Помоги проекту - поделись книгой:
Вам следует ознакомиться с графической инструкцией и воспользоваться капсулой для прохождения процедуры анабиотического сна. Вы будете просыпаться раз в 20 лет на срок 20 дней. За это время вам надлежит делиться своими знаниями с остатками человечества, обеспечивая прогресс, либо, по меньшей мере, не допуская его дальнейшей деградации. Таким образом, мы вместе попытаемся возродить цивилизацию после произошедшей катастрофы'.
Доктор Амрита Тхакур расскажет, как воспользоваться капсулой АК'
Затем на экране появилась темнокожая женщина, которая объяснила, как использовать капсулу. очевидно, предполагалось, что слушающий немедленно выполняет инструкции доктора Тхакур, после чего он засыпает в этой капсуле примерно на 20 лет.
Также оказалось, что капсула в контейнере предназначалась для мужчины, среднего роста и веса.
Клим Егорович немного знал про миссию Артемида. Космический корабль на орбите Земли начали собирать 4 года назад. Корабль для полета в другую звездную систему был слишком велик, чтобы стартовать прямо с Земли. Поэтому его изготавливали на Земле — в России, Китае, Германии, Японии, Индии и САСШ — отдельными блоками, и доставляли стандартными многоразовыми ракетами на орбиту. Там, на космическом стапеле их стыковали готовыми узлами, отлаживали взаимодействие отдельных блоков, проводили тестирование и наладку оборудования.
Международный экипаж из 30 ученых и 12 членов корабля должен был располагаться в анабиотических камерах. Камер было вроде бы 45 — включая запасные на случай поломки.
На корабле всегда находились как многоразовые корабли — буксиры, доставлявшие блоки для строительства корабля, так и спасательные боты для экстренного покидания корабля в случае аварии. Видимо этими буксирами и ботами капсулы и доставляются сейчас на Землю.
Видимо, на корабле заметили или нашу надпись «SАВ», или поймали сигналы нашей слабенькой радиостанции, поэтому и отправили одну из капсул сюда! Это, конечно, замечательно, только не вполне понятно, какую цивилизацию мы тут будем спасать — ведь тринадцать человек никакой цивилизации создать не смогут. оставалось только надеяться, что колонель Алехадо знает состояние дел лучше, чем мы тут!
Капсулы снабжались индивидуальными источниками энергии, природу которой я не особенно понял. Клим Егорович сообщил, что эта технология в теории позволяла капсуле работать аж 3 тысячи лет! Сам полет, правда, был рассчитан на 139 лет туда и 168 лет обратно, так что гарантированно капсулы с запасом могли отработать примерно 360 лет, что тоже совсем немало…
Много споров вызвала прозвучавшая на записи трактовка причин произошедшего. По мнению хуторян, очень странно было слышать о причинах Сдвига, как их представляли себе космонавты, связывавшие произошедшее с пробным запуском двигателей. Очевидно, этот катаклизм произошел одновременно или сразу же после тестирования гиперионных двигателей корабля. Но ничего подобного не должно было произойти — никто в Международном агентстве по аэронавтике и исследованию космического пространства и в других научных структурах не подозревал о такой опасности!
В ту ночь я не смог сомкнуть глаз. Теперь нам было нужно не только выжить самим, но и сохранить и даже передать потомкам наследие человеческой цивилизации. Амбициозная задача! Кто из нас готов на это? По мрачному молчанию Клима Егоровича после оглашения послания я заключил, что никого из своих он в капсулу не отправит, и, честно говоря, прекрасно его в этом понимал. Капсула, конечно, хорошая вещь, продукт высоких технологий и все такое, но кто гарантирует её работу в режиме, заданном на орбите? Кто будет следить за тем, что всё будет протекать согласно инструкции и планам космонавтов? Полковник Алехадо со своими идеями далеко! Ему ничего не предъявишь, и совета не спросишь.
А самое главное — в капсулу уйдет только один, все прочие останутся на хуторе. А ведь все эти люди и так уже потеряли своих близких! Никто не согласится расстаться еще с одним близким ему человеком, отправив его в анабиоз на долгих двадцать лет.
Лишь мы с Виктором были здесь чужими. И шагать в неизвестность явно предстоит кому-то из нас, явившихся из Зимнего леса. Но Виктор, конечно, не оставит семью. Так что, выбора-то особенно и нет…
Когда я сообщил Климу Егоровичу о принятом решении, его попытки отговорить меня не смогли скрыть облегчения человека, за которого решили крайне неприятную проблему.
Единственный недостаток, имевшийся у меня как у кандидата — незнание языка эсперанто. При прослушивании инструкции я мог что-то понять не так и допустить ошибку.
В течение трех недель меня истязали уроками. Имея способности к иностранным языкам, я смог неплохо его освоить. К тому же сказалось поверхностное знакомство с латынью, которую я изучал на первом курсе юрфака и общая простота грамматики этого искусственного языка. Мария Афанасьевна оказалась неплохим педагогом — и вскоре я стал делать успехи.
Инструкцию разобрали, перевели на русский и разжевали максимально подробно. В общем, процедура ухода в «стасис» — то есть сон в анабиотической капсуле — долгая, но состоящая из простых понятных шагов. Надеюсь, все получится!
В последний вечер моего пребывания Клим Егорович пригласил меня на веранду. Было очень жарко — кажется, каждый день солнце пекло все яростнее — и на увитой виноградом веранде было комфортнее всего.
Как бы то ни было, он сильно переживал за меня. Да и я хотел поговорить с ним. Человек он не молодой и что будет через двадцать лет неизвестно.
— Может всё-таки отказаться? Этот аппарат должен был работать на космическом корабле, где нет гравитации. Вдруг здесь, на Земле, он не сработает или сработает неправильно? Ведь там же, на орбите, нет ни пылинки. А здесь? Наверняка он для этого не приспособлен. В конце концов, никто тебя не заставляет туда ложиться. Оставайся с нами!
— Нет, я уже всё решил. Вы и сами знаете, что в нашей ситуации кто-то должен решиться. В моём случае тут нет никакого героизма. Что я теряю? А это всё-таки шанс, возможность узнать, что ждёт человечество в будущем. А если не попробуем, то и не узнаем. Я думаю, если мы не попытаемся — будем всю жизнь вспоминать этот шанс, и сожалеть что не использовали его. Спасибо Вам за всё. Надеюсь, ещё увидимся!
— Дай Бог, — только и произнес он.
Утром следующего дня, как только рассвело, Клим Егорович и Виктор проводили меня к месту нахождения капсулы.
Когда мы подошли к цилиндру, Клим Егорович вдруг задумался и начал расхаживать вокруг него, недовольно качая головой.
— Нам надо поставить модуль на деревянные колоды. Вдруг корпус повредит коррозия? Эта штука рассчитана на пребывание в космосе, она не должна валяться на земле!
Признав идею хорошей, мы послали за людьми и жердями, чтобы иметь рычаги для подъема. Чтобы подложить что-то под модуль, приволокли несколько колод из ствола недавно сломанного бурей старого вяза.
Модуль оказался не таким уж и тяжелым — может быть, тонны две — три, не более. В общем-то, это понятно — космическая техника не должна быть массивной. Слишком дорого обходится доставка на орбиту каждого килограмма.
Применяя домкраты и рычаги, мы подняли его сначала с одной, а потом и с другой стороны, тщательно выровняли и поставили на деревянные колоды.
Войдя в камеру, я первым делом прикрепил на стенку около монитора текстовый вариант инструкции доктора Тхакур. Хотя я уже выучил ее наизусть и мысленно тренировался выполнять все процедуры, все равно я сверял каждый шаг с инструкцией. Список действий был довольно обширен, включал в себя голодание за сутки до погружения в анабиоз, очистку желудочно-кишечного тракта, сдачу анализа крови на специальном анализаторе для адаптации химического состава физиологического раствора, которым меня будут подпитывать все эти 20 лет. Подготовка занимает почти весь день, только к вечеру я смог, наконец, лечь в капсулу, и полупрозрачная крышка надо мною автоматически закрылась.
Пока я готовился к анабиозу, я не думал ни о чем, кроме инструкции. Но, как только закрылась крышка, и я почувствовал себя замурованным в саркофаге, меня сковал страх. Я знал, что перед загрузкой в капсулу и запуском анабиоза проходит несколько минут, после чего человек засыпает обычным сном. Дрожа всем телом и задыхаясь, я в подробностях представлял страдания тех несчастных, которых заживо погребали, не удостоверившись в биологической смерти. Пытаясь, успокоится, я стал представлять счастливые сцены моего пробуждения и выхода из камеры к людям, живущим спокойной жизнью в возрожденном мире. В конце концов, мне удалось взять себя в руки и справится с приступом паники, и тут…
Глава 5
Первый ход
Тепло. Чувствую тепло. Тепло своего тела. Хочется раздеться. Тихое жужжание, шум в ушах. И свет — зеленоватый, переливающийся неяркий свет. Нет, это не просто шум — это открылась крышка моего саркофага, и теперь идут массажные процедуры для восстановления мышц.
Я не сразу смог оглядеться — специальная паста под веками защищала роговицы моих глаз все время нахождения в капсуле. Тело было вялым, но оно меня слушалось — я чувствовал его вплоть до кончиков пальцев ног. Подняв ватную руку и коснувшись лица, я понял, что нужно побриться — анабиоз замедляет все процессы, но волосы и ногти все равно потихоньку отрастают. Не знаю, сколько длился мой сон, но я не мог назвать пробуждение совсем уж необычным… разве что реакции и движения были несколько замедленны.
Перед выходом нужно выполнить несколько процедур. В том числе, обязательно нанести на кожу защитный крем, чтобы обезопасить себя от солнечного ожога. Согласно инструкции это должно быть сделано ещё в капсуле перед пробуждением, но с учетом моего состояния нелишним будет усилить эффект.
Моя одежда лежит в том же порядке, как я ее снял. Ее никто не трогал. Но выглядит она… старой. Не могу объяснить почему, но видно, что она пролежала тут очень долго. И вообще, ощущение такое, что я нахожусь в комнате брошенного дома, заколоченного после смерти последнего жильца, куда зашел взрослый внук умершего. Вероятно, прошло действительно двадцать лет.
Подготовка к выходу занимает почти целый день. Получается, из 20 дней активности у меня есть только 18 — один день полностью уходит на подготовку к погружению в анабиоз один день — на выход из анабиоза. Но зато, согласно инструкции, не надо спать по ночам!
Наконец, я готов. Всё-таки реакции и вестибулярный аппарат не те, что до сна: меня иногда покачивает. Нажав на пульте «Malfermi»*, я встал на пороге, пытаясь унять нервную дрожь.
Непривычные звуки, запахи, ощущения охватили меня тут же, как только свежий воздух ворвался внутрь. Тело отвыкло от внешнего мира, но даже тысячелетия небытия не заставят забыть, что такое дуновение теплого ветра по сухим волосам, каково это — вдыхать ароматы трав и полевых цветов…
Снаружи не было никого. Закатное солнце освещало постройки хутора у озера в километре от меня. Он окружен теми же пирамидальными тополями и яблонями, всё те же возделанные поля.
Так, стоп. А где мои очки? Я оставил их в капсуле! Но, похоже, они мне больше не нужны. Стопроцентное зрение вернулось! Прям Питер Паркер, е-мое.
Не торопясь, я направился к хутору. Теплый ветер обдувал лицо. Шагать под гору было не трудно, но кожа привыкла к постоянной температуре в капсуле, и я чувствовал нарушения терморегуляции. И как это чудесно – видеть мир своими собственными глазами во всех деталях и красках, безо всяких «костылей»!
Солнце быстро садилось, и я ускорил шаг, заплетаясь о высокие, ароматные степные травы. Еще не дойдя до хутора, я увидел, что селение сильно изменилось. Хутор стал много больше, и теперь он был огорожен! Очень сильно изменились и строения в нем. Раньше они были из сэндвич-панелей, а теперь — глинобитные, и покрыты какой-то толи соломой, толи дранкой. И пирамидальные тополя, уцелевшие после той бури, больше не возвышались над дамбой. Как жаль. Они очень мне нравились…
Было видно, что запруда сильно заросла тростником и обмелела. Из–под темной воды торчала какая-то белая, гладкая штука, в которой я, приглядевшись, узнал лопасть ветряка. Так вот куда улетел генератор с лопастями! То-то мы не смогли его найти…
Я подошел к ограде. Деревянный частокол из крупных кольев, переплетенных ивовыми прутьями и украшенный какими-то пугалами, казался принадлежностью варварского селения, а не оградой для жилища нормальных людей.
Найдя в ограде ворота, я постучал в них. Сначала на «той стороне» было тихо, но мне показалось, что несколько человек рассматривают меня сквозь щели в ограде, тихо переговариваясь. Не узнали меня, что-ли?
— Это я, Константин. Я вернулся из капсулы! Есть тут кто-нибудь? Клим Егорович? Валерьян? Виктор?
Ворота дрогнули и с диким скрипом приоткрылись. Оттуда выглянуло незнакомое лицо с черной косматой бородой и грязными, спутанными волосами.
— Вик-тарр? С вопросительной интонацией протянул первый мужичина, — Вик-тарр?
На всякий случай я кивнул, обрадованный тем, что имя Виктора им знакомо. Кто эти люди? Новые работники, усердно охраняющие хозяйство?
Снова раздался мерзкий, царапающий душу скрип дерева о дерево. Ворота раскрылись шире, из них вышли еще несколько человек того же отталкивающего вида. Все одеты в какие то лохмотья и распространяют вокруг себя мерзкий запах застарелой грязи. Нет, все-таки обостренные чувства — не всегда хорошо!
Мужик жестом показал мне следовать за ним. Остальные пошли следом, похоже, просто за компанию, но ощущать их за собой сзади было не очень приятно. Интуиция прямо кричала об опасности…
Подойдя к большому сараю, они открыли засов и втолкнули меня внутрь. Тяжелый, застоявшийся запах нечистот резко ударил в нос.
— Вик-тарр! — прорычал патлатый бандит в полутьму сарая.
В помещении началось какое-то шевеление. Высокий мужчина с бритой головой и в свитере без рукавов, обнажавших худые жилистые руки отошел от людей, копошащихся у очага в глубине сарая, и направился ко мне. За моей спиной глухо стукнул деревянный засов.
Виктор? Трудно представить, что когда-то мы с ним были были ровесниками. Окинув меня тяжелым внимательным взглядом, в котором нарастало изумление, он отступил на шаг в глубь барака, неверяще покачивая головой.
— Ты? Неужели…. Не изменился совсем… Молодой! Марья! Марья!!
Он обернулся к людям, в полутьме столпившимся за его спиной.
— Давайте ее сюда! Марья! Как звали того мужика, что в «ковчег» ушел?
— Я — Константин, — ошеломленно пробормотал я. Виктор с совершенно дикими глазами обернулся ко мне.
— Точно! Константин! Молодой, как вчера ушел! Марья!
Сутулая изможденная женщина с глубокими морщинами на обветренном лице, обходя лежащих на полу людей, приблизилась к нам. Она вела совершенно седую, сгорбленную старуху, обнимая ее за плечи.
— Неужто… матерь Божья, — услышал я старушечий голос из полумрака сарая и скорее угадал, чем признал в этой человеческой развалине Марию Афанасьевну. Она обняла меня слабыми руками, и, уткнувшись мне в грудь лицом, задрожала.
Я стоял, боясь пошевелиться, ведь стоит мне сделать полшага, и старуха просто упадет, и озирался по сторонам. Глаза постепенно привыкали к полутьме.
Тут было, наверное, около 30 человек — мужчины, женщины, дети. Похоже, они уже готовились спать — на улице быстро темнело. В числе них я увидел прежних обитателей хутора и незнакомые мне лица. Всё указывало на то, что в этом помещении люди ютились уже давно, и изменить эти жуткие условия было не в их силах. В дальнем углу горел небольшой очаг, наполняя воздух запахом дыма и навоза.
— Извини, — заговорил, наконец, Виктор. — Изменилось много. Календаря–то нет давно. Мы и забыли. Честно… и не надеялись даже… У нас тут все совсем теперь по-другому!
Втроем мы отошли в дальний угол сарая. Марии Афанасьевна было уже за 70, она плохо видела и потеряла много зубов, но сохранила память и ясный ум. Из-за аккуратного платка на голове она выглядела опрятнее всех.
— А Клим Егорович?
— Не дожил Клим Егорович. Господь уберег, прибрал за два года до них.
— Шесть лет назад они пришли, — пояснил Виктор. — Как с неба на нас свалились, чтоб их…. Согнали нас всех сюда, вместе со своими рабами. Днём работаем, на ночь нас тут запирают. Сначала хорошо охраняли, потом бросили. Так, для видимости присматривают немного. Бежать все равно некуда. На ночь — здесь, сам видишь, как…
Пока он говорил, я увидел, что у Виктора тоже здорово не хватает зубов.
— Кто они?
— Не знаю. Дикари… Кто, откуда — ничего не известно. Я думаю, они по степям ходили металлолом собирать, тот, что от прежних времен остался. Ничего не знали, даже колеса, ничего не умели. Шарахались по степям, а скарб за ними рабы тащили волоком. Урроды! — Виктор злобно сплюнул через выбитый зуб прямо себе под ноги. — Живут, не пойми как, ничему учиться не хотят. Хозяйство всё загубили. Картофель эти *%№ @$#@#%^ весь сожрали, даже семенной, так что теперь его нет. Огурцы и помидоры и раньше гибридные были, да и кукуруза тоже. Так что семена не вызревали, и теперь мы без овощей, только чеснок и щавель остались. Одним ячменем и спасаемся. Водохранилище обмелело — сам, наверное, видел. Коровы и овцы разбежались. Наши мальчишки — пастухи во время нападения были со стадами. Увидели дым над хутором, да и не вернулись. Коровы одичали, теперь небольшими стадами по степи бродят, а
— А если их…? Их сколько вообще?
Поняв мой намек, Виктор злобно ощерился, по-волчьи блеснув глазами.
— Много их, сильно больше, чем нас. Не вариант, Костя. Нас же всего двое мужиков осталось — я и Сергей, работник бывший. А их-то, когда пришли, человек тридцать было, и рабов еще почти столько же. Потом они, правда, много болели, половина, наверное, умерла. Но все равно их сильно больше нас!
— Оружие у них какое?
— Да, всякое, что придется, в основном — охотничье. Кинжалы, копья, дубинки. Железо они ценят очень. Тащат все, что не приколочено. Единственное, что они умеют, это работать с железом, этого не отнять. Весь металл выдирают и перерабатывают. Куют топоры, ножи, мотыги. Но только из того железа, что есть, сами выплавить ничего не могут. Даже гвозди из сараев выдергивали и в перековку пускали! Твой цилиндр осматривали. Пытались вскрыть, но не смогли, и бросили это дело. Железа им пока хватает. От техники только рамы остались, их трудно перековать — ведь раму в горн не засунешь! У них хорошо идут в дело маленькие железки — то, что в печь помещается.
— Куда же они дели столько железа? У вас, я смотрю, деревянные мотыги!
— Большую часть продали другим племенам.
— Тут есть и другие племена?
— Да, только видать, не сильно отличаются от
— Они все пешие, без повозок? Лошади есть?
— Нет. Носят все или на носильщиках — рабах или на своих носильщиках, свободных. Воины ничего не носят, кроме своего оружия.
— А как они поступят со мною?
Виктор печально посмотрел на меня.
— Скорее всего, будешь, как мы. Ты же пришёл к нам!
Я рванул к двери. Через щели, я увидел огонь костра и фигуры людей, развалившихся на земле.
Черт. Вот попал, так попал. И что я полез сюда так вот, в открытую? Мог бы догадаться, что за двадцать-то лет могло что угодно случиться!
И что делать? У меня капсула, можно было бы укрыться в ней. Но доберусь ли я до нее через двадцать дней?
Виктор подошел сзади, положил руку мне на плечо. Даже в спертом воздухе барака я почувствовал, как сильно от него тянет бомжатиной.
— Ты, Костя, должен себя как-то поставить по-другому. Дать им понять, что не простой ты смертный. Они тупые, поверят. Это нужно использовать… Хотя бы попытаться!
— Это как? Богом представиться? А если не получится? Вот ткнут меня ножом для проверки, и польется самая что ни на есть красная человеческая кровь… Что тогда они со мною сделают?
— Ну, если выбирать между смертью и жизнью здесь…. Мы вот, живем только ради друг друга. А тебе — есть, ради кого?
Взгляд Виктора стал жестким.
— Решай, конечно, сам. Но, я на твоем месте, ни секунды бы не колебался.
— Нужно с Алиной поговорить. Она поможет, — вмешалась в разговор Мария Афанасьевна, которая в течении всего диалога молча сидела рядом, прислонившись к стене. — А Виктор правильно говорит! Конечно, страшный грех, выдавать себя за высшее создание, да только, как тут еще обойтись с этой нелюдью? А Бог все видит, он простит.
Поделиться книгой: