Из века в век

Но как-то ничто не смогло затмить восторг этого утра, сделавшего видимым тайную красоту ночных цветов.

Дядя Дима сказал, что это из-за дождя, но мне до сих пор случившееся кажется каким-то знамением, чудом, особенно для меня.

И я даже подумал тогда, что смогу сложить из умных слов какую-то важную для всех мысль. Но не получилось. Как у Кая со льдинками.

А хотелось мне сказать, что вот рос я рос, как в сказке, "десять лет и почти четыре года" и вдруг увидел, что мир — не плоская картинка в доброй детской книге. Там та-а-кое в глубине! И чуть с ума не сошел от страха. Барахтаться стал, как щенок, чтобы оставаться на поверхности.

А может не нужно барахтаться, может, пришла пора учиться нырять… с открытыми глазами? Как папа учил.

Ожидание короля

Немного повозившись с застрявшим в замке ключом, Стоян распахнул дверь. Из покинутой на месяц квартиры неприятно пахнуло чисто вымытым, но заброшенным и одряхлевшим существом.

Когда с нами был отец, он быстро пробегал по комнатам, открывая окна и балконные двери, спуская застоявшуюся в трубах воду, и привычный тонкий аромат, исходящий от отцовской одежды и разнесенный по Дому веселыми сквозняками, сразу же делал его привычным и родным.

Наверное, я сам бы мог сделать все так, как отец, чтобы Дом глотнул свежего воздуха. Но я не сделал этого. Я сознательно продлевал в себе до мучительной сладости несправедливое чувство обиды на отца за то, что он так надолго оставил меня без себя. Я готов был лишний раз обвинить его в том, что мне так плохо и одиноко на пороге собственного дома. И, не справившись с этим чувством, позорно пустился в бега, предоставив Стояну самому разбираться с бесчисленными ведрами, сумками и пакетами, которыми нас одарили дядя Вадим с Геней и щедрое семейство Сенчиных.

Крикнул с порога:

— Я к Борьке! — и умчался в соседний подъезд.

Была суббота. Боб учил сопливого Илюшку мыть пол на кухне.

Мы, как всегда, хлопнули друг друга поднятыми до уровня плеч правыми ладонями и уединились в «учебке», как Борькин отец называет крошечную девятиметровую комнату, где уже восьмой год мой кровный друг утверждает свой авторитет, а его кровный брат — свою независимость.

Вот и теперь, изображая восстание Спартака, Илья орал из кухни, что без Боба ничего делать не будет.

— Вот, зараза! — ругнулся Борька. — Он сейчас мультики смоется смотреть, а мне по полу с разбитой коленкой елозить! Мать ведь не с него, а с меня спросит.

Ну, мы по быстрому обменялись каждый своим "блокбастером" новостей. Но не прошло и получаса, как на пороге возник Илюшка с изрядно подросшими верхними зубами и радиотелефоном в руке.

— Это Стоян! Юрку!

Я взял из его грязных рук липкую трубку и назидательно изрек:

— Кому Стоян, а кому Стоян Борисович, понятно?

И в трубку:

— Стоян, это я…

— Дуй домой, бродяга! А то надолго поводок укорочу!

Поскольку ключа я не взял, пришлось звонить.

Стоян встретил меня в позе хирурга, вымывшего руки по методу Спаса-Кукоцкого. Но от этого самого метода осталась лишь заключительная поза.

Поднятые руки его были в какой-то коричневой дряни от кончиков пальцев до согнутых локтей.

Не сказав ни слова, Стоян крутанулся на пятках и помчался на кухню, куда с нарастающим интересом повлекся и я. Там на всех горизонтальных поверхностях стояли миски и кастрюли всевозможных размеров, заполненные странным месивом, похожим на поросячье варево.

Просто фильм ужасов!

Космическая плазма в безудержном размножении!

Меня всего так и передернуло!

— Стоян! Что это? Откуда?

— Щедрые дары из Меатиды! Леший бы их побрал!

— Послушай, — робко сказал. — Если это все так подавилось, может, мы все это того…выбросим?

— Сплюнь три раза через левое плечо! Это ж грех!

Черные глаза Стояна затравленно смотрели на меня. Ну, просто бычок, загнанный в угол на корриде. Он же вырос в Обиточном, где все, что родила земля, солили, мариновали, сушили, укладывали на зиму в песок или опилки — только бы не пропало, только бы землю не обидеть!

— Но ты же сам сказал…про лешего?

— Сказал…Сказал…Вот и аукнется мне, что сказал! А ты вот что, сбегай за сахаром. Мы повидло варить будем.

— А сколько?

— Чего сколько?

— Ну, сахара. Сколько покупать?

— Кто его знает! Я тут косточки начну вынимать, а ты сбегай пошуруй в справочниках. Ты же у нас специалист! Ну, давай, давай, энциклопедист задрипанный!

Я не стал уточнять, кто из нас «задрипанный» и покорно отправился в кабинет отца. Принес нужный том энциклопедии и между «повивальной бабкой» и «повиликой» нашел «повидло», о котором прочитал вслух:

— «Повидло (чешск. povidla) протертые фрукты или ягоды, сваренные с сахаром, иногда патокой, медом… Содержат не более тридцати трех процентов воды, сахара не менее шестидесяти процентов…»

Я замолчал. Наступила тишина. Стоян замер над тазом с сине-зеленой мякотью из бывших слив, погрузив в нее руки почти до локтей.

— Ну, — наконец сказал он. — Так сколько же сахара, исходя из этой абракадабры, мы должны купить?

— Я откуда знаю! Ты же взялся варить повидло! Написано: «…сахара не меньше шестидесяти процентов».

— От чего считать эти проценты, балбес?

— Не знаю… «Бывалый»!

— Ты бы еще по орфоэпическому словарю прочитал, умник! Иди, поищи об этой… «вкусной и полезной» или какой-то там еще пище.

Я демонстративно громко захлопнул дверь и опять поплелся в кабинет.

Притащил две поваренных книги. Стоян выбрал затрепанное кулинарное руководство, изданное в год рождения отца, и решил измерять уваренное пюре стаканами и, соответственно, добавлять сахар в нужном количестве.

— Стоян, — взмолился я. — Пока ты будешь вынимать косточки, варить и измерять это самое пюре — магазины закроются!

Он выпрямил спину и обреченно вздохнул:

— Ладно, отличник. Возьми у меня деньги из куртки и купи четыре килограмма. Все равно на больше не хватит.

Когда я вернулся, со сливами еще не было покончено, но Стоян сидел за столом, горестно подпирая руками голову. Перед ним стояла наша видавшая виды огромная выварка с мятыми грушами.

— Слушай! Что ты там талдычил о «смеси фруктов»?

Я нашел нужную страницу и прочитал:

— «Но более вкусное и приятное на вид получается из смеси указанных фруктов».

— Каких «указанных»?

Я повел глазами вверх.

— Яблок и слив.

— Так, заменим яблоки грушами. Кстати, Роман любит именно груши. Итак, садись. Будешь резать груши на дольки. Гниль — выбрасывай.

Тяжело вздохнув, я рухнул на табуретку рядом с ним.

Мы резали, сваливали все в кучу, доливали воду, варили, цедили, измеряли это ужасное месиво стаканами. Несколько раз я пытался увильнуть от работы. Телек хоть и неважно, но принимал сигнал после пожара на Башне, и «Морскую полицию» по шестому смотреть можно было. Так нет! Стоян каждый раз удерживал меня на кухне железной рукой. Ну, просто «Мишкина каша» у нас получалась какая-то. И, главное, у доктора Дагмарова начисто исчезло чувство юмора.

— Стоян! Ну, давай из остального компот сварим.

— Ну, сварим пару ведер компота!

— Да Светлана Ивановна сама бы эту слякоть выбросила и еще посмеялась бы над нами.

— Работай давай, Спиноза!

— Ну, почему раньше такого не было? При тете Элле?

— Потому что разумная женщина не один раз приезжала к нам из Меатиды и знала, что невозможное невозможно.

— А ты?!! Ты что, первый раз с юга возвращался?!!

— Я сказку про жадного попа плохо усвоил. Так что учись на моем опыте, осваивай классику! Пригодится в жизни. Мы что раньше везли? Абрикосы сушеные, твердые груши… Да и дорога была легче. На таможнях не простаивали и в самую дневную жару по степи не раскатывали.

На обед мы прервались только после того, как я, в совершеннейшем раже, искрошил в очередную кастрюлю вместо груш пол десятка помидоров.

Стоян гонялся за мной по всей квартире, размахивая, как плеткой, мокрым полотенцем, и, не поймав, отправился вылавливать пасленовые собственноручно в буквальном смысле этого слова.

Впрочем, событие это его немного отрезвило. И он, вероятно, вспомнил, что даже самые свирепые сатрапы не только изнуряли рабов тяжким трудом, но и поддерживали их бренную плоть какой — никакой пищей. Потому мой изверг вытащил из заветного пакета, который вручил нам лично от себя Василий Иванович, несколько жирных вяленых селявок, и мы принялись смаковать их нежные спинки, закусывая несчастным помидорами, которые только-только испытали радость спасения из недр сливового пюре. Ну и пили же мы потом! Мне казалось, что лично я перекачал в себя половину городского водопровода. При резких движениях вода булькала во мне, как в бочонке.

Часам к девяти во всех кастрюлях схватывалось корочкой уваренное фруктовое месиво непрезентабельного цвета. Им же были облеплены наши джинсы, рубахи и даже волосы.

Стоян еще держался на ногах, расставленных, как у прикованного к столбам Самсона. А я так просто опустился на пол и демонстративно принял позу скорчившегося от истощения невольника, втайне мечтая пробудить в докторе Дагмарове чувство жалости и сострадания. Но, как всегда, реакция Стояна оказалась непредсказуемой:

— Эй, ты, — сказал он, — прекрати исполнять танец умирающего гадкого цыпленка и отправляйся под душ. Потому что я собираюсь обосноваться в ванне надолго.

Меня тут же, как ветром сдуло, потому что ждать до полуночи, пока Стоян будет отмокать в ванне, мне отнюдь не светило.

После душа меня здорово разморило. Сказалась усталость после почти двухдневной поездки в вагоне типа «духовка» и всей этой возни с помятыми дарами Меатиды. Так что до своего Логова я добирался с остановкой в гостиной — просто ноги не держали. И это при том, что ладонь доктора Дагмарова придала мне в начале пути довольно ощутимое ускорение в нужном направлении. Рухнув в кресло у телика, я на минутку закрыл глаза и тут же задремал. Длинный телефонный звонок привел меня в чувство.

— Да-а!

— Алло! Алло! Юра, это ты?

— Юра — это я, — совершенно обалдев спросонок, ответил я.

— Здравствуй, сынок! Ты что, не узнал меня? Ты один дома? А где Стоян?

— Стоян…он был в варенье…нет — в повидле, то есть он в ванне.

— О чем ты?

— Я не могу сказать. Стоян говорит — это тебе сюрприз… У нас только банок не было, но Стоян из клиники принесет…у них есть …для анализов.

— Юра! (громко) Я не очень хорошо тебя понимаю. Ты уже спал, наверное. Соберись. Я буду задавать вопросы, а ты отвечай коротко.

Вы благополучно доехали?

— Да. Только подавилось все.

— Я не расслышал. Вы здоровы?

— Да.

— В Меатиде все хорошо?

— Да.

— Стоян дома или на работе?

— Нет! То есть — ДА! Ну, я же сказал тебе, он в ванне, приходит в себя.

— Приходит в себя в ванне?!

Пауза.

— Юра! Слушай меня внимательно. Сейчас же ложись спать, сию же минуту.

Я позвоню завтра утром. Спокойной ночи!

— Па! — заорал я, очнувшись и сообразив, что происходит какое-то недоразумение. Похоже, папа решил, что мы основательно приложились к молодому дяди Вадиному вину.