Перец и соль, или Приправа для малышей

– Ну-ну, – сказал Ганс Геклеманн, – это мы ещё посмотрим. – И оставил своё невезение в том же горшке на следующие сутки. Такая музыка продолжалась неделю или больше: каждый день Ганс спрашивал, что гном ему сделает, если окажется на свободе, а гном отвечал, что ничего он делать не будет.

Но наконец гном сдался.

– Послушай, Ганс, – сказал он, – если ты выпустишь меня из этого гадкого места, я дам тебе тысячу талеров.

– Ну нет, – сказал Ганс. – Талеры это всего лишь талеры, как говорил мой почтенный батюшка. Они тают как снег, и ничего не остаётся взамен. Такого везения надолго не хватит.

– Я дам тебе две тысячи талеров, – сказал гном.

– Ну нет, – сказал Ганс. – Две тысячи талеров – это всего лишь два раза по тысяче талеров. Такого везения тоже надолго не хватит.

– Так что ты возьмёшь, чтобы меня отсюда выпустить, Ганс Геклеманн? – спросил его гном.

– Посмотри, – сказал Ганс, – вон там стоит мой старый плуг. Если ты сделаешь так, что в конце каждой борозды, которую я им вспашу, я буду находить золотой нобль, я тебя выпущу. Если нет – сварю тебя на мыло.[1]

– Договорено, – сказал гном.

– Договорено, – сказал Ганс.

Он развязал мешочек, и – ффухх! – его невезение вырвалось оттуда, как ветер, и – хоп! – скользнуло ему в карман брюк. «Ха-ха-ха! – засмеялось оно оттуда. – Скверную ты заключил сделку, Ганс Геклеманн».

– Ничего, – отвечал Ганс, – я доволен.

Как вы понимаете, Ганс Геклеманн недолго ждал, прежде чем попытать нового счастья со своим старым плугом. Он стрелой вылетел за дверь и одолжил у Фрица Фридлебурга его старую серую лошадь. Запряг её в плуг и проложил первую борозду. Когда довёл её до конца – хоп! – из неё выскочил золотой нобль, словно его щелчком выбросили из-под земли. Ганс поднял его и стал на него смотреть; и смотрел, и смотрел, и смотрел, словно ел его глазами. Потом ухватился за рукоять плуга, распахал ещё одну борозду и – хоп! – наверх выскочил ещё один золотой нобль, и Ганс подобрал его так же, как первый. И этим он занимался весь день: распахивал борозду за бороздой и подбирал золотые нобли, пока не набил все карманы так, что больше в них ничего не влезало. А когда стемнело настолько, что стало ничего не видно, и он уже не мог пахать, Ганс отвёл серую лошадь домой, к Фрицу Фридлебургу, а потом пошёл домой сам.

И вот, с этого дня все соседи решили, что Ганс рехнулся, потому что он пахал, пахал и пахал, утром, днём и вечером, весной, летом и осенью. Только мороз и темнота могли его остановить. В его конюшне было полно отменных коней, и он изнурял их работой до того, что они падали на борозды, которые он, не переставая, распахивал одну за другой.

– Да, Ганс рехнулся, – повторяли соседи; но когда он слышал эти слова, то только улыбался себе под нос и продолжал пахать, потому что был уверен: уж он-то знает, что к чему.

А его невезение приплясывало от радости у него в кармане вместе с червонцами, так как с минуты, когда они заключили сделку, Ганс стал несчастен. От жизни он удовольствия не получал, потому что в ней не было ничего, кроме работы, работы, работы. Он вставал и уходил пахать ни свет ни заря, и не приходил домой, пока совсем не стемнеет; и хотя в бороздах он находил червонцы, счастья он плугом из-под земли вместе с ними не вывернул. Когда он съедал ужин, то обыкновенно молча сидел у плиты, грел пальцы и размышлял, каким бы это способом ему пахать побыстрее. Ему ведь казалось, что золото у него в закромах прибывает медленно, и он бранил себя за то, что не попросил у гнома, чтобы в конце каждой борозды появлялось три нобля, а попросил – только один; так что душевного покоя ему приумножение богатства не приносило. День ото дня он худел, чувствовал себя всё более усталым и измученным, но семь сундуков новеньких блестящих червонцев были припрятаны у него в подвале, и про них никто, кроме него, не знал. Он никому не рассказывал, как сильно разбогател, и соседи удивлялись, почему он вообще не умер с голода.

Так что, как видите, невезение в кармане его брюк выиграло от их сделки больше, чем он.

Когда Ганс ушёл путём всех живущих, его наследники нашли эти сундуки с золотом в подвале, накупили на них плодородных земель и стали помещиками и знатью; но самому Гансу это счастья не прибавило.

Отсюда я заключаю:

Что немногим удаётся превратить невезение в удачу.

Лучшее, что можно сделать, это оставить судьбу в покое.

Довольство – не кочан капусты: за деньги его не получишь.

И довольство – это главное наше везение.

Песенка о радже и мухе

Несравненно славный раджаЛетним днём пошёл однаждыПрогуляться; ну и рад жеВесь народ при этом стал!Шли за раджей двор и свита;Над фигурой сановитой,От лучей даря защиту,Арапчонок зонт держал.Вдруг на раджу муха села –Прямо на нос. Как посмела?Видно, не было ей делаДо величия его.Шум пошёл разноголосый,И, на муху глядя косо,Раджа хлоп себя по носу!Но не вышло ничего.И воскликнул в гневе раджа:«Повторять не буду дважды.Объявляю сим, что жаждуЯ избавиться от мух!Над монаршим нашим домомВпредь не виться насекомым,Смерть охальницам искомым,Чтоб исчез о них и слух!»Касты все и все прослойкиБыли в битве этой стойки,Застучали мухобойки,Позаброшены дела.Оставаясь в небреженьеВ долгом с мухами сраженье,Разорилось всё владенье.Рать мушиная цела.Вы ждёте морали? Так вот же она:Из мухи нам делать не стоит слона.

Поверженная гордыня

Миссис Полли ПоппеджейВ блеске солнечных лучейВажно шла, вокруг не глядя,В выходном своём наряде,В шляпке с множеством затей.Вот так миссис Поппеджей!Миссис Полли Поппеджей,Не беря в расчёт людей,Нос свой к небу задиралаИ, увы, не увидала,Что канава перед ней.«Стойте, миссис Поппеджей!»Миссис Полли ПоппеджейВ чванной гордости своей –Мол, зачем мне слушать, право, –С ходу плюхнулась в канаву,Распугав пяток гусей.Горе миссис Поппеджей!Нам же, миссис Поппеджей,Из новеллы этой всейТолько вывод пригодится:Нужно меньше заноситьсяИ вести себя умней.Так-то, миссис Поппеджей!

Слова и дела

Святитель Свитун, духом чистый,Бродя по Венгрии гористой,Проголодался по пути.Что делать, хлеба где найти?Вдруг видит, выйдя на опушку,На ней замшелую избушку.Стучит. Бедняк-хозяин вышел,И от святого он услышалМольбу – прошенье о еде.Бедняк ответил: «Как и гдеСыскать хоть крошку пищи мне бы?Я пять недель не видел хлеба.А кабы кто ломоть подал,То я бы жадничать не сталИ с вами честно поделился».Святитель Свитун огорчился:«Что за сердца и что за век!Такой хороший человек,Готовый с каждым поделиться, –И нищий! Эдак не годится.Чтоб ты с людьми делиться мог,Возьми волшебный кошелёк:Едва открыв его, на дне тыВсегда отыщешь две монеты.Не надо слов, не суетись.Вот кошелёк. Бери. Делись».Прошло немало лет. СвятойОпять стоит у двери той.Стучит. Хозяин отворяет.Он весь лоснится, весь сияет.«Не дашь ли, – Свитун говорит, –Мне корку хлеба?» Грозный видХозяин принял, восклицая:«Не дам, поскольку никогда яПросящему не подаю.Ты, нищий, нищету своюСам заслужил. Работай, чтобЕсть досыта!» И дверью – хлоп!Тогда святой вздохнул устало:«Увы! Таких людей немало,У коих – посудите сами! –Слова расходятся с делами».

История о бадье

1

Я пел вам о Гарлеме и мудреце,Жившем в городе том,Но того мудреца унесло в конце,И я спою о втором.

2

Второй говорил: «Есть страна, мой друг, –И это мне по душе, –Где поросята ходят на лугЖареные уже,

3

Где с дерева плюшки идёшь и рвёшь,Где в поле растёт пирог,И где леденцы, если это не ложь,Как галька, лежат у ног.

4

Туда поплыву я всему назло,Тот край, мне кажется, – мой.Лодка – бадья, а ложка – весло,А парус – платок носовой».

5

И он уплыл, всем сказав «адью»,Под яркий солнечный свет,И волны, смеясь, качали бадью,И чайки кричали вслед.

6

А ночь принесла кромешную тьму,Во мраке случился шквал,И больше о нём (угадай почему)Никто нигде не слыхал.

ФЕРМЕР ГРИГГС И ЕГО БОУГИ

Вы про боуги когда-нибудь слыхали? Нет? Тогда я вам расскажу. Боуги – это маленький недобрый дух-невидимка, который обитает в человеческом жилище и делает хозяевам кое-что хорошее и много плохого. В старину его называли «боуги», нынче называют по-другому: злонравие, скупость, жестокосердие и всё в таком духе. Говорят, боуги в некоторых домах сохранились даже сейчас. Боуги – существо ненадёжное: иногда он бывает полезен своему хозяину, но никогда не знаешь, не вздумается ли ему в следующую секунду навредить.

Тук-тук-тук! – это раздался стук в дверь.

Ветер высвистывал любимую мелодию Деда Мороза, потому что дело было зимой и он дул с севера. Снег покрыл землю белым пухом, а стога сена выглядели так, словно на них нахлобучили большие бумажные колпаки, какие надевают на нерадивых учеников в школе тётушки Уик, расположенной на краю луга. С дерновых кровель свисали сосульки, а мелкие птахи дрожали и хохлились в голых, безлистых живых изгородях.

Но в самом фермерском доме было тепло и уютно, большие поленья щёлкали и потрескивали в просторном камине, красные отсветы пламени танцевали на стенах, и ночная тьма заглядывала сквозь зарешеченные окна и прислушивалась к вою ветра в каминной трубе. Фермер Григгс сидел у огня, грея колени, и с удовольствием покуривал трубку, пока его глиняная кружка с элем, где бултыхались три печёных райских яблочка, томилась на горячих углях рядом с рдеющими поленьями и приятно побулькивала в алом зареве камина.

Прялка тётушки Григгс жужжала своё «зумм, зумм», как улей, полный пчёл, кошка мурлыкала в тепле, собака лежала развалившись у самого огня, красные искорки отражались в блестящих боках кастрюль и плошек на кухонном столе.

Но… тук-тук-тук! – раздался стук в дверь.

Фермер Григгс вынул трубку изо рта. «Слышь, хозяйка, – сказал он. – Похоже, там кто-то есть, за дверью».

– Если так, чего бы тебе не встать и не открыть её? – сказала тётушка Григгс.

«Надо ж так, – сказал сам себе Джорджи Григгс, – похоже, женщины посметливее, чем мужчины, будут». И он открыл дверь. Фью! – ворвался в комнату порыв ветра, и над поленьями взлетел такой язык пламени, что, казалось, со страху оно хочет выпрыгнуть из трубы.

– Ты впустишь меня к себе с холода, Джорджи Григгс? – пропищал тоненький голосок. Фермер Григгс посмотрел вниз и увидел существо ростом ему до колена, стоявшее на заснеженной ступеньке. Личико у него было коричневое, как засохшая ягода, и он снизу вверх глядел на фермера большими, блестящими, как у жабы, глазами. Красный свет упал на него из камина, и Джордж Григгс увидел, что оно было босо и без кафтана.

– А кто ты таков, человечек? – спросил фермер Григгс.

– Боуги, к вашим услугам.

– Ну, нетушки, – сказал фермер Григгс. – Не надо мне твоих услуг. Я таких, как ты, у себя под крышей держать не буду. – И он попытался закрыть дверь перед носом у маленького человечка.

– Послушай, Джорджи Григгс, – сказал боуги, – я буду тебе хорошим слугой.

Тут фермер Григгс решил послушать. «А что ты мне делать-то будешь?» – спросил он.

– Я буду поддерживать огонь в очаге, – сказал гном, – я буду печь твой хлеб, мыть тебе посуду, чистить твои сковородки, скрести тебе полы, варить пиво, жарить мясо, кипятить воду, фаршировать колбасы, снимать сливки, сбивать масло, отжимать сыр, ощипывать гусей, прясть пряжу, вязать носки, чинить одежду, латать сапоги; я заменю всех слуг и буду делать всё по дому, и тебе не придётся платить ни гроша ни повару, ни поварёнку, ни служанке.

Фермер Григгс всё это выслушал и дверь не закрыл, и тётушка Григгс выслушала тоже.

– Как тебя зовут, боуги? – спросил он.

– Бойкулак, – отвечал тот; и сделал шажок к порогу, так как понял, что фермер Григгс был почти согласен его впустить.

– Ну не знаю. – И Джорджи Григгс в задумчивости потёр ладонью лоб. – Не больно-то хорошо таких проказливых пускать в дом. Оставайся-ка ты снаружи, как сейчас.

– Закрой дверь, Джорджи! – прокричала тётушка Григгс. – Не то ты нам в дом холода напустишь.

Тут фермер Григгс закрыл дверь, но боуги на ступеньках уже не было.

Вот так боуги и попал к фермеру Григгсу в дом, и там он и остался, потому что если уж впустишь боуги или его сородичей, избавиться от них непросто, скажу я вам.

Боуги пошёл прямиком к камину, пёс зарычал на него: «Гррр!» – и оскалил зубы, а кошка начала шипеть и плеваться и, вскочив на кухонный стол, выгнула спину дугой, и задрала хвост. Но боуги на это и внимания не обратил, просто лёг в камине на тёплый пепел и головешки.

Так вот, мелкая нечисть вроде боуги видна человеку тогда же, когда виден иней, то есть когда холодно. В камине боуги согревался, согревался и согревался и становился всё прозрачнее и прозрачнее, сначала как медуза, потом, когда он прогрелся насквозь, и вовсе как воздух, и фермер Григгс и тётушка Григгс его больше не видели. Но он попал в дом, и он остался в доме, это уж точно. И сколько-то времени всё у Григгсов шло как по маслу, потому что боуги сдержал своё слово: он пёк хлеб, мыл посуду, чистил сковороды, скрёб полы, варил пиво, жарил мясо, кипятил воду, фаршировал колбасы, снимал сливки, сбивал масло, отжимал сыр, ощипывал гусей, прял пряжу, вязал носки, чинил одежду, латал сапоги; он успевал повсюду и делал всё как надо. И когда фермер Григгс видел, как безупречно боуги с этим справляется, то потирал руки и хихикал себе в усы. Он рассчитал повара, поварёнка и служанку, потому что работы для них не было: я уже говорил, что и без них в доме всё шло как по маслу. Но со временем, когда боуги обжился у фермера и почувствовал себя свободно, как нога в растоптанном башмаке, его проказливость дала о себе знать, и он принялся за свои фокусы. Во-первых, он начал соскребать верхний слой с комков масла, которые фермер носил на продажу, в них часто не хватало веса, и жители рыночного городка свистели и улюлюкали ему вслед, потому что он продавал меньше того, за что ему платили. Кроме того, боуги снимал сливки с молока, оставленного для детей, и им приходилось поливать утреннюю кашу невкусной водянистой бурдой. Он выпивал молоко у кошки, и та чуть не умерла с голода. Он даже воровал у бедной собаки кости и объедки с хозяйского стола, а такое, как известно, только сороки делают. Он задувал тростниковые свечи, так что после заката вся семья оказывалась в темноте; он заставлял камин гореть холодным пламенем и выкидывал ещё сто сорок злых фокусов в этом духе. А несчастные детишки фермера всё время плакали и жаловались, что боуги сделал то и боуги сделал сё; что он стаскивал с них одеяла по ночам и снимал масло с их хлеба.

И всё же со своей работой по дому он справлялся хорошо, поэтому фермер терпел его злые проделки, сколько мог. Но наконец пришло время, когда терпение у него кончилось. «Послушай-ка, Малли, – сказал он своей хозяйке, – эта нечисть из-за тебя в дом пролезла. Я бы по доброй воле боуги и на порог не пустил». Именно так фермер Григгс и сказал, потому что даже в наши дни частенько попадаются мужчины, которые любят сваливать свои оплошности на жену.

– Я тебя только и попросила, что дверь закрыть, – отвечала тётушка Григгс.

– Если беда уже в доме, дверь закрыть – дело десятое.

– Так выстави его снова за дверь!

– Выстави, выстави! Тьфу, пропасть! Вот что значит женщина: волос долог, а ум короток. Ты не слыхала, что ли? Этих боуги не выгонишь, как ни гони. Нет-нет, делать нечего, придётся нам самим съехать.

Да, им и вправду больше ничего не оставалось. Съехать и только съехать, если они хотят избавиться от боуги. Так что в один прекрасный весенний день они упаковали всё своё имущество, сложили его в большую повозку и отправились искать новый дом.

Двигались они так, как вы видите на картинке: трое детишек сидели в повозке на тюках, а фермер Григгс со своей хозяйкой степенно вышагивали впереди лошади.

И вот, когда они спустились с холма Шутерс, они встретили своего доброго соседа и приятеля Джерри Джинкса собственной персоной.

– Ну что, Джорджи, ты наконец-то решил выехать из своего старого дома? – спросил тот.

– Здорово, Джерри, – отвечал Джорджи. – Да вот, сосед, приходится, потому что этот чёрный боуги нас изводит, от него нет покоя ни днём ни ночью. Детишки ходят голодные, и моя хозяйка от этого едва жива. Вот мы и ушли, как батраки осенью, мы сбегаем из дому, просто сбегаем, и всё тут.

А в повозке стояла высокая маслобойка крышкой вверх, и как только Джорджи сказал эти слова, крышка начала подскакивать и клацать: «Клик-кляк, клик-кляк», и чей же голос раздался из-под неё? Ну конечно же, самого боуги! «Да, Джерри, – проверещал он, – мы сбегаем, друг, мы просто сбегаем! Доброго тебе дня, сосед, доброго дня! Заходи потом к нам в гости, не откладывай».

– Эй, – вскричал Джорджи Григгс, – никак ты здесь, нечисть чёрная! Чтоб тебя разорвало! Ну что, выходит, мы поворачиваем и возвращаемся домой: уж конечно на старом месте такую мороку легче вытерпеть, чем на новом.

И они вернулись, и боуги, и все остальные.

Так что, как видите, если пустить боуги погреться у огня, потом у вас в доме всё будет вверх дном. Кроме того, избавиться от боуги при переезде нельзя, потому что он, несомненно, окажется в телеге среди вашего скарба.

Но как же Джорджи Григгс всё-таки избавился от своего боуги? Я вам сейчас расскажу.

Он отправился к папаше Граймзу, который жил в хижине возле вересковой пустоши и знал толк в колдовстве и травах. «Папаша Граймз, – спросил его фермер, – как мне отделаться от моего боуги?»

И папаша Граймз велел ему купить то и это, а потом поступить с покупками так и эдак, и посмотреть, что будет. Фермер Григгс пошёл к портняжке Хью и попросил его сшить хорошенький красный кафтанчик и красивые голубые штаны. А потом он пошёл к шляпнику Уильяму и заказал ему нарядный маленький бархатный колпачок с серебряным бубенцом. А потом пошёл к сапожнику Томасу и попросил сделать пару отличных маленьких башмаков. Они выполнили заказы, и когда вещи были готовы, фермер Григгс отнёс их домой. Там он положил их на тёплое место возле очага, куда боуги обычно приходил спать. А сам с хозяйкой вместе спрятался в кладовку и стал подглядывать, что будет.

И вот пришёл боуги, шныряя туда-сюда и пританцовывая, но фермер Григгс и тётушка Григгс видели его не лучше, чем можно увидеть порыв ветра.

– Хей-хо, – вскричал боуги, – отличные вещи, что да, то да.

С этими словами он надел колпачок, и колпачок пришёлся точно впору. Потом он примерил кафтан, и кафтан сидел на нём как влитой. Тогда он влез в штаны, и можно было подумать, что он в них родился. Потом зашнуровал башмаки, и они оказались – удобнее не бывает. Так что теперь он был одет во всё новое с головы до ног, и от радости он начал плясать так буйно, что пепел из очага завертелся вокруг него, как будто сошёл с ума; боуги плясал и пел:

Колпачок на голове – как же быть?И кафтанчик на спине – как же быть?И штанины на ногах – как же быть?С башмаками на ступнях – как мне быть?Ну, если всё это отныне моё,Я честного Григгса покину жильё.

И вот так, распевая и приплясывая, прыгая то вверх, то в стороны, он перемахнул через порог и исчез. И ни Джорджи Григгс, ни его жена больше ни звука ни разу в жизни от него не слыхали.

Таким способом фермер Григгс избавился от своего боуги. Всё, что я могу добавить: если бы я мог так же просто избавиться от своего (потому что у меня в доме боуги тоже живёт), я бы заказал ему одежду из лучшего атласа и бархата, и повесил бы колокольчик из чистого серебра ему на колпак. Но – увы! – уже не осталось в наши дни таких мудрых людей, как папаша Граймз, и некому подсказать мне, как можно легко избавиться от моего боуги.