлением подняла на него глаза, но промолчала. — Ладно, пошли, — продолжил он все с тем же раздражением. — Хоть ноги окунем, раз уж такое дело. — И он сел на песок, стягивая с себя туфли и носки и подворачивая брюки. — Пошли», — повторил он уже мягче. И она, все еще с сигаретой во рту, тоже неуверенно присела и тоже сняла туфли и носки, которые он сложил вместе со своими в небольшую кучку. Он увидел туманно блеснувшую в темноте белизну ее ног, и у него на миг перехватило дыхание. Теперь она показалась ему ниже ростом. Он поднялся, сделал несколько шагов, и его ступней вдруг коснулось маслянистое тепло морской воды. Он подвернул брюки еще выше, а Яара шла по воде, как будто не замечая, как намокает подол ее платья, огонек догорающей сигареты все еще дрожал у нее во рту. Молхо наклонился, смочил руку в пене низкого прибоя, пошел в сторону невысоких скал и ступил босыми ногами на одну из них, сразу же став много выше Яары. Она весело засмеялась, забавляясь этим неожиданным превращением, тут же взобралась на соседнюю скалу, и неожиданно приятный залах сигаретного дыма повеял ему оттуда в лицо. «Осторожно! — воскликнул он. — Тут скользко. Ты можешь упасть». И тут же подумал: «А ведь если и поскользнется, с ней-то, пожалуй, ничего не случится, не то что с другими». Теперь уже она стала выше него — ее скала выступала сильнее. Она стояла лицом к берегу, седые волосы, освободившись от заколок, легли ей на плечи. Тоненький лунный серп, этот расхожий, упрошенный символ настоящей луны, был пришпилен к башне университета. Яара последний раз жадно затянулась и швырнула сигарету в море. Молхо вздохнул: «Ури, наверно, звонит там без перерыва». Она тут же ответила, словно уже думала об этом: «Нет, они никогда не кончают занятия раньше одиннадцати». Молхо кивнул понимающе. «Да и вообще, — сказал он, улыбнувшись, — даже если он и позвонит, это его забота. Это он придумал всю эту историю».

Она бросила на него быстрый взгляд. На горизонте над темной поверхностью моря задрожал на миг неуверенный голубоватый свет, как будто кто-то там забыл потушить газовую горелку. Непонятная неловкость повисла между ними. «А знаешь, — сказал вдруг Молхо с какой-то хитроватой улыбкой, — когда мы в последний раз говорили с ним по телефону, он велел мне все время говорить с тобой, потому что ты у него, так он объяснил, настоящая молчальница». Она изумленно посмотрела на него и тотчас спрыгнула со скалы: «Он так сказал?» — недоверчиво и даже обиженно переспросила она. «Да, — повторил он упрямо, — именно так. Но, видишь ли, я не умею вести светские разговоры, — добавил он уже более мягко. — Моя жена приучила меня, что говорит всегда она, я только отвечаю». Яара снова поднялась на свою скалу, переступила на другую и остановилась там, потрясенная, с окаменевшим лицом, на котором застыла горькая улыбка. «Понятия не имею, почему он так сказал, — произнесла она наконец жестко. — Но ты вовсе не обязан напрягаться, чтобы развлекать меня. Не знаю, зачем он тебе это сказал, — мне спокойно и когда ты молчишь». Волна жалости и симпатии поднялась в нем. «Ну извини меня, — сказал он, кладя руку ей на плечо. — Все это чепуха, я просто так сказал. Пошли вернемся».

18

Когда они вошли в квартиру, все еще оставляя за собой мокрые песчаные следы, он почувствовал, что ее снова тянет к телевизору, но она еще не осмеливается сама к нему прикасаться. Поэтому он сразу же включил его и нашел какой-то канал, по которому передавали очередной боевик. Она тут же прилипла к экрану, а Молхо отправился на кухню, наполнил две чашки мороженым и поставил одну из них перед ней, предвкушая очередную демонстрацию ее удивительного аппетита. Она действительно тут же прикончила свою порцию. Он увидел, что она запачкала ногу смолой, — темное пятно резко выделялось на светлом пушке ее голени, — но промолчал, разглядывая ее в голубоватом сиянии телеэкрана. За день она загорела, черты лица стали мягче и нежнее. Когда фильм кончился и по экрану поползли замысловато изукрашенные строки библейского стиха, который диктор за экраном читал набожно приподнятым голосом, Молхо встал, собрал чашки, принес салфетки и тарелку с фруктами, терпеливо и даже радостно обслуживая ее. Короткий выпуск ночных новостей он прослушал, стоя в кухне, а вернувшись в гостиную, увидел погасший экран, по которому летали белые точки, — впрочем, она и на них смотрела с интересом. Он выключил телевизор. «Разве твой телевизор не принимает Иорданию?» — спросила она, беря яблоко. Он рассмеялся: «Ну, я вижу, ты совсем без ума от телевизора!» Она подтвердила его догадку легким, каким-то детским кивком и радостно улыбнулась. «И что, у вас там ни у кого нет телевизора?» Да, оказывается, их рав особенно ненавидит этот вид развлечений. «Как его зовут, вашего рава?» — поинтересовался Молхо. «Они называют его „Реб Юдл“». — «Реб Юдл?» — засмеялся Молхо. Это имя почему-то показалось ему необыкновенно смешным. «Да, реб Юдл», — подтвердила она, тоже развеселившись. «Я бы не прочь с ним познакомиться», — сказал он и пересел совсем близко к ней.

«Сейчас! — сказал он себе. — Вот оно, мгновение! Если переспать, то именно сейчас. Почему бы и нет? А уж потом окончательно решить се судьбу. — Эта мысль обдала его волной приятного страха. — Сейчас! — повторил он про себя. — Завтра мальчик вернется из похода, и тогда это будет значительно сложнее сделать. А вдруг она кричит или всхлипывает во время этого? Нет, лучше, чтобы это происходило в пустом доме, когда никого нет». Он вперил в нее неотрывный взгляд, как будто надеялся, что эта телепатия заставит ее саму отдаться ему. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только неумолчным стрекотом сверчков в вади. Она медленно отщипывала виноградины с подноса, внимательно глядя на него, — живое воплощение бодрости и силы. «Ладно, — сказал он вдруг, словно стряхивая с себя гипнотическое наваждение, — давай лучше подумаем, что мы будем делать завтра. У нас тут есть какой-то музей, но я даже не знаю, где он находится. — Она продолжала молчать. — Может, поедем погулять в Галилею? Я был в Галилее пару месяцев назад, там очень красиво. Если хочешь, заедем в Иодфат, ты ведь, наверно, давно там не была, посмотрим, что там произошло за это время». Предложение обрадовало ее. Ее лишь огорчало, что Ури не сможет поехать вместе с ними. Нельзя ли отложить эту поездку на вторник? Но Молхо раздраженно сказал, что во вторник он непременно должен выйти на работу, он вообще с трудом выпросил и эти два дня, ведь сейчас многие ушли в отпуск, а он и так задолжал за все те годы, когда к нему из-за болезни жены относились со всей снисходительностью. Дверь в спальню стояла нараспашку, и сквозь новую посеребренную решетку он видел глубокий бархат ночи. Зазвонил телефон, но на сей раз это был не Ури, а родители Шая, того, что учился вместе с его мальчиком. Аргентинцы, он встречался с ними на родительских собраниях. Сейчас их голоса звучали растерянно, они спрашивали о своем сыне — не находится ли он случайно у вашего Габи? «Нет, — ответил Молхо, — чего вдруг? Габи ушел два дня назад в поход». — «В поход? Куда?» Молхо вдруг понял, что не знает. Действительно, сказал ли ему Габи, куда они идут? «Какой-то школьный поход, очевидно», — туманно объяснил он. Но они только что звонили другим его одноклассникам — никто ни в какой поход не ушел. «Как это — никто? — недовольно спросил он. — Я уверен, что у них поход».

Не успел он положить трубку, как телефон зазвонил опять. Это был Ури, весьма бодрый и торопившийся узнать, что играли на концерте. Молхо не помнил, что именно играли, ему запомнились только имена композиторов, да, в сущности, композитор был только один — Бах, только не тот Бах, а его брат. «Ага, Карл-Филипп-Эммануэль!» — тут же воскликнул Ури, явно разочарованный, что не может разделить с ними их сегодняшние музыкальные переживания. Вот если бы Молхо назвал ему исполнявшиеся вещи… «Мы вообще-то не досидели до конца, — перебил его Молхо. — У Яары заболела голова, и мы ушли после первого отделения». Ури недовольно замолчал, как будто его обеспокоила не столько головная боль жены, сколько то, что Молхо приходится с ней возиться. И Молхо опять потянуло пожаловаться на нее, поговорить о ее непрерывном курении, об отсутствии у нее интереса к музыке, о ее молчаливости, но она сидела тут же, рядом, не поднимаясь, как будто дожидалась, что Молхо сам кончит этот разговор и ей не придется идти к телефону. «Мы собираемся завтра в Иодфат», — сказал Молхо. «Чья это идея? — удивленно спросил Ури, и, когда Молхо сказал, что идею предложил он, Ури снова пришел в бурный восторг и выразил глубокое сожаление, что не может к ним присоединиться. — Мы так много лет не были там. Наверно, мне было бы страшновато заявиться туда просто так, без всякого дела. Это замечательно, что Яара там побывает». Сама Яара по-прежнему не двигалась с места, с какой-то сдержанной злостью листая утреннюю газету и вполуха прислушиваясь к шедшему рядом разговору, и Молхо совсем уже ясно почувствовал, что она только и ждет, чтобы он кончил говорить и отключился. Но вместо этого он осторожно положил трубку на стол и сделал ей знак подойти, а сам вышел из гостиной и направился в ванную, чтобы почистить зубы.

Взбивая во рту белую пену зубной пасты, он думал, что первый день с Яарой прошел хоть и сдержанно, но нисколько не утомительно, а вот аргентинцы эти его разозлили — не могут найти своего сына да еще при этом пытаются его уверить, что никакого похода не было и в помине. Посмотрев в зеркало, он увидел черную тень на подбородке и решил побриться и протереть щеки той пахучей жидкостью, запах которой так нравился его жене. Выйдя из ванной, он увидел, что она уже закрылась в своей комнате. Даже не попрощалась. «Как в гостинице», — огорченно подумал он. Войдя в спальню и оставив дверь слегка приоткрытой, он зажег лампочку у кровати, разделся и стал голый у окна, чтобы охладиться. Включать кондиционер опять показалось ему нечестным — ведь она там утопает в липкой влажности. Перед ним мрачным барьером тянулась новая решетка, перегораживая вид на вади. Как они ухитрились сделать такое уродство! И сколько еще денег придется ухлопать на то, чтобы вырвать ее и поставить другую! Он вытащил из ящика дорожную карту Израиля и, как был, нагишом, сел на постель и стал изучать предстоящую дорогу, потом натянул чистую пижаму, вышел в коридор, подошел к ее двери, тихо постучал и медленно вошел — в пижамном костюме, чтобы сразу показать ей, что границы между ними по-прежнему четки и нерушимы. «Тебе что-нибудь нужно? — спросил он осторожно. — Ты не можешь заснуть?» — «Я даже еще не пыталась», — ответила она с какой-то неожиданной резкостью. Она лежала, высоко подложив под голову подушку, в руках — газета, захваченная из гостиной, радио включено, очередная сигарета во рту. «Реб Юдл позволяет вам курить перед сном?» — удивил он ее неожиданным вопросом, и она взорвалась веселым смехом. Ему понравилась вышивка на ее фланелевой, несмотря на хамсин, ночной рубашке — в этом было что-то солидное, под плотной тканью угадывалось плотное тело. Слабое желание снова шевельнулось в нем, слегка приподняв голову, но на этот раз безо всякой боли, с одной только сладкой истомой. «Не обращай внимания, — сказала она. — Я вообще мало сплю», — и потушила сигарету в маленькой пепельнице, которую отыскала на кухне. Крохотные песчинки желтели на ее свернутых и сунутых в туфли носках. Интересно, она и завтра их наденет? «Я хотел тебя спросить, — сказал он, подходя чуть ближе к ее кровати. — Вы с Ури никогда не думали о том, чтобы усыновить ребенка?» Да, они несколько лет назад уже подавали такую просьбу, но им отказали. «Почему?» — «Видимо, Ури произвел на них плохое впечатление своими бесконечными метаниями и тем, что у него нет надежного дохода, а может, свою роль сыграло и отсутствие у меня даже аттестата зрелости, не говоря уже о дипломе». — «Жаль, — сказал Молхо. — Очень жаль. Ладно, ложись, я потушу верхний свет, чтобы тебе не пришлось снова вставать. — Он потушил свет, и ее тело окутали коричневатые тени, которые притемнили волосы и разгладили сеточку морщин на лице. — Не давай мне завтра поздно спать. Разбуди меня пораньше. И не удирай, как вчера».

19

И она его действительно разбудила; «Какая дисциплинированность!» — опять подумал он, потому что на самом деле давно уже проснулся и лежал только для того, чтобы заставить ее войти в свою комнату. Он дал ей постучать, и открыть, и войти, и позвать его, в надежде, что она, быть может, сама прикоснется к нему, но она не прикоснулась, только потопталась у двери и снова позвала его своим хрипловатым голосом, и тогда он приподнялся и сказал ей: «Спасибо», чувствуя себя почему-то очень счастливым, но время было таким ранним, что он снова опустился на подушку, с нежностью думая о ней, а взгляд его тем временем устремился в окно, за которым тянулось неожиданно серое небо — такое беспросветно серое, как будто наступила неожиданная осень. Через несколько минут она снова постучала и позвала его, и он испуганно откликнулся: «Да-да, сейчас!» — но про себя подумал, что не случайно она не сумела кончить школу и получить аттестат: ей уже пятьдесят два, а она все еще полна чрезмерной бодрости — и сама не спит, и мне, пожалуй, тоже помешает спать все оставшиеся годы. Он снова, как бы в молчаливом протесте, опустился на подушку, свернулся под легким одеялом калачиком, как ребенок, и еще какое-то время подремал, а когда проснулся совсем, чувствуя себя лишь еще более уставшим, услышал радио, которое что-то глухо бубнило в ее комнате, и стал торопливо одеваться, в уверенности, что она не осмелилась есть сама и теперь сидит, голодная, ожидая его. Сначала он закрылся в туалете, потом в ванной, быстро помылся, но бриться не стал и торопливо вышел в кухню. Стол был уже накрыт, и его сердца коснулось какое-то странное волнение: вот, она уже начинает привыкать! Он вошел в ее комнату, но ее там не было. Постель была застелена небрежно, чемодан сунут под кровать, а в пустом шкафу сиротливо висели три ее платья. Странно, он нигде не видел грязного белья. Может быть, в чемодане? Но он не решился заглядывать и прошел в гостиную. Ему показалось, что она сдвинула с места маленькое кресло. Он вышел во двор. Неужели она опять отправилась в вади? И тут он увидел ее — она шла с пакетом молока в руке, в солнечных очках, которые увеличивали ее глаза, делая лицо еще красивее. «Молоко в холодильнике скисло», — сообщила она, увидев его у двери, и ему послышалась нотка недовольства в ее голосе. Она вынула из почтового ящика утреннюю газету и стала подниматься по ступеням. Сосед, спускавшийся со второго этажа, с явной симпатией поздоровался с ней, и Молхо вдруг почувствовал, что их дело, пожалуй, может в конце концов сладиться. Он опустил взгляд и снова увидел знакомые белые носки, подвернутые по такой точной линии, как будто она только что их прогладила. Не стоит обращать внимание на такие мелочи, мысленно укорил он себя, а вслух сказал: «Сегодня тоже будет нелегко, хотя небо и серое», забрал у нее пакет, словно это был какой-то тяжелый груз, и, уже идя за ней следом в дом, подумал снова: «Я ведь был в нее когда-то влюблен, на этом вполне можно построить новые отношения. Но разумеется, ей придется покрасить волосы и привести в порядок лицо. А свое обручальное кольцо она сможет оставить, и тогда не придется покупать новое».

Они сели за стол. Молхо снова радовался про себя, что в доме никого нет, и даже домработница им не помешает. Потом Яара по собственной инициативе помыла посуду, хотя раковину все же не вытерла как следует, и в сетке застряли остатки пищи, смешанные с мыльной пеной. Она была слегка взволнована предстоящей поездкой в Иодфат. «Мы с Ури много раз говорили, что должны съездить туда, но это место было для нас обоих слишком важным, чтобы приезжать туда в качестве туристов». Перед выходом он позвонил теще, узнать, как она себя чувствует, и она тут же спросила, будет ли он сегодня на работе, потому что она хотела бы посоветоваться с ним по поводу ее русской подруги и ее дочери. «Нет, — ответил он, — сегодня у меня однодневный отпуск, но завтра я буду. Надеюсь, это не срочно?» Видимо, это все-таки было срочно, потому что он почувствовал, что она, всегда избегавшая давить на него, сейчас почему-то колеблется, но он молчал, и она сказала: «Ладно, тогда завтра, — и, как обычно, стала расспрашивать о детях, особенно о младшем — что с ним? чем он занимается? — и, услышав, что он в походе, обрадовалась: — Куда же он отправился?» — «В Галилею, — ответил Молхо после короткой паузы. — Да, я думаю, что в Галилею». Теща немного помолчала, но потом стала допытываться: с кем он пошел, на сколько, это школьный поход или что-то другое? И Молхо, опять запнувшись, ответил: «Нет, это, наверно, какое-то молодежное мероприятие». В самом деле, почему он думал, что это школьный поход — ведь в школе сейчас каникулы.

20

В Иодфат они въехали незадолго до полудня. Дороги из Хайфы были забиты, выбираться было трудно и утомительно, а кроме того, он ошибся на повороте, и ему пришлось возвращаться, но, выехав на новую широкую дорогу, ведущую в Нижнюю Галилею, они помчались по пустынным серпантинам, среди молодых зеленых лесов, и Молхо, не переставая, восхищался открывавшимися видами и разбросанными по холмам новыми поселениями, о несомненной реальности которых возвещали стрелки поворотов на больших дорожных указателях. Яара, сидевшая рядом с ним, тоже наслаждалась видом знакомых мест, в то же время удивляясь тому, как много тут изменилось. Тишина лесов на последних поворотах перед Иодфатом напомнила ему окрестности Зруа, но тут, в Иодфате, дома выглядели куда более привлекательными и зажиточными, их окружали садовые деревья и ухоженные лужайки. Молхо еще не успел припарковать машину, а Яара уже поспешила освободиться от тесных объятий ремня — ее лицо горело от любопытства, она жестом указала Молхо на стоянку около большого дома из красноватого камня и, как только он выключил двигатель, тут же открыла дверцу и выпрыгнула наружу, взволнованная и как будто помолодевшая. Ее волнение было ему приятно. «Ну как, много тут изменилось?» — спросил он ее, но она еще не могла ответить — ее глаза жадно вбирали в себя окружающую картину. «Нет, не очень. Скорее нет, чем да», — и тут же свернула на узкую дорожку, которая, извиваясь, поднималась на невысокий холм, в сторону нескольких домов, стоявших более открыто, чем другие, среди торчавших вокруг сероватых скал. Он почувствовал, что ей хочется поскорее подняться туда, чтобы остаться наедине со своими воспоминаниями, и сказал: «Ты иди вперед, а я поднимусь потом».

Он обошел большое, красное, крепостного вида здание — видимо, местный Дом культуры, — выискивая открытую дверь, чтобы воспользоваться тамошним туалетом, но все здесь было закрыто и заколочено, и он пошел дальше, в поисках какого-нибудь другого общественного здания, но ему, как назло, попадались одни лишь жилые дома, стоявшие близко друг к другу, без заборов, разделенные только садами, поглотившими былые скалы. Он стал искать дерево, за которым можно было бы укрыться, но не нашел ничего подходящего. Затем, однако, впереди показался старый крупнопанельный дом, видимо выполнявший функции конторы. Низко наклонив голову, он прошел вдоль деревянной веранды и в самом конце ее обнаружил маленький, запущенный туалет, торопливо вытащил из штанов немного уже распухший от нетерпения и даже чуть горячий на ощупь член, внимательно посмотрел на него и, мягко, жалостливо придерживая его обеими руками, направил струю в унитаз. Отдышавшись, он подумал было, как это часто делал, поговорить с ним, чтобы немного приободрить, но за тонкой дощатой стеной стучал арифмометр, и он испугался, что невидимый счетовод услышит этот странный разговор. Но воду он все-таки спустил, а руки помыл в маленькой раковине, без мыла и полотенца, и, окончательно воспрянув духом, вышел из туалета, стряхивая с пальцев капли воды. На веранде его перехватил счетовод — низкий и крепкий человечек, примерно его возраста, со светлыми вьющимися волосами, в очках в толстой стальной оправе. Он чего-то ищет? Молхо сказал, что он просто сопровождает женщину, которая когда-то тут жила и теперь надумала снова повидать это место. «Кто это?» Молхо назвал ее имя. Счетовод был поражен. «Они здесь?» — воскликнул он возбужденно. «Нет, только она», — ответил Молхо. «Одна?» — с удивлением и разочарованием спросил счетовод, как будто не представлял себе Яару отдельно от Ури. «Одна», — подтвердил Молхо. «А что с ним? Где он?» — «Он в Иерусалиме», — сказал Молхо. «И это правда — то, что о нем рассказывают?» — спросил счетовод с живым любопытством. «Да», — ответил Молхо, не вполне поняв вопрос. И тот сердито, но одновременно с каким-то восхищением покрутил головой: «Потрясающе! Но этого можно было ожидать. Такой анархист на все способен». Молхо сочувственно кивнул. Ему хотелось подробнее расспросить о деревне, но счетовод все еще никак не мог справиться с неожиданным переживанием. «Передать ей что-нибудь?» — спросил Молхо, вытирая мокрые руки о штаны. «Не стоит», — как-то недовольно буркнул тот и снова скрылся в своей конторе.

Молхо вернулся на стоянку и поднялся по тропке к Яаре. Под сумрачным серым небом неподвижно стоял тяжелый, раскаленный и сухой воздух. Сосновые леса покрывали окрестные горы, на вершинах которых там и сям виднелись одинокие белые домики — видимо, новые форпосты, пока еще меньше размерами, чем дорожные указатели с их названиями, но уже настоящие и обжитые. Где-то вдали упрямо постукивал двигатель, и его слабый повторяющийся звук только углублял тишину. Дома на холме выглядели старыми и заброшенными. Все вокруг было в запустении, только кое-где виднелись остатки былых садов, разделенные большими участками колючих сорняков. Из одного дома вышла молодая женщина, из синего рюкзака на ее спине торчала головка младенца. Не обращая внимания на скользнувшего мимо Молхо, она начала спускаться по тропе. Яары не было видно. Он пошел выше, не зная, куда повернуть — направо или налево, потом остановился, вокруг стояла мертвая тишина, скалистый пейзаж казался еще более диким. Неожиданно в кустах раздался шелест, как будто там пробежало какое-то животное. Он пошел на звук и вскоре увидел Яару — она стояла подле одного из брошенных домов, обращенного окнами в сторону горы. Он пошел прямиком, прокладывая себе путь среди камней и колючих сухих кустов. Около дома лежали ржавая мотыга и старые ящики из-под картошки. Яара балансировала на одном из ящиков, пытаясь заглянуть в окно дома, темные солнечные очки придавали ее лицу загадочный вид.

«Это мое окно, — сказала она. Маленькие капли пота сверкали на ее верхней губе. — Я лежала под ним четыре месяца без движения». Теперь она сняла солнечные очки — внутри было темно, и очки мешали ей вглядываться. «Это было зимой?» — вырвался у него пустой вопрос. Она не обернулась. «Это было зимой, — сказала она, как будто совсем не удивившись его вопросу. — Это было зимой, и это было осенью, а потом я лежала еще раз летом, и еще раз, перед тем, как мы отсюда уехали. Это было во все годы и во все сезоны», — говорила она, не в силах оторваться от окна, за которым была когда-то счастлива, несмотря на свои страдания, потому что тогда у нее еще была надежда. «Но почему бы тебе не войти внутрь?» — спросил он. Она бросила на него благодарный взгляд, спустилась с ящика, пошарила над дверью и достала оттуда ржавый ключ. Замок открылся, скрежеща от старости, она толкнула упрямую дверь своим маленьким животом и вошла внутрь, а Молхо остался в дверях, с интересом разглядывая довольно ухоженную комнату — соломенная циновка на полу, возле одной из стен — этажерка с книгами и несколькими глиняными фигурками. Трудно было сказать, кто жил здесь последним и были ли у них дети. Яара стояла посреди комнаты — из-за низкого потолка она казалась выше ростом и в сумрачном свете серого дня была еще красивее. «Этот свет подходит ей больше всего, — подумал Молхо, — но я все равно не смогу ее до конца понять, пока мы с ней не окажемся в одной постели. Но как начать? Что поцеловать сначала? Губы, руки или ноги? Или эти мертвые седые волосы?» Она медленно шла вперед, словно ее живот, обретя собственную жизнь, увлекал ее во вторую комнату, где было то окно, у которого она когда-то лежала. Молхо видел, как она остановилась возле небрежно застеленной кровати. «Если она сейчас заплачет, — вдруг подумал он, — во мне может проснуться желание». Он застыл на месте, чтобы не помешать ей, — но она не заплакала. Медленно, задумчиво, она шла по комнате и, словно забыв, что находится в чужом доме, трогала по пути то одно, то другое — видно было, что ей все здесь хотелось рассмотреть и все потрогать, она даже в стенной шкаф заглянула с какой-то надеждой, словно надеялась найти там своих нерожденных детей.

Сухая трава затрещала под чьими-то ногами. Кто-то поднимался по тропе к дому. Это был маленький счетовод, — видимо, он все-таки не удержался и решил повидать бывшую единомышленницу. Не обращая внимания на Молхо, он тут же набросился на нее с какими-то гневными вопросами, и она стала терпеливо успокаивать его дружелюбными, но уклончивыми ответами. Время от времени она пыталась расспросить низенького взъерошенного собеседника о нем самом, но тот, видно, не склонен был говорить о себе и упрямо возвращался к Ури, с горечью и какой-то тоской допытываясь: «Но почему же он за все эти годы ни разу не заглянул сюда? Откуда у него такое равнодушие к бывшим друзьям? Он обязан приехать, каким бы он сейчас ни стал, обязан приехать, хотя бы затем, чтобы поздороваться и объясниться». Яара молча кивала головой, как будто соглашаясь, и низко наклонялась над этим человечком, высокая и красивая. «Может, он тоже был когда-то в нее влюблен?» — подумал Молхо. «Да, да, мы обязательно приедем, мы обязательно вернемся», — сказала она вдруг таким теплым голосом, что и сам Молхо, стоявший в полутени за дверью и прислушивавшийся к их разговору, тоже вдруг сразу и совершенно в это поверил.

21

«Если хочешь пообедать в действительно занятном ресторане, я свезу тебя в тот маленький городок Зруа, о котором тебе рассказывал, помнишь? — сказал Молхо, когда они неторопливо скользили по серпантинам вниз из Иодфата, в сторону главной дороги. — Это довольно далеко, но стоит того, вот увидишь». И, сверившись с картой, свернул на ближайшем перекрестке в сторону Кармиеля, а оттуда — на восток, на дорогу Акко — Цфат, потом свернул снова, на этот раз на Раму, и еще раз, теперь уже на север, на узкую щербатую дорогу, поднимавшуюся к Пкиину. То и дело им навстречу попадались молодежные группы, и Молхо долго провожал их глазами, надеясь увидеть сына. Они припоминали свои собственные школьные походы, и ему показалось, что эти воспоминания сблизили их еще тесней «Ты могла бы вернуться в Иодфат одна?» — спросил он. «Нет, — сказала она. Я вообще не могу жить одна, без мужчины, а уж тем более в Иодфате». У него на миг перехватило дыхание от ее прямого ответа.

Было около двух, когда они въехали в Зруа. Поселок казался совершенно вымершим. Молхо проехал мимо площади торгового центра, направляясь прямиком к дому индийца и по пути шутливо рассказывая ей о темнокожей девочке в больших очках, в которую он тогда почти влюбился. «Да, — сказала она серьезно, — иногда можно влюбиться и в ребенка». Он остановил машину, попросил ее подождать и уже хотел было постучать в дверь, но вдруг увидел, что все окна в доме закрыты и сам дом тоже закрыт — только одинокая корова уныло стояла на том же месте, что весной, все так же грустно жуя свой корм. Ее морда была засижена мухами. Он заглянул в соседний дом — его узнали и тотчас же сообщили, что индиец со всей своей семьей отправился навестить родственников под Беер-Шевой; кажется, они вообще собираются переехать туда. «Кто у них родился, — спросил он, — мальчик или девочка? — Оказалось, что еще одна девочка. — А как отец? Он был тогда очень болен». — «Нет, сейчас он хорошо себя чувствует, вроде как совсем выздоровел». И сердце Молхо вдруг сжалось от неожиданной боли.

Они вернулись к торговому центру. В этот обморочный полуденный час там было безлюдно, но маленькое кафе на площади было открыто, и его темный хозяин терпеливо сидел, точно тень, в углу, ожидая случайных посетителей. И он сам, и несколько лениво сидевших за столиками местных жителей тотчас узнали Молхо и, бросившись к нему с приветствиями, стали горячо пожимать ему руку. Похоже, его тогдашний визит произвел неизгладимое впечатление. Они пожимали руку и Яаре, но так вежливо, что Молхо показалось, будто они не приметили следов ее былой красоты и были разочарованы ее возрастом. Увы, той похлебки из потрохов, которой он хотел удивить Яару, у хозяина не было, и индиец чуть не прослезился, услышав, что Молхо специально ради потрохов приехал из такой дали. «Надо было мне сообщить! — простонал он. — Но если вы останетесь на вечер, я сумею приготовить». Молхо и его спутнице пришлось удовлетвориться довольно сухими и даже слегка кисловатыми стейками и отсыревшей жареной картошкой. Молхо был разочарован, и его утешало только внимание местных жителей. Вскоре появился и сам Бен-Яиш, улыбающийся, по-прежнему небритый и даже слегка пополневший. Он пожал руку Молхо с видом тайного сообщника и спросил, как там его отчет. «Мы передали его государственному контролеру, — сказал Молхо. — Теперь ваша судьба в его руках. Но мы приготовили ему ваше блюдо так, чтобы ему было легче его переварить». Бен-Яиш тоже выразил удовольствие от того, что Молхр оказал им честь, привезя свою новую жену сюда, чтобы показать ее им всем. И хотя они явно не пришли от нее в восторг, но были рады этому проявлению дружбы. Под конец Молхо попросил счет, но индиец-хозяин только растянул в улыбке свое темное лицо, а все окружающие хором стали объяснять, что все это было за счет заведения, потому что они рады его приезду. Молхо попытался настаивать — он не хотел, чтобы они заподозрили, будто он специально приехал пообедать задаром, — но они рассердились: «Что это значит?! Ты нас обижаешь! Как можно?!» — а увидев, что Молхо продолжает настаивать, подмигнули хозяину, и тот исчез — растаял, словно его не бывало, так что платить все равно оказалось некому.

Обратный путь в Хайфу пролетел так незаметно и непринужденно, что Молхо показалось, будто Яара живет с ним не два дня, а как минимум две недели. И в ней самой тоже как будто что-то распустилось — ее движения стали свободнее, смех веселее, и после того, как они проехали Кармиель и на перекрестке купили арбуз и машина вышла на равнину и понеслась по пустынному шоссе, она вдруг закрыла глаза и задремала. Во сне ее лицо сразу осунулось и постарело, и, глядя на нее, Молхо опять приуныл — ему даже показалось, что и двигатель тоже впал в меланхолию и стал работать с перебоями. Вот сейчас они вернутся, думал он, и сын тоже вот-вот заявится домой, голодный и грязный, и надо будет объяснять ему и извиняться.

На въезде в Хайфу она проснулась, выкурила свою последнюю сигарету и попросила его на минуту остановиться, чтобы купить новую пачку. Она зашла в лавку, а он остановился у рекламного щита, чтобы прочесть названия идущих в городе фильмов. По мере приближения к дому его страх нарастал, и он ощутил облегчение, когда увидел, что дома темно и мальчик еще не вернулся. Яара вошла в квартиру так свободно, как будто из временной гостьи превратилась в хозяйку дома. Неужели она уже решила остаться с ним насовсем? Она первой вошла в туалет, потом направилась в кухню и сама, без его просьбы, вытащила из ящика большой нож, нарезала арбуз и поставила его в холодильник. «Кажется, невозможное сбывается!» — думал Молхо, глядя, как она свободно ходит по квартире, на ходу, не садясь в кресло, включает телевизор, насыпает себе печенье из большой коробки и ставит чайник на огонь. Он не отрывал от нее взгляда. «Как твоя головная боль?» — участливо осведомился он, и она вдруг рассмеялась: «Исчезла, как не бывала».

Он пошел под душ, а выйдя, обнаружил, что она уже сидит на балконе и с жадностью поедает арбуз, кусок за куском, ее туфли и свернутые носки лежат в стороне, а босые ступни упираются в решетку балкона — натруженные, покрасневшие, так непохожие на те ухоженные ступни, которые бросились ему в глаза в тот первый вечер в Иерусалиме. «Не может же быть, чтобы она влюбилась в меня», — как сквозь туман подумалось ему. Голова его отяжелела из-за пропущенного послеобеденного сна. Прищурив глаза, он посмотрел на запад, где солнце снова начало пробиваться сквозь занавеси влажной и туманной дымки, затягивавшей небо. В это тяжелое лето солнце, казалось, всходило несколько раз в день, каждый раз пылая все ярче. Красный сок стекал по подбородку Яары, и она то и дело вытирала рот ладонью. Доев арбуз, она тоже пошла под душ и даже вымыла волосы, которые после этого стали чуть темнее. Голову она повязала полосатым розовым полотенцем.

Было уже шесть вечера, но солнечный свет был все таким же ярким и палящим. Ему вдруг показалось, что ее присутствие заполняет собой весь дом. Не было уголка, где она чего-то не трогала или не использовала. Сквозь ее легкий халат Молхо различил очертания грудей. Они показались ему небольшими и увядшими. «Если бы я нашел ее сам, без Ури, все выглядело бы иначе, — думал он. — А так я все время чувствую, будто мне ее навязывают, будто меня лишают свободы». Она листала газету, продолжая расправляться с остатками арбуза, и капли воды падали с ее мокрой головы на бумагу. «Этот стейк в поселке вызвал у меня жуткую жажду, — пристыженно объяснила она и вернулась к изучению программы кинофильмов. — Что мы пойдем смотреть?» Молхо заколебался. Зная своего сына, он был уверен, что тот не позаботился захватить ключ от дома, поэтому лучше было бы подождать, пока он вернется. Что же до фильма, улыбнулся он ей, то он лично предпочел бы пойти на «Кармен». Это экранизированная опера, но музыка куда легче и живее, чем то, что они слышали вчера. Но если она не в настроении слушать оперу, можно пойти на «Ганди», об этой картине тоже все говорят.

И вдруг он обнаружил, что рассказывает ей о своей поездке в Берлин. Она слушала с напряженным интересом. Он говорил об «оперных полетах», о том, что опера, оказывается, — это последний крик моды в Европе — театры пустуют, а оперные залы набиты битком, о постановке «Орфея и Эвридики», где партию Орфея исполняла, к его великому удивлению, женщина, и потом, как бы между прочим, сам не понимая, что его толкает, стал рассказывать ей о юридической советнице и о разговоре в пивном баре — она сидела, низко опустив голову, словно избегая его взгляда, а он говорил, даже с некоторым удивлением: «Нет, ты только подумай, какая жестокая и абсурдная мысль взбрела ей в голову!» А между тем он, Молхо, все время вспоминает об этой мысли, как будто пытаясь разгадать ее скрытый смысл. Яара молчала, время от времени поглядывая в сторону моря, яростно сверкавшего под лучами приближавшегося к нему солнца. «Но как она могла сказать такое?! — возмущался он. — Ну хорошо, на худой конец она могла бы меня упрекнуть, что я недостаточно боролся за жизнь своей жены, — но ведь она сама вдова, она должна понимать, что не все в наших силах. Если так рассуждать, то и ее можно обвинить в том, что она убила своего мужа. Я так ей и сказал, но она ничуть не растерялась и тут же ответила, представляешь, — может быть и убила, но иначе!»

И Молхо грустно усмехнулся. У входной двери что-то прошелестело, и Молхо, испугавшись, что мальчик сейчас войдет и увидит эту незнакомую женщину в таком виде — босую, в легком халате, с мокрой головой, обвязанной, как тюрбаном, полотенцем покойной матери, — быстро поднялся. «Пойдем, мы еще успеем на первый вечерний сеанс, — решительно сказал он. — А ключ оставим у соседей и приклеим записку на двери. Беда в том, что я совершенно не помню, когда он должен вернуться. Честно говоря, я даже не уверен, что он мне сказал. В последнее время он со мной почти не разговаривает».

22

Они возвращались после девяти. Последние нити света еще трепетали в вечернем воздухе. Уже поднимаясь по лестнице, он увидел свою записку на том же месте, где он ее приклеил, и у него сильно застучало сердце. Он торопливо открыл дверь. В квартире было темно и тихо. Молхо почувствовал сильный страх. «Я не понимаю, что он себе думает! — с отчаянием воскликнул он. — Его нет с утра субботы. Сколько может продолжаться поход?!» Он вошел в комнату сына, казавшуюся чужой и покинутой в желтом свете лампы, и начал рыться в набитых старыми тетрадями ящиках и просматривать разбросанные повсюду бумаги в поисках какой-нибудь записки или фамилий товарищей, даже вывернул наизнанку карманы валявшихся на кровати замызганных джинсов. «Просто ума не приложу, как он мог ничего не сказать!» — бушевал он. Потом схватил телефонную книгу, нашел номер звонивших накануне аргентинцев и, дозвонившись, первым делом спросил, нашли ли они наконец своего Шая, но они поначалу даже не вспомнили, что потеряли его. «Теперь моя очередь беспокоиться, — сказал он. — Мой Габи все еще не вернулся из похода. Нет ли у вас телефонов других его одноклассников?»

Он начал звонить им, одному за другим, но никто из них не знал ни о каком походе. Он ошеломленно посмотрел на Яару, которая спокойно сидела перед выключенным телевизором, следя за тем, как он мечется по комнате. «Это невозможно! — возмущался он. — Нужно немедленно выяснить, куда и с кем он пошел. Может, мне сходить в их молодежный клуб?» — «Иди, если ты так волнуешься, — сказала она. — А я пока посижу тут и подожду его». — «Нет, пойдем вместе, — настаивал он. — Габи испугается, если застанет в доме незнакомую женщину. Пошли!»

Они подъехали к зеленому зданию молодежного клуба. «Подожди меня здесь», — сказал он и быстро сбежал вниз по темным ступенькам. Клуб был заперт, окна темные. Он не обнаружил никаких объявлений. На краю площадки горел маленький костер, вокруг которого стояло несколько детей. Они ничего не знали о походе, но ему удалось вытянуть из них имя и адрес одного из молодежных инструкторов. Он вернулся к машине. «Никакой информации, — сказал он с отчаянием, трясущимися руками заводя двигатель. — Я получил адрес инструктора. Может, я чересчур паникую, но мне кажется, что стоит с ним повидаться. — У дома инструктора он снова попросил ее подождать его в машине. — Я сейчас вернусь, это дело нескольких секунд. — Он выскочил из машины, нашел в подъезде нужную фамилию и бегом поднялся по ступеням. Но на его звонок никто не ответил. Когда он вернулся к машине, она бросила на него недоумевающий взгляд. — Может быть, я зря волнуюсь, — оправдывался он, потный и запыхавшийся, как подросток после долгого бега, — но я должен выяснить, что тут происходит. Как это может быть, что никто не знает об этом походе? Может, он просто ушел куда-то в одиночку? Давай заглянем в школу. Правда, сейчас каникулы, но вдруг…»

Школа тоже была закрыта. «Подожди меня, — снова попросил он. — Я попробую посмотреть вокруг может, найду какое-нибудь объявление. Если хочешь, я включу тебе радио». Он нашел ей станцию, которая передавала местные песни, а сам бросился к школьным воротам, которые тоже оказались закрыты, пошел вдоль забора в попытке найти какую-нибудь дыру, в конце концов нашел маленький низкий лаз и, поколебавшись, опустился на колени и протиснулся внутрь, как мальчишка. Пройдя через волейбольную площадку, он выбрался к школьному зданию, прошел мимо пустой доски объявлений, попробовал ручку двери, но все было заперто, и он снова вернулся к воротам, раздраженный и нервный, и увидел ее через решетку — она сидела в машине, курила и о чем-то думала. Он крикнул ей: «Мертвый номер. Но если ты еще немного подождешь, я попытаюсь найти коменданта. Они обычно живут рядом со школой». Он снова вернулся к главному зданию, спустился по ступенькам, перешел через дорогу к корпусу начальной школы, прошел путаными коридорами в темноте школьных помещений, пропитанных запахом гнилых бананов и поношенных кроссовок, миновал несколько открытых классных комнат, в одной из них, стоя среди столов и опрокинутых стульев, увидел в окне тонкий лунный серп, одиноко висящий в пустынном небе, и его сердце судорожно сжалось от тоски и страха, как бывало в детстве. «Ах, черт возьми! — всхлипнул он, как ребенок. — И ведь опять я буду виноват! Опять я буду во всем виноват!»

Было около десяти, когда он вернулся в машину, притихший, с измученным бледным лицом. Она посмотрела на него тем же новым, изучающим взглядом, ожидая, что он скажет. «Давай послушаем десятичасовые новости, — устало сказал он. — Если что-то случилось, они сообщат». Но в новостях ничего не было, и она тихо, с какой-то жалостью сказала: «Давай вернемся домой, может быть, он уже там». И Молхо сказал: «Может быть. А мы тут сходим с ума. Тут возле почты есть автомат, давай позвоним домой. — И по дороге на почту сказал ей: — Видишь, что такое дети? Иногда это одно сплошное беспокойство».

Дома не отвечали, и страх вернулся к нему с удвоенной силой. Он бессильно уронил голову на руль, немного посидел молча, потом резко выпрямился и опять завел двигатель. Он решил поехать в Технион и поговорить со своим сыном-студентом. «Я знаю, у него завтра экзамен, — сказал он изумленной Яаре, — но ведь это все-таки его родной брат! — Он поставил машину возле библиотеки Техниона, подумал было, не взять ли Яару на этот раз с собой, но в конце концов решил, что ее еще рано показывать и в очередной раз попросил: — Если ты не возражаешь, я бы предпочел, чтобы ты подождала меня здесь. Если тебе станет скучно, ты можешь выйти и погулять здесь немного вокруг. Я скоро. Я хочу только спросить Омри, не знает ли он, какие планы были у Габи». Он прошел длинным коридором и вошел в большой читальный зал, за окнами которого сверкали огни города и залива. Здесь работал кондиционер, воздух был прохладный, как будто и не было в природе этой страшной жары. Он прошел мимо студентов, сидевших, наклонясь над книгами и конспектами, нашел своего сына — тот сонно склонился над грудой библиотечных томов, — мягко положил ему руку на плечо и присел рядом. Худой высокий Омри спокойно слушал взволнованный шепот отца. Исчезновение младшего брата его, казалось, не очень обеспокоило. «Да он, наверно, застрял где-то, отец. Что ты так волнуешься?» — «Но что это за странный поход?! — допытывался Молхо. — Куда он мог пойти?! Никто ничего не знает!» — «Может, он пошел с каким-то другим молодежным отрядом? — предположил Омри. — Почему бы тебе не подождать его дома?» — «А может, лучше позвонить в полицию?» — спросил безутешный Молхо. Омри посмотрел на отца с усталым изумлением: «Сразу в полицию? Да они там вообще не поймут, чего ты хочешь!» — «Ты прав, — прошептал Молхо. — Я совсем растерялся. Хорошо, что твоя мать уже не должна так тревожиться. Если с ним что-то случится, я тоже предпочел бы умереть», — но Омри уже сидел с закрытыми глазами, словно перебирал в уме формулы и цифры. «Хочешь, я переночую с тобой?» — устало спросил он, открывая глаза. «Нет, не нужно. Если он не вернется до полуночи, я позвоню тебе. Может, он все это делает мне назло…»

Он встал, слегка потрепал сына по коротко остриженной голове и снова вернулся в ночь, к машине, уже издали видя за стеклом профиль Яары — она выглядела, как призрак, окутанный клубами сигаретного дыма. Он вспомнил увиденные сегодня в кино толпы индийцев, идущих следом за Ганди, и ему вдруг показалось, что Вселенная вокруг него качнулась, переворачиваясь, и из ее складок выпал его младший сын — здоровый и невредимый. «Ты слишком много куришь, — сказал он, садясь за руль. — Кончится тем, что ты отравишься, причем без всякой на то причины. — Она промолчала, только забилась глубже в кресло. — Омри, разумеется, ничего не знает, — сказал Молхо. — После смерти матери они все отдалились друг от друга. — Яара продолжала раздраженно молчать. — Давай съездим на автобусную остановку в центр, — может, он просто застрял там. — Он медленно проехал мимо остановок автобуса в центр Кармеля, но сына там не было, и он повернул к дому, спускаясь на малой скорости. — Может быть, он идет пешком? — предположил Молхо. — Я буду смотреть в свою сторону, а ты смотри в свою, ладно? Если увидишь кудрявого мальчика, похожего на меня, с такой же походкой, скажешь мне».

Когда машина остановилась у дома, она открыла дверцу и хотела уже выйти, измученная этими бесконечными поисками, но Молхо торопливо остановил ее: «Нет, подожди минутку! — первым выскочил из машины, взлетел на ступени и тут же остановился, снова увидев, что в окнах нет света, а его записка все еще белеет на двери, как будто уже стала ее неотъемлемой частью. Он вернулся к машине на подкашивающихся ногах, наклонился к открытому окну и сказал ей: — Его нет. Я не могу сидеть тут и ждать. А вдруг с ним действительно что-то случилось? Ему всего шестнадцать. Его мать убила бы меня! Давай поищем еще немного. Я понимаю, ты устала, но вдруг он просто застрял внизу, на центральной автобусной станции? — Он проглотил странный комок в горле. — Мне страшно, Яара. Если мы его там не найдем, я позвоню в полицию». И на глазах его выступили слезы.

На центральной автобусной станции он настоял, чтобы она пошла с ним, и они прошли по длинному подземному переходу, а потом поднялись на пустынные платформы, освещенные слабым оранжевым светом из окон допоздна открытых кафе и закусочных, миновали ряды запыленных, даже еще теплых и, казалось, дремлющих автобусов; она шла следом, заплетающимся от усталости шагом, ее зеленые глаза отсвечивали теперь отраженным оранжевым светом. Они остановились возле телефонов-автоматов, глядя, как последние автобусы выгружают своих пассажиров с помятыми сном лицами — солдаты с красными от бессонницы глазами, с автоматами на спине, ночные бродяги с рюкзаками. Все они быстро исчезли, словно поглощенные огромными бетонными стенами станции. Они немного постояли, и Молхо время от времени отправлялся к автомату, чтобы в очередной раз позвонить в свою квартиру и снова представить себе, как настойчиво зовет телефон в гулкой пустоте темных комнат.

Они вернулись в машину и поехали назад, но на главном перекрестке он не свернул к дому, а поехал прямо, в сторону главной хайфской больницы Рамбам, перед которой, как обычно, невзирая на поздний час, кипела жизнь — толпились посетители, разгружались машины «скорой помощи», вооруженные охранники досматривали сумки входящих людей. Некоторые входили целыми семьями, неся с собой судки с едой. Над большим входом сверкал одинокий зеленый глаз сигнальной лампы, означавший, что приемный покой работает нормально Из подъехавшей легковой машины вышла молодая беременная женщина на последнем месяце, с веселой гримасой боли на лице, оторвалась от дверцы, точно большой созревший плод, и медленно понесла свой огромный живот в сторону освещенного входа, не дожидаясь мужа, который, припарковав где-то внизу машину, теперь бежал к ней с маленьким чемоданчиком в руках. Молхо на мгновение застыл, ощущая, как давний страх снова поднимается у него из живота и кружит ему голову знакомой сладостной тоской. Он поднял голову к небу и увидел, что даже в этот полуночный час оно уже слегка светлеет, и крупные молчаливые звезды стоят на страже его тишины. «Раз уж мы здесь, может, заглянем в приемный покой? — умоляюще повернулся он к Яаре и увидел изумленный взгляд ее сощурившихся глаз. — Да-да, ты, конечно, права, это, наверно, бессмысленно, но позволь мне хоть одним глазком посмотреть, чтобы успокоиться! Зайдем, а? Зачем тебе снова ждать снаружи?»

23

Хотя в квартире было по-прежнему темно, но искать было больше негде, и Молхо тоскливо поднялся по ступенькам к двери. И тут он вдруг увидел, что теперь там приклеена новая записка, от соседа. В ней говорилось, что звонила теща, — Габи, оказывается, вернулся в половине одиннадцатого, без ключа, не заметил на дверях никакой записки и поехал ночевать к бабушке, а свой спальный мешок спрятал в кустах за домом, «Ну, что я тебе говорил! — облегченно воскликнул Молхо. — Он не увидел записку! Что ты будешь делать с таким оболтусом?!» Он впустил ее в квартиру, зажег свет, а сам вышел забрать спальный мешок сына — все еще грязный и пыльный, в колючках и саже. Он прижал его к груди и почуял опьяняющий запах недавнего костра. Бесконечное счастье и усталость переполняли его. Он медленно поднялся в дом и увидел, что Яара стоит на балконе и смотрит на вади, словно нарочно отвернувшись. Может быть, обнять ее в знак благодарности? Нет, это может поставить ее в неловкое положение — и он лишь положил руку ей на плечо. «Что ни говори, а в итоге день оказался очень хороший. Жаль только, что мы так испортили тебе вечер — Габи и я». — «Ты ничего не испортил, — сказала она серьезно. — Не чувствуй себя виноватым. Я видела — ты очень боялся за него». — «Да, я действительно боялся, — он захлебывался от волнения, ощущая, как на него накатываются волны усталости, угрожая унести далеко-далеко. — Он заставляет меня чувствовать себя виноватым. Мне тяжело с ним. Он очень страдал, когда мать болела. И он все еще не принял ее смерть». Она слушала его внимательно, то и дело облизывая пересохшие губы с каким-то почти лихорадочным оживлением, как будто вовсе не устала. «Ты иди, иди спать, уже поздно. Тебе тоже пора отдохнуть», — сказал он из последних сил, как будто это уже не он говорил, а кто-то другой в его теле, и пошел по квартире, гася повсюду свет.

Утром он с удовольствием обнаружил, что она все еще спит, повинуясь его полуночному приказу. Он позвонил теще, которая молча выслушала его гневные тирады в адрес Габи, а потом попросила привезти внуку чистую одежду. Долгий сон Яары словно заполнял дом каким-то особым настроением, как то бывало в прежние дни, когда его жена долго спала после тяжелой ночи. Он позавтракал, помыл посуду, забрал газету из почтового ящика и вывесил спальный мешок проветриваться на перилах балкона, потом приготовил себе бутерброды на работу. Дом снова был в его единоличном распоряжении, и он наслаждался своим одиночеством. Под конец он упаковал в нейлоновый пакет чистые вещи для сына, на всякий случай взяв всего по два экземпляра, и, уже совсем приготовившись выйти, вспомнил, как жена просила его не уходить на работу, не попрощавшись с ней, даже если она плохо спала, и легко поскребся в дверь комнаты Яары, а не услышав ответа — приоткрыл. Она не почувствовала, как он вошел. Он сел на кровать и осторожно прикоснулся к ней, с удивлением ощутив мягкую округлость ее груди через теплую ткань фланелевой ночной рубашки. «Ну, сегодня ты, кажется, спала по-настоящему!» — весело сказал он. Она испуганно повернула голову, покраснела и, как будто оправдываясь, сказала, что заснула только под утро, а сейчас хочет немедленно встать. «Нет, нет, спи дальше, — удержал он ее, не расспрашивая о причинах бессонницы, как будто это было вполне естественным. — Я подскочу на несколько часов на работу и в обед вернусь. Если захочешь выйти, ключ от дома на кухонном столе, и газета тоже. Чувствуй себя как дома, бери все, что есть в холодильнике, можешь сварить, если хочешь. Мне кажется, сегодня есть какие-то утренние фильмы по телевизору. Я вернусь в час, самое большее, ты меня подожди».

По пути на работу он заехал в дом престарелых, чтобы отдать сыну вещи. Теща уже ждала его возле бассейна, одна, в большой помятой соломенной шляпе с красными стеклянными вишнями на ней. Ее палка лежала рядом. Она выглядела слабой и утомленной, ее глаза глубоко запали. Она спустилась сюда специально, чтобы он не поднялся наверх и не разбудил Габи своими упреками. «Нет, сейчас я его ругать не буду, — успокоил ее Молхо. — Я с ним потом посчитаюсь. А сейчас пусть спит, сколько влезет. Знали бы вы, сколько мы его вчера искали!» Он нарочно употребил это неопределенное «мы», не уточняя его впрочем. Ему казалось, что она, с ее проницательностью и умом, уже догадывается, что в последние дни у него завелась новая женщина. Теперь он уже жалел, что не сказал ей об этом раньше. «Нехорошо, что мальчик ходит без часов, — вдруг сказала она. — И без денег». — «Как это „без денег“?» — обиделся Молхо. «Так он говорит», — упрямо повторила она. «Этого не может быть! — воскликнул Молхо. — Я даю ему, сколько он просит, но нельзя же давать без счета, он все теряет».

Он спросил, как она себя чувствует. Она покачала головой: «Это лето добралось и до меня. Сегодня по радио обещали, что скоро будет полегче, но разве можно им верить?!» — «Почему нет? — горячо возразил Молхо. — Им же не платят за их обещания!» Он передал ей нейлоновый пакет, заметив, что принес всего по два. Он подождал, пока две молодые уборщицы закончат убирать в вестибюле, и проводил ее к лифту. «Так ты будешь сегодня весь день на работе?» — неожиданно спросила она. «Нет, только до обеда, — ответил он. — Я взял себе полдня отпуска». Она задумалась о чем-то. Вишни позвякивали на ее соломенной шляпе. Она явно чего-то хотела от него, но так и не осмелилась попросить.

24

На работе были серьезно недовольны его опозданием. Прежнее сочувственное отношение к нему исчезло. Новое поколение секретарш требовало его решений и подписей, потому что он был единственным из старших сотрудников, который еще оставался на работе, — все остальные ушли в отпуск. Он так погрузился в дела, что даже не заметил, что неожиданный ветерок начал трепать бумаги на его столе, а небо за окном приобрело сероватость рассеянной пыли.

Около полудня он оторвался от бумаг и задумался о женщине, которая ждет его сейчас дома. Попозже он отвезет ее на автобус в Иерусалим, но перед тем, как они расстанутся, он обязательно обнимет ее и даже поцелует — сильно, но не так однозначно, чтобы совсем лишить ее необходимости гадать, как истолковать этот поцелуй. Он никак не мог решить, как бы ему запечатлеть свой поцелуй таким образом, чтобы не вызвать ее излишнего сопротивления и в то же время не породить излишних надежд. На всякий случай он снова позвонил теще — узнать, как там Габи, перевернулся ли он уже на другой бок, — и, пораженный, услышал, что тот давно проснулся, переоделся и только что ушел. Он тут же бросил дела, купил по дороге торт и помчался домой. Открыв дверь, он вначале подумал, что ослеп, — гостиная была погружена в глубокую темноту, только отдельные полосы света, пробившиеся сквозь опущенные жалюзи, лежали на креслах и коврах. С волнением, природу которого он и сам не мог бы определить, он увидел у кухонной двери ее чемодан. Яара и Ури тихо беседовали с Габи, который сидел на стуле, вымытый, в чистой одежде, точно несовершеннолетний обвиняемый. «Мы ждали тебя, чтобы попрощаться», — с меланхолической улыбкой сказал Ури, поднимаясь и пожимая руку растерянного хозяина. Молхо покраснел, как будто его ожидал какой-то приговор. «Ты здесь? — удивился он. — Зачем ты приехал? — И его вдруг ошеломила мысль, что это Яара сама вызвала мужа. — Я сожалею… я не знал, что вы тут ждете… — путался он в извинениях, стараясь не смотреть на сидевшую в углу Яару. Она была в том же платье, в котором уехала с ним в ту ночь из Иерусалима, белые носки на ногах снова были подвернуты знакомым аккуратным загибом, волосы заплетены в косу, и ее странные глаза настороженно следили за каждым движением Молхо, как будто она видела его в первый раз. — никак не мог вырваться с работы, — продолжал он. — Я был чуть ли не единственный из начальства». Они слушали его внимательно и как будто удрученно. Неужели он все испортил? Может быть, они ждали, что он переспит с ней за эти два дня? Может, в этом и состояло их тайное намерение, которого он не понял? Молхо лихорадочно размышлял, одновременно стараясь демонстрировать дружелюбие и излучать оптимизм, Повернувшись к сыну, застывшему на стуле, он сказал с улыбкой: «А я-то думал, что ты проспишь как минимум двое суток! Чего это ты так рано поднялся? Вчера ты доставил мне хлопот! Ты ему рассказала, Яара? — повернулся он к женщине, которая не переставала смотреть на него, скрестив руки на животе. — Как я сходил с ума из-за тебя! — И он подошел к мальчику, сильно тряхнул его и положил руки ему на плечи. Но Ури и Яара уже поднялись. — Как, уже?! — воскликнул Молхо с искренним отчаянием. — Давайте хотя бы поедим, попьем!» Но оказалось, что они уже ели и пили и теперь торопятся побыстрее вернуться в Иерусалим.

Но Молхо ни за что не хотел вот так, сразу, расстаться с ними. Он рвался отчитаться перед ними, представить им какой-то итог, пусть даже промежуточный, дать какую-то оценку этим трем дням, так наполненным разнообразными событиями. И он начал торопливо, сбивчиво рассказывать, как они побывали в Иодфате, пытался передать свои впечатления от этого места, упомянул низенького счетовода. «Они тебя там очень ждут, — горячо говорил он стоявшему перед ними высокому костлявому человеку, который слушал его, нетерпеливо поглядывая по сторонам. — Они думает о тебе, они надеются, что на этот раз ты после своего поиска вернешься, наконец, к ним…» Ури криво усмехнулся, раздраженно покачал головой и, не обращая больше внимания на Молхо, повел жену к дверям. Свою черную шляпу с прямыми и жесткими полями он небрежно нес в руке, и Молхо снова с завистью подумал, что никто другой не мог бы так элегантно превратить религиозный головной убор в подобие ковбойского. Они уже были в дверях, и Молхо понимал, что ему придется капитулировать, но решил во что бы то ни стало довезти их до центральной автобусной станции — пусть они подождут минутку, он только выпьет стакан воды с дороги и мигом заведет машину. «Может быть, ты поешь, а мы тебя подождем», — сказала вдруг Яара с такой ноткой интимности, что на миг воскресила его угасшие надежды. «Нет, нет! — торопливо сказал Молхо. — Я только попью. Автобусы в Иерусалим ходят каждый четный час, и мы еще успеем перехватить тот, который отправляется в два». — «Но почему бы нам просто не взять такси», — сказал Ури, и Молхо вдруг почувствовал себя оскорбленным. «Через мой труп!» — зло сказал он, сам не понимая, как он мог ответить так резко.

На автобусной станции Яара отправилась за билетами, и Молхо на мгновение остался с Ури наедине. Их обтекала толпа, плывущая к автобусам. «Ну, так когда мы снова увидимся? — бурно, горячо допытывался он у своего бывшего инструктора, чувствуя, что тот уже слегка смягчился и готов его слушать. — Как ужасно, что к вам нельзя позвонить! Как это люди могут жить без телефона?! Мне обязательно нужно с тобой поговорить!» — «Когда ты собираешься снова быть в Иерусалиме?» холодно спросил Ури. «Скоро, — ответил Молхо, сильно возбуждаясь. — Очень скоро. В одну из ближайших суббот. Может быть, даже в ближайшую. Но как дать вам знать? — Ури стоял, раздумывая. — Позвони мне, прошу тебя, позвони! — умоляюще шепнул Молхо, видя, что Яара уже приближается. — Для меня теперь все зависит от вашего звонка!» Он схватил ее руку, тепло и любовно. Но они уже ничего ему не ответили, торопясь к своему автобусу. Когда он вышел из здания автобусной станции, чтобы сесть в машину, ему в лицо ударил сильный порыв ветра, предвещавший перелом погоды. Он сразу же вспомнил слова тещи. «Почувствовала ли она этот свежий ветер?» — подумал он, ощущая удовлетворение от того, что лишь сегодня утром уговаривал ее поверить обещанию, которое, не прошло и дня, уже начало исполняться.

25

Но на пути домой его страхи и сомнения вернулись снова. Зачем примчался Ури — специально, чтобы забрать жену, или затем, чтобы получить от Молхо ясный ответ, которого он так и не получил? Размышляя об этом, он вошел в дом — там было по-прежнему темно, и Габи сидел в одних трусах на кухне над кастрюлей с фасолью. Молхо сразу же опознал в ней ту фасоль, которую он хранил в пакете на нижней полке холодильника. Значит, Яара все-таки сварила что-то нынешним утром! Он так обрадовался, словно приготовленная ею пища свидетельствовала о ее теплом отношении к нему. «Постой, не ешь холодное! — сказал он. — Разогрей раньше. — Но сын продолжал есть, как будто не мог оторваться. — Вкусно? — с волнением спросил его Молхо, торопливо кладя на сковородку большой, розовый кусок мяса, посыпанный хлебными крошками. — Так вкусно?» Габи кивнул. «Нормально», — проговорил он с набитым ртом. «Разве ты не обедал у бабушки?» Оказалось, что к бабушке пришли две русские женщины, и сын почел за лучшее тут же удалиться. Рассказывая, он продолжал жадно есть, неловко тыча вилкой в кастрюлю, так что бледно-зеленые стручки падали с его вилки на стол. «Прекрати есть, как животное! — рассердился Молхо и выхватил у него кастрюлю. — Я положу тебе, сколько ты захочешь». И, поставив на огонь другую сковородку, переложил на нее несколько ложек из кастрюли. Но сын, как будто утолив аппетит, развалился на стуле, сонно поглядывая на отца, суетившегося около плиты.

Молхо приступил к еде. То и дело добавляя соли к нежному мясу и с наслаждением чувствуя, как у него во рту тают душистые стручки фасоли и поджаренные хлебные крошки, он рассказывал сыну об Ури и Яаре, как будто они провели весь вчерашний день втроем. «Когда я был в твоем возрасте, я одно время даже приударял за ней», — сказал он, беря себе добавку из второй сковородки. Сын посмотрел на него с неожиданным интересом. «А как прошел твой поход?» — поинтересовался Молхо. Но сын, как обычно, отвечал неохотно, одними междометиями, и Молхо вдруг загорелось посчитаться с ним за свои вчерашние переживания, за записку, которую тот не заметил, и ключ, который не взял. Но к его собственному удивлению, он никак не мог рассердиться по-настоящему. «Что с тобой происходит? — почти добродушно спросил он. — Ты меняешь свой молодежный отряд и мне ничего об этом не рассказываешь, уходишь с новыми друзьями из другой школы и не предупреждаешь меня, — ты что, думаешь, твой отец — это вроде швейцара, который только и годится, что открывать тебе дверь и говорить, который час? И вдобавок еще жалуешься бабушке, что я не даю тебе денег. Когда это я тебе отказывал в деньгах?» В его голосе вдруг зазвучали глубокая обида и боль. Габи покраснел и сказал, заикаясь: «Но я не так ей говорил!» — «Именно так! — вырвалось у Молхо. — Бабушка никогда не лжет! Подумай, как я выгляжу теперь в ее глазах? — Он почти плакал. — И это говоришь ей ты, который каждый второй день теряет проездную карточку и забывает деньги в кармане штанов, когда отдает их в стирку, — как ты можешь жаловаться на меня?! — Испуганный этим взрывом, Габи привстал, явно намереваясь улизнуть из дома. — Возьми ключ! — бросился Молхо следом. Неожиданная жалость к своему непутевому отпрыску вдруг пронзила его сердце. — Где твой ключ?!» Но Габи, разумеется, не знал, где его ключ, и Молхо, уже совсем успокоившись, вынул свой ключ из связки, нашел шнурок, повесил ему ключ на шею, как вешают детям в детском саду, и сам рассмеялся. Габи сердито попытался сунуть ключ в карман, но в его спортивных брюках не было карманов, и в конце концов он смирился и даже обнял отца — неуклюже, но тепло и сильно.

Только сейчас Молхо понял, как он устал. Он принял душ, проспал несколько часов и проснулся оттого, что ему показалось, будто кто-то тихо ходит по квартире. Неужели Габи уже вернулся? Но нет, дом был пуст, островок тишины внутри океана тишины, и Молхо вдруг вспомнил день, когда закончилась неделя траура по жене и он впервые почувствовал то дуновение пустой свободы, которая с тех пор сопровождала его повсюду. Но на сей раз это была более теплая пустота, как будто сама пустота стала менее пустой. «Как удивительно, — подумал он, — ведь она была здесь меньше трех дней и почти все время молчала!» Еще сонный и распухший ото сна, он бродил из комнаты в комнату, вспоминая ее высокую, напоминавшую вопросительный знак фигуру с последним нерожденным ребенком внутри, и вдруг в нем поднялась такая пронзительная жалость, как будто здесь только что произошла еще одна смерть, только совсем маленькая и очень быстрая. Он бродил по квартире в поисках ее следов или хотя бы каких-то примет — сначала на кухню, где нашел последние стручки сваренной ею фасоли, выковырял из кастрюли эти. подгоревшие и сладкие остатки и съел все до единого, напоследок облизав пальцы, а потом в комнату Анат — но там не осталось от нее даже ниточки, и простыни были аккуратно сложены одна на другую в ногах кровати — он подумал, постирать их или сохранить до следующего ее приезда, — но ведь она не запомнит, что это были ее простыни, решил он и бросил их в корзину для стирки, потом посмотрел на часы и с тоской подумал — ну вот, теперь они уже в Иерусалиме. Говорят они еще о нем или уже вынесли приговор? Он вернулся на кухню, чтобы выбросить обрывок бумаги в мусорное ведро, и удивился, увидев в нем несколько стручков фасоли и пустую, смятую пачку от сигарет. Он подумал было вытащить эту пачку, но на ней налипли остатки пищи.

26

Он продолжал думать о ней весь следующий день, не понимая, что это — просто размышления или настоящая тоска. Без нее ему было проще, но вот — он уже помышляет о том, как бы снова отправиться в Иерусалим, чтобы повидаться с нею. Утрата подстегивала его желание, а сознание, что она находится в доступном месте, где ее в любой момент можно увидеть, лишь усиливало его чувства, побуждая предпринять новую попытку сближения. В последнее время он вообще находился в каком-то странном состоянии — даже случайные — то в коридоре, то на лестнице, то в буфете — встречи с юридической советницей, которая каждый раз смущенно кивала ему головой, пробуждали в нем одну лишь симпатию и дружелюбие. Она немного отяжелела с зимы, бедняжка! Теперь он совершенно ее не боялся. Он стал настолько сильным, что, пожалуй, мог бы даже вновь допустить ее в свою жизнь. И вот сейчас, в этот ослепительный полуденный час, ему вдруг захотелось проверить, в самом деле она все еще ждет его или это ему только кажется. Он встал из-за стола и вышел из кабинета. Коридоры министерства были пустынны — большинство сотрудников все еще были в отпуску, а у тех, кто оставался на месте, мысли тоже гуляли весьма далеко. Спустившись по широким каменным ступеням аристократического здания мандатных времен, он пересек двор и оказался в другом корпусе, поднялся на два этажа, придумав по дороге какой-то пустяковый юридический вопрос, и постучал в дверь. Но ее кабинет был пуст. Он заглянул в комнату секретарш — там одиноко сидела молодая черноволосая девушка с живыми, смешливыми глазами и терпеливо красила себе ногти красным лаком. «Что, ваша начальница в отпуске?» — спросил он. «Да», — ответила секретарша, даже не взглянув на него. «И давно?» — «Уже три недели», — ответила та. «Целых три недели? — удивился Молхо. — И никто ее не замещает?» — «Ее никто не может заменить», — улыбнулась секретарша. «А если вдруг возникнет какой-нибудь юридический вопрос?» — спросил Молхо. «Это в такое-то лето?» — кокетливо спросила секретарша, которую, видимо, развеселил его вопрос. «Да, именно в такое». — «Ну, так подождут», — лениво ответила она. «А если ждать нельзя?» — продолжал настаивать Молхо. «Тогда пусть этот вопрос сам себя решает», — усмехнулась секретарша.

Он тоже посмеялся, медленно вышел, спустился по лестнице и неожиданно увидел в конце коридора первого этажа свою тещу, все в той же соломенной шляпе на голове, — она стояла, сжимая в руках несколько бланков. «Что вы тут делаете?» — удивленно спросил он, глядя на нее, и у него вдруг промелькнула мысль, что старуха, пожалуй, недолго протянет — она была бледна, как призрак. В углу, на скамье, среди небольшой группы посетителей, сидела ее русская подруга, тут же приветливо кивнувшая ему, а рядом с ней — ее грузная дочь, зардевшаяся при виде Молхо. Он взял документы из рук тещи. Они были напечатаны на старой пожелтевшей бумаге, он давно уже не видел такой. Один бланк представлял собой просьбу о предоставлении заграничного паспорта, другой — форму для отказа от израильского гражданства. Он завел всех троих в соседнюю пустую комнату, сел за стол и стал заполнять для них бумаги. «Почему она хочет отказаться от гражданства?» — спросил он. Оказалось, что в финском посольстве, которое представляло интересы СССР в Израиле, ей посоветовали заполнить такой бланк, чтобы доказать советским властям, насколько серьезно ее намерение вернуться на родину. Она хотела также вернуть себе статус беженки, но это можно было сделать только через отделение Еврейского агентства в Вене, а оттуда не отвечали на ее письма. «Я вижу, что она всерьез решила вернуться», — заметил Молхо, не высказываясь по поводу этого решения. Он с интересом посмотрел на нее. Она была одета не по сезону тепло. На иврите она по-прежнему не говорила, теща объясняла вместо нее. Ее объяснения не удовлетворили Молхо, и он отправился в другой кабинет, представился, рассказал, в чем дело, и получил дополнительные бланки, с которыми вернулся к ожидавшим его женщинам, усадил их вокруг себя и стал заполнять новые формы, торопясь успеть до окончания работы, чтобы подписать их у соответствующих чиновников, пока они не ушли домой. Женщины были полны благодарности, а молодая, которой каждое его слово приходилось переводить с иврита на немецкий, а с немецкого на русский, то краснела, то вздыхала, то заливалась смехом и время от времени произносила длинные непонятные фразы, в которых Молхо улавливал только одно, часто повторяющееся слово: «бюрократы», — видно, эти бюрократы были, по ее мнению, причиной всех ее бед. Он даже обиделся — можно подумать, что там у них нет бюрократии. Но теща так боялась его рассердить и все время так старалась вызвать в нем сочувствие, что он тут же успокоился, заполнил все нужные бланки, даже зашел к начальнику соответствующего отдела, чтобы получить его личную подпись, по собственному почину сделал копии всех документов на служебной копировальной машине и потом отвез всех трех — сначала высадив двух русских женщин на центральной автобусной станции, возле остановки автобуса на Кирьят-Ям[29], а потом доставив тещу в ее дом престарелых на Кармеле.

Проделанная вместе работа снова сблизила их друг с другом, а она казалась такой бледной, изможденной и усталой, особенно в этом слепящем солнечном свете, что он вышел из машины, открыл перед ней дверцу и провел ее до входной двери. Она снова поблагодарила его за все, что он сделал. «Ерунда, — сказал он. — Я, конечно, ценю ваши усилия, но вы могли сэкономить время, если бы позвонили мне вчера и рассказали, в чем дело. Но почему все-таки эта молодая женщина так хочет вернуться в Россию? — снова спросил он, используя подвернувшийся вопрос, чтобы пройти с тещей в вестибюль. Двери обеденного зала были широко открыты. Рассеянно слушая ее сбивчивый ответ, он бросил взгляд в зал и с удивлением увидел, что за столами, покрытыми белыми накрахмаленными скатертями, сидит лишь несколько стариков, как будто все остальные уже покинули этот мир. — Что это? — перебил он тещу. — Где все ваши жильцы? — Она объяснила, что многие уехали в Европу — в летний отпуск и заодно навестить детей. — И у вас продолжают держать кухню для этих немногих оставшихся?» — еще больше удивился он, глядя, как официантки ловко маневрируют тяжело нагруженными подносами, на которых стояли тарелки дымящегося супа. Вместо ответа теща поинтересовалась, вернулась ли уже из отпуска его домработница. «Нет, — сказал Молхо, — ведь я дал ей целый месяц отпуска, так она попросила. И мне кажется, — добавил он тихо, — что она беременна, хотя я понятия не имею, замужем ли она вообще». Теща встревоженно покачала головой: «Тебе надо подумать о новой домработнице. А на сегодняшний вечер у тебя есть еда?» Молхо заверил ее, что все в порядке, он откроет себе какую-нибудь банку консервов. Она тут же стала приглашать его поесть с нею — возможно, желая отблагодарить за хлопоты. «А это разрешается? — спросил он. — Не предупреждая заранее?» — «Летом это разрешается», — сказала она, сняла соломенную шляпу и повела его к своему столу, за которым уже сидел маленький старичок, прихлебывая суп из тарелки.

Их еда была совсем не такой вкусной, как он всегда себе представлял. Она была слишком разваренной, без соли и практически без жира. Зато старики за соседними столами смотрели на него с большим любопытством и, казалось, были очень довольны, что такой молодой мужчина согласился составить им компанию. «Что это со мной? — грустно размышлял он, сидя в этом большом тихом зале, среди белых скатертей и начищенной посуды, и вежливо поглощая предложенный ему обед. — Вместо того чтобы жениться, вместо того чтобы спать с женщиной, я все еще сижу со своей бывшей тещей, в окружении старых йеке, этакий почетный гражданин дома престарелых!»

27

Дома, немного вздремнув, он вынул чистый лист и начал писать: «Дорогие друзья. Я пишу вам обоим. Я растерян и не могу еще разобраться в своих чувствах. Все-таки, согласитесь, вся эта история представляется весьма странной. Не знаю, какую оценку я получил у вас, но лично у меня те дни, которые мы провели вместе, оставили самые приятные впечатления. Но я чувствую, что меня не стоит подгонять, тут нужно большое терпение, и поэтому я подумал, не попробовать ли нам опять, еще через месяц.

Может быть, нам с Яарой было бы лучше отправиться куда-нибудь за границу, потому что здесь, у нас, все время что-то мешает и не дает сосредоточиться».

Он положил ручку. Слово «приятные» показалось ему каким-то неясным, и он подумал, чем бы его заменить, потом зачеркнул слово «за границу» и написал «в какой-нибудь пансион или гостиницу». Он пытался продолжать, но, написав еще несколько предложений, отчаялся и бросил. Он встал, походил по комнате, не находя себе места, и наконец отыскал рваную рабочую одежду и переоделся. Потом вытащил из кладовки начатую банку черной краски, открыл ее клещами и перемешал отверткой, чтобы сорвать застывшую пленку, принес маленькую лестницу, расстелил вокруг нее старые газеты и стал красить новую решетку. Гимназисту, который пришел посмотреть, что делает отец, он объяснил: «Это временно. Раз уж она стоит, нужно ее покрасить. Потом, когда я буду посвободнее, мы поменяем эту решетку на другую, с более широкими просветами, чтобы можно было поставить вазоны, как вы хотели».

28

Каждый звонок телефона заставлял его вскакивать, и он торопливо снимал трубку, надеясь, что это они. Но они не звонили, и в конце концов он закончил свое письмо, переписал его начисто, положил в конверт и написал название квартала и района — Матерсдорф, Верхняя Ромема, — но сообразил, что не помнит номер их дома и не имеет никакой возможности его узнать. Поэтому он решил поехать в субботу в Иерусалим, выяснить там этот номер и бросить письмо в ближайший почтовый ящик. Он позвонил матери, сообщить, что приезжает, и она сказала: «Очень хорошо, приезжай в пятницу, и мы съездим на могилу твоего отца, уже давно пора». Но он сказал, что не может уйти с работы даже на один день, потому что остался один во всем отделе. «Вспомни, как они шли мне навстречу все годы, пока она болела», — добавил он в свое оправдание.

Он приехал в Иерусалим в субботу около полудня. Мать приготовила сытный, тяжелый завтрак, но он ел мрачно и нетерпеливо, и она поняла, что у него что-то случилось. «Не волнуйся, — стала она успокаивать, — ведь это была только проба». Но когда она попыталась выяснить у него детали, он вдруг закричал: «Оставь меня, оставь, ради Бога!»

Ему было трудно уснуть — в соседнюю квартиру въехали новые жильцы с ребенком, и даже толстые каменные стены не могли заглушить его плач. Он решил, что лучше будет отправиться к их дому после полудня, когда все отдыхают и его приезд не привлечет лишнего внимания. Он выехал от матери в половине третьего, когда город еще был погружен в свою субботнюю дрему, проехал мимо главной автобусной станции, повернул в Верхнюю Ромему и, увидев первого же человека в кипе, тотчас остановился и припарковал машину, чтобы ее не забросали камнями. «Не нужно наступать им на мозоли», — подумал он.

Дорога оказалась длиннее, чем он думал. Было жарко, и пот заливал глаза. Их квартал показался ему больше, чем во время двух предыдущих вечерних визитов. Сейчас тут действительно царила субботняя тишина, лишь кое-где негромко играли дети. Он нашел то здание, где жили Яара и Ури, но на доме не было номера. К тому же оказалось, что это не отдельный дом, а часть целого комплекса. Почтовых ящиков здесь было мало, и многие из них давно были взломаны. Он обошел дом, нигде не нашел никаких признаков номера и на обратном пути столкнулся с молодой женщиной в отливающем черным блеском парике, которая шла ему навстречу. «Какой номер у этого дома?» — обрадованно спросил он. «А какой вам нужен?» — спросила она. «Мне нужен номер вот этого дома». — «Ну так вот же он, этот дом!» — с недоумением сказала она. Молхо улыбнулся. «Я понимаю, — сказал он. — Но какой номер мне написать, если я хочу отправить сюда письмо?» Она помолчала. «Нет тут никакого номера, — ответила она наконец. — Напишите просто: Ромема, квартал Матерсдорф, блок Цанц, потом номер этажа и квартиры, и письмо дойдет. Здесь никаких номеров никогда и не бывало».

Он поблагодарил ее и вошел в здание, чтобы посмотреть номер их этажа и квартиры. Над его головой то и дело лязгал невидимый лифт, спускаясь и останавливаясь на этажах. Потом он проскрежетал совсем рядом, и дверь открылась, обдав Молхо запахом кабачков, сваренных с морковью. Это был субботний лифт, который автоматически останавливался на каждом этаже и так же автоматически открывал двери. Молхо вошел внутрь. Он был один в большой кабине. Лифт коротко звякнул, и дверь закрылась. Они поднялись на этаж, остановились, последовало долгое молчание, Молхо нетерпеливо ждал, пока дверь закроется, наконец звонок звякнул снова, и лифт так же медленно пополз на следующий этаж. Каждая остановка казалась бесконечной, как будто автомат был рассчитан на инвалидов или тяжелых больных. В конце концов лифт все-таки поднялся на самый верх, и Молхо вышел, но оказался слишком высоко — какая-то беременная женщина с американским акцентом объяснила ему, что Адлеры живут этажом ниже, и он спустился по лестнице, но на дверях не было номеров квартир. Он решил было сунуть письмо под дверь, но подумал, что это могут расценить как трусость. Ему вдруг представилась их маленькая квартирка там, за дверью, — ее кровать, соломенная мебель, которую они привезли с собой из Мексики, ковер и книги, — и ему томительно захотелось войти. Насколько проще было бы, если бы он мог остаться с ней здесь! Здесь он бы наверняка с ней переспал! Но у себя в доме он еще не мог этого сделать.

Он негромко постучал. Послышался звук шагов, и дверь открылась. Это был Ури — без рубашки, без кипы и ритуальных нитей, в коротких спортивных штанах и майке, его борода сверкала в солнечном свете, падавшем из окна, лицо было заспанным. «А, это ты?» — сказал он без удивления или радости, но и без раздражения. «Я хотел послать вам письмо, но у вас нет телефона и нет нормального адреса, — начал торопливо оправдываться Молхо. — Я подумал, что нельзя просто так кончить все это дело, нам необходимо поговорить, я хотел узнать, что вы думаете дальше…» — «Кто это?» — послышался хрипловатый голос из другой комнаты. «Это я! — крикнул Молхо. — Это я, Яара! Я заскочил на минутку!» Во второй комнате воцарилась тишина. Ури вошел в спальню, и Молхо услышал, как они перешептываются, потом они вышли оба — Ури, уже в рубашке, и Яара, тоже, видимо, только что проснувшаяся. Молхо различил остатки недавнего галилейского загара на ее красивом, хотя и слегка увядшем, как ему опять показалось, лице. «Странно, почему именно здесь, у себя в доме, она возбуждает во мне такое желание?» — удивился он.

«Мы понятия не имели, что ты собираешься приехать», — сказал Ури не без дружелюбия. «Я и сам не знал, — торопясь оправдаться, сказал побледневший от волнения Молхо. — Я написал вам письмо, но у меня не было вашего адреса, а тут у вас дома без номеров, мне пришлось спрашивать, и мне сказали, что достаточно написать этаж и номер квартиры, поэтому я поднялся на этом вашем смешном лифте — интересно, как ваши религиозные объясняют, зачем им нужен такой странный лифт?» Лицо Ури помрачнело. «Надеюсь, ты не приехал разговаривать о лифте или о религии? — тоном резкого выговора сказал он. — Когда неверующие начинают рассуждать о таких вещах, они неизбежно хватаются за мелочи и опошляют все подлинно глубокое».

Он сухо предложил Молхо сесть и уселся сам. Молхо вдруг задрожал и покраснел, все слова застряли у него в горле, он нервно вытащил письмо из конверта и протянул его хозяевам через стол. Те начали читать его вместе, сидя рядом, и Молхо вдруг почувствовал, что за эти несколько дней они стали как будто ближе друг к другу, чем ему показалось в его первый приезд, словно вся эта история с ее двухдневным визитом в Хайфу только и имела целью возродить огонек их бесплодной, бездетной любви, уже почти угасавший в этом плодовитом и чадолюбивом религиозном окружении. Рука Яары машинально протянулась в поисках сигареты, и Ури мягко придержал ее, как бы напоминая, что сегодня суббота.

«Итак?» — ерзая на кончике стула, спросил Молхо, когда увидел, что они кончили читать и молча положили письмо на стол. «Итак? — в том же тоне повторил Ури. — Я согласен с тобой — ты еще не созрел. Мы не представляли себе, что ты все еще находишься в таком состоянии». — «В каком таком?» — шепотом спросил Молхо. «Я имею в виду, что ты еще не освободился, по-прежнему подавлен смертью жены. Вот даже эта твоя мысль, будто ты убил свою жену, — тебе еще нужно разобраться, почему эта мысль так тебя преследует». Снаружи, на лестничной площадке, послышался звук чьих-то шагов. Молхо неуверенно поднял голову, с удивлением прислушиваясь к словам Ури. Ему вдруг показалось, что тот вселяет в него какую-то далекую надежду. «Да, — сказал он. — Ты прав. Все это так рано. Я ведь человек по натуре медлительный, а вы с ней делаете все с такой скоростью, прямо по-анархистски. Вы точно как настоящие анархисты, — добавил он с легким упреком. Ури улыбнулся, как будто ему понравилось это определение. — Я вообще-то плохо еще разбираюсь в себе, — продолжал он, отводя взгляд, чтобы не встречаться с ними глазами. В окне открывался вид на густо заселенные северные холмы Иерусалима с поднимающейся вдали башней над могилой пророка Самуила. — А вдруг я захочу иметь еще детей, — неожиданно предположил он, ощутив удовольствие и даже некоторый испуг от этой непонятно как пришедшей ему в голову мысли. — Правда, жена перед смертью просила меня, чтобы я не делал этого, но я не уверен, что она могла представить себе, что со мной будет после ее смерти, на что я буду способен».

Они молчали. Их лица казались ему усталыми, осунувшимися. Легкий иерусалимский ветерок теребил занавеску на открытом окне, донося в квартиру те же запахи, что Молхо почувствовал в лифте. Белые скалы на окрестных холмах отливали медью в вечернем свете. Взгляд Молхо невольно скользнул по обнаженным ногам Яары. Гладкие, ухоженные ноги — ему стало жалко, что он их так ни разу и не поцеловал. Но они сидели, все больше замыкаясь в молчании, уже какие-то чужие, словно сожалея, что вообще затеяли всю эту историю, и хотели только, чтобы Молхо поскорее исчез.

Обратная дорога показалась ему короче. Он шел, как лунатик, ничего не замечая вокруг, и безлюдные иерусалимские субботние улицы лишь усиливали его боль своей тишиной. Он поехал в Старый город и долго ходил там по узким крытым улочкам арабского рынка, думая, как хорошо, что в этом мертвом субботнем городе есть арабы, которые могут вдохнуть в него хоть частицу жизни. За рынком он вышел к дому, где когда-то родился его покойный отец, и тут его охватила неожиданная слабость. Ему захотелось умереть. «Вот выскочил бы сейчас какой-нибудь арабский террорист и зарезал меня!» — тешился он страшной мыслью. К матери он вернулся с первыми звездами, усталый и болезненно возбужденный, неся в обеих руках, как, бывало, отец, зеленые торбы с фруктами, купленными на рынке — апельсинами, гранатами и душистыми яблоками, — и горько посетовал на невыносимый иерусалимский хамсин. «Зато вечером здесь очень приятно. — сказала мать, пытаясь умерить рвущийся из него гнев. — Лето здесь уже кончилось». — «Ничего не кончилось. — крикнул Молхо с отчаянием, продолжая машинально делить принесенные фрукты на две равные кучки — для себя и для нее. — Может, у вас это называется осенью, но это никакая не осень».

Часть пятая

ОСЕНЬ

1

И действительно, это была еще не осень, а всего лишь затихающее к осени лето, порой с такими удивительно прозрачными и ясными днями, что Молхо казалось, будто он видит мир, как заново прозревший, словно с его глаз удалили бельмо. Когда он по утрам спускался в машине по зеленому бульвару на Кармель, где находилось его министерство, горизонт вдруг распахивался до самой ливанской границы, к белым меловым утесам Рош-а-Никра[30], и далекая, мягкая, округлая береговая линия Хайфского залива вырисовывалась резко и уверенно, в мельчайших и точных деталях. «Как мало мы видим из-за этих пыльных или туманных завес, — думал Молхо, — какой большой мир они от нас скрывают; и кто знает — упади сейчас еще одна завеса, и мы, быть может, увидели бы даже Турцию!» Вечерами воздух иногда дрожал, как дрожит драгоценное вино в позолоченном бокале, и Молхо все гадал, не в этом ли особом воздухе причина проснувшегося в нем с недавнего времени отчаянного аппетита, из-за которого он даже опять слегка пополнел. Мучаясь угрызениями совести, он снова и снова отправлялся к холодильнику, чтобы приготовить себе ужин на балконе, из чего-нибудь пожирнее и повкуснее, и потом съедал его с чувством неизбывной вины и огромного удовольствия.

Он кончил первый том «Анны Карениной» и начал второй. Он смутно помнил, как Ури, стоя в его комнате и держа книгу в руках, рассказывал ему, что Анна плохо кончила, но не мог припомнить, почему и каким образом. «А ведь они были правы, думал он, — я действительно был влюблен в Яару. Весь тот год в седьмом классе я был в нее влюблен. Да, надо было мне быть щедрее, когда она была здесь, — хотя бы поцеловать ее разок-другой! Наверняка в ее теле еще осталось что-то молодое, со школьных времен, ведь даже если клетки меняются, всегда есть, наверно, такие, которые остаются вечно молодыми». Даже в теле жены, он помнил, до самого ее конца оставалось несколько по-девичьи нежных и сладких мест — возле поясницы, внутри бедра, на ступне. «Нет, они слишком быстро вынесли мне приговор, слишком быстро отвергли меня», — обиженно думал он, чувствуя себя обманутым, как будто они просто использовали его, чтобы заново подогреть свое унылое бездетное существование в той их тесной квартирке посреди шумного религиозного квартала.

«Как хорошо, что мы с женой давно и легко родили троих детей, и теперь все они большие, и осталось, в сущности, только их поженить и выдать замуж!» — радовался он. Правда, в последнее время, после смерти матери, дети все больше отдалялись от него. Дочь, вернувшись из летней поездки в Европу, записалась на отделение психологии в Иерусалимский университет и теперь порой не возвращалась домой даже на субботу, а студент, сдав экзамены и перейдя на второй курс в Технионе, все свободное время проводил со своей новой подругой, той самой женщиной, что была старше него на несколько лет. Молхо однажды увидел ее в кино — она посмотрела на него так пристально, что он даже вздрогнул от страха. Он пытался расспросить о ней сына, но Омри уклонялся от расспросов. «Чего она от тебя хочет?» — сердито спросил Молхо. Но сын не понял вопроса; или прикинулся наивным, чтобы увильнуть от него. «Мы просто друзья, отец, — примирительно сказал он. — Встречаемся, разговариваем…» Молхо навел о ней справки, но компьютер министерства выдал ему только год ее рождения, упоминание о том, что она развелась десять лет назад, и ее адрес, который оказался неправильным.

В очередную субботу он взволнованно обсудил этот вопрос с Анат, но та говорила об этом совершенно спокойно. Да, брат уже рассказывал ей об этой женщине. Не исключено, что ему просто нужна замена матери, откровенно и деловито объяснила она отцу, прямо по Фрейду, которого уже начала изучать в университете. «Замена матери? — изумился Молхо. — Что это значит?» Он молча выслушал ее объяснения, и ему вдруг показалось. что эта немолодая подруга Омри чем-то и впрямь напоминает его покойную жену. «Но ведь это ужасно! — воскликнул он. — Мальчик может совсем запутаться. Нужно срочно послать его к психологу. Послушай, поговори с ним сама. Я не вынесу, если эта женщина будет расхаживать по нашему дому». — «Ты зря беспокоишься, — сказала дочь, смеясь. — Это просто легкая связь, в этом нет ничего серьезного». — «Хорошо, — сказал он ей, горько улыбаясь. — Только смотри не ошибись. Ответственность будет на тебе».

Младший сын беспокоил его больше всего. После долгих колебаний и многочисленных разговоров с Молхо мальчика все же решено было оставить на второй год — для его же пользы, как терпеливо повторял директор. «В конце концов, это не так уж страшно», — добавил он еще, и Молхо угрюмо кивнул, подумав, что он и сам был бы не прочь повторить прошедший год, хотя и совсем по-другому.

2

Осень все еще не наступала, однако жестокая жара хоть и медленно, но явно спадала, а тут вдруг, после долгих колебаний, правительство ввело новую, размашистую и решительную, экономическую, программу, так что зарплаты у всех резко сократились. И вдобавок ко всему теперь, после того как стрелки часов были переведены на зимнее время, вечереть стало — по часам — рано, и это тоже напоминало, что настоящая осень не за горами. Молхо то и дело вспоминал прошлую осень с ее сладкой, томительной грустью неумолимо надвигающейся смерти и, хотя до годовщины этой смерти было еще далеко, извлек из ящика письменного стола календарь на новый год и, посовещавшись с самим собой, обвел большим кружком дату предстоящего посещения могилы жены — не точно через год, а на несколько дней раньше. «Если уж. я вправе снова жениться, — сказал он себе, — то передвинуть на несколько дней дату посещения могилы я, несомненно, вправе».