Из века в век

Дверь в комнаты была закрыта на ключ, но я знал, что возле нее стоит кровать Василия Ивановича. Я даже слышал, как он сипло кашлял во сне. Видно не согласился перебраться в комнату Тани и Ильи.

Одеяло я не стал перетаскивать.

Я просто залез под один из двух матрацев, лежавших на кровати, свернулся калачиком и заснул.

Когда я проснулся, солнце уже красным шаром проглядывало сквозь кусты шиповника у калитки. Но не успел я сбегать в хижину, чтобы одеться, солнце уже мячиком отпрыгнуло от кустов и засияло на лазоревом небе раскаленным медным пятаком.

Во дворе было тихо.

То есть не тихо, а просто никто не ходил, не разговаривал. Часов у меня не было, и я не представлял, насколько сейчас рано или поздно, и где Василий Иванович, дядя Дима и Илья. Хотелось пить. Я зашел в кухню. Чайник был еще теплый. Значит ушли. Но не очень давно. С чашкой чая в руках я осторожно перешагнул через высокий кухонный порожек и сел за стол.

Из будки выглянул Рекс, выполз, гремя, как кандальник, цепью, потянулся, выгнув спину, и пару раз гавкнул в ответ на козлиное блеяние.

Ночные страхи улеглись. Я был легкий и радостный, ну, просто как одинокое белое облачко, уплывающее в сторону моря.

Я пил маленькими глотками чай и слушал утро.

Тявкали маленькие собачки, фыркал бычок, привязанный к колышку за воротами, покрякивали утки, квохтали куры, жужжали мухи, испуганно вскрикивали нечаянно залетевшие далеко от берега чайки, цвиринькали ласточки и где-то вдали вздыхало море.

Вот такая она была тишина — на рыбацкой Косе.

Тут скрипнула калитка и, чуть-чуть припадая на больную ногу, во двор вошел Василий Иванович.

— Что рано поднялся? Замерз? Давай я тебе хлеба с маслом дам, а то завтракать будем поздно, когда ребята возвратятся.

— А Вика?

— Ты на Вику не равняйся. Она рано не встанет и о себе позаботится.

Хлеб я есть не стал, а помог Василию Ивановичу отнести корм в курятник. Того "бойцовского" петуха, который бил нас с Виталькой и которому Стоян чуть шею не свернул за это, уже не было. А куры были все на одно лицо — белые и рябые, неинтересные.

Потом Василий Иванович опять принялся за свою видавшие виды "четверку". Я собрал груши с дорожки, вспомнил, что мы с Виталькой всегда раньше так делали. Подошел к Василию Ивановичу, спросил, надо ли помочь. Он вначале сказал, как обычно:

— Та гуляй!

Но потом принес кастрюлю с мелкой выращенной на своем огороде картошкой и предложил:

— Можэ почистишь? Хлопцы ждать не люблять, а я ж надеюсь, шо машина пойдет.

Когда я перечистил и перемыл картошку, из дома вышла Вика в трусах и майке с сонным Малышом на руках.

— Ты картошку будешь жарить, да?

Я пожал плечами.

— Ты ее соломкой нарежь и еще моркву туда натри и цыбулю. А ты чай пил?

— Пил.

— Так и мне налей.

Я послушно отправился в кухню ставить чайник на огонь. Пока ожидали, когда закипит вода в чайнике, я резал картошку, а Викторина опять принялась показывать мне свои "акробатические этюды". Делала "шпагат", "мостик", как-то смешно продевала руки через сложенные кренделем гибкие тоненькие палочки-ноги и подпрыгивала на ладонях, как лягушка. Ну, точь-в-точь, как когда-то делал Виталька. Наверное, он ее этому всему и научил. Он в детстве очень ловким был, а я — неуклюжим. И с качели вечно падал, и через забор не мог перелезть, не зацепившись за гвоздь, а однажды умудрился свалиться с приставной лестницы прямо в железную кадку с водой. Барахтался в ней, как головастик, пока Стоян за руки не вытащил.

Но Виталя надо мной не смеялся. Потому что, как говорил дядя Дима, у него была "земная ловкость", а у меня "водная".

Я уже в шесть лет плавал до первого меляка, а Виталик и в семь барахтался у берега

Ну, сейчас он, наверное, и плавает не хуже меня и вот с Децлом готов потягаться. И стало мне почему-то обидно, что ничем таким я эту самую Викторину поразить не могу. И "рояль в кустах" здесь на Косе для меня не спрятан.

Василий Иванович, отчаявшись починить свой драндулет, разогнул спину и, плюнув на пол гаража, в самом прямом смысле этого слова, сел чаевничать рядом с Викой. А мне действительно пришлось вместе с картошкой жарить и морковку и лук. Впрочем, у себя дома мы тоже так делали.

Часов около десяти Василий Иванович велел Вике надеть платье, идти к соседке и ожидать нашего возвращения. Она не соглашалась, театрально рыдая и бросая на меня умоляющие взгляды из-под косо постриженной челки.

К счастью вскоре за ней пришла соседка со своей дочкой Яной. Девочка держала в руках пакет, в котором весьма отчетливо просматривалась картонка с распятой резинками корейской куклой Барби. Викины глаза моментально высохли от слез, и она упорхнула со двора, даже не оглянувшись на нас с дедушкой.

К тому месту на берегу, где Сенчины держали теперь лодки, мы довольно долго шли дворами и огородами под несмолкаемую канонаду собачьего лая, овечьего и козлиного блеяния и гусиного гогота.

Наконец, дома и дворы остались позади, и мы вошли в рощицу диких маслин. Вначале шли по узкой тропинке, изрытой вымоинами, в которых стояла вода, кишевшая лягушками и еще какой-то насекомой живностью. Но вскоре тропинка стала подниматься вверх, становиться рыхлее и шире.

У обрывчика, откуда было видно море, это уже была не тропинка, не дорога, а просто песчаный косогор, изрытый причудливыми следами шин, оставленных машинами, велосипедами, мотоциклами и тележками всех размеров.

— Я тут в тенечке посижу, повяжу грузики, — сказал мне Василий Иванович, усаживаясь у груды белого битого кирпича. — А ты иди… скупайся.

Под обрывчиком расстилалась плоская утрамбованная морем песчаная полоса, проросшая сизыми колючками, похожими на перепончатые крылья маленьких сказочных дракончиков.

Я оглядел берег.

Слева и справа от меня стояло несколько перевернутых лодок.

Две — большие со стеклянными козырьками и одна — черная шлюпка. Я сложил на ней футболку, шорты и сразу же бросился в воду.

У самого берега волны еще до первого меляка нарыли два песчаных языка, между которыми оказалась глубокая вымоина — прямо-таки Мариинская впадина. При большой волне вода входила в нее с таким шумом, что дремавшие, пригревшиеся на меляках чайки просыпались и с испуганными криками мячиками поднимались в воздух.

Одолев вброд первый меляк, я поплыл, впервые, пожалуй, оставшись с морем один на один, как любил это делать отец. Я… я… даже почувствовал себя немного похожим на него. Впрочем, "накачав" себя таким восторгом, я сбил дыхание и быстро устал. Пришлось перевернуться на спину… Надо мной в еще по-летнему высоком небе летели на зимовку косяки уток и гусей.

Пока лежал на спине, то насчитал семь стай. В самой маленькой было шесть птиц, но и они пытались лететь уголком.

Перелетные птицы летели под самым куполом неба, зато чайки и Мартыны опускались к воде или садились на волны рядом со мной.

Дальше второго меляка я не поплыл. Я хорошо помнил, как Стояна чуть не отнесло течением в открытое море, и отец с ума сходил, спуская с рыбаками на воду моторку и стараясь не потерять из виду темную голову Стойко.

И еще мне вспомнился почему-то тот день, когда я научился плавать брассом.

Мне не было и шести лет, когда Стоян вознамерился научить меня плавать по-настоящему. И поспорил с дядей Димой и его приятелями, что через неделю я буду плавать брассом и выдыхать в воду, как олимпийский чемпион.

Надо сказать, я к тому времени не только не боялся купаться в море в любую погоду, но и довольно далеко заплывал с отцом от берега, колотя по воде руками и ногами.

Все смеялись над Стояном и говорили, что даже рыбацкие дети в таком возрасте плавают только по-собачьи.

Итак, Стоян принялся меня тренировать, применяя исключительно метод пряника. Он был очень ласковым, терпеливым и совершилось чудо: я проплыл лягушкой метра два.

По этому случаю Стоян с дядей Димой и какой-то пляжной дивой решили поехать на Среднюю Косу в "Бар-моряк".

Был вечер. Отец сидел на резиновой шине и читал. Я самозабвенно плескался на мелководье, позабыл все, чему учил меня доктор Дагмаров. И надо же было появиться ему на берегу вместе со своими спутниками в эти минуты. Через мгновенье, когда в воде рядом со мной выросли длинные ноги Стояна в черных брюках и модных ботинках, я понял, что утонуть можно даже в чайной ложке воды. А между тем он и пальцем до меня не дотронулся. С того дня я по-собачьи не плавал.

Но зато и Стоян надолго лишился спального места в нашей хижине. И было ему тогда двадцать четыре года.

Как и когда они помирились с отцом, я не помню. Всплывает в памяти одна картина, но я не уверен, что она относится именно к тому времени:

Стоян сидит за домом на крышке бака, в который сливали дождевую воду. Черная кудлатая голова уткнулась в поднятые колени, охваченные крепкими загорелыми руками. Я приношу ему какую-то мятую сливу, пытаясь пропихнуть через плотно сжатые губы. Он отворачивается, мотает головой и глаза у него мокрые.

Тут мои воспоминания обрываются. Я слышу голос Василия Ивановича:

— Юра, выходь! Наши возвращаются!

Переворачиваюсь на живот и кролем дую к берегу.

Василий Иванович стоит по щиколотку в воде и показывает мне на две едва различимые точки на горизонте. Скоро и я уже отчетливо вижу, что это две лодки, которые быстро идут к берегу. У первого меляка рыбаки глушат моторы и спрыгивают в воду.

У дяди Димы поверх длинных резиновых сапог натянуты желтые непромокаемые брюки. Держатся они на "лямках". На талии — широкий кожаный пояс. У Ильи в длинные охотничьи сапоги заправлены обычные брюки. Они толкают лодку через песок в вымоину перед берегом.

Мы с Василием Ивановичем спешим им навстречу, помогаем. Когда нос лодки уже на суше, Илья быстро вытащил из нее мешок с рыбой и потащил его к кустам.

— Илья! Та скорэе!

Илья возвращается, и мы вчетвером выталкиваем лодку подальше на берег.

После это все начинают быстро, бегом перетаскивать под кусты грузила — четвертушки и половинки битых кирпичей — по четыре-пять штук в каждой руке. Затем наступила очередь сетей и еще каких-то непонятных мне предметов.

Наконец сняли мотор.

Тут подошла и вторая лодка.

Все повторилось, но уже с участием двух незнакомых мне рыбаков — Тимофея и Жоры-семафора.

Под пустые лодки подложили резиновые валики, похожие на толстые колбасные батоны, и стали катить их подальше от воды.

В этом участвовали все, даже Василий Иванович с больной ногой. Перетащили и перевернули, уложив носы на здоровенные резиновые шины, в которые перед этим затолкали поплавки — пустые пластиковые бутылки из-под воды и пива.

Когда я был маленьким, к сетям привязывали куски пробкового дерева, но у некоторых рыбаков еще сохранились разноцветные стеклянные шары.

Однажды мы с Виталей утащили парочку из соседского двора, чтобы украсить ими свой вигвам, который был тайно сооружен в конце сада в зарослях камышей у лимана. Но Татьяна нас вычислила, как настоящий Шерлок Холмс. Мы дурачками были с Виталькой, взяли и нарисовали фломастерами и вигвам свой и поплавки эти, которых соседи обыскались. Так что пришлось возвращать.

Мне очень жаль, что, как утверждает реклама, "нынешнее поколение выбрало "Пепси" в пластиковой упаковке. Хотя Василий Иванович говорит, что делать поплавки из бутылок — очень удобно, да и мусора на берегу меньше становится.

Тележку на этот раз не тащили, а Жора подъехал к самому берегу на Уазике и доставил нас прямо ко двору со всем грузом.

Дядя Дима пошел за Викториной, которая с большой неохотой оторвалась от своих куличиков, и, надувшись, уселась за стол рядом со мной.

На какое-то время не она, а мной поджаренная картошка и я оказались в центре внимания.

Не выдержав такой несправедливости, Вика спустилась под стол, обогнула на коленях стул Ильи, вскочила и исчезла в кухне. Вскоре она возвратилась с ожерельем сушеных бычков на тонкой смуглой шее. С важным видом она стала срывать их с веревки и оделять ими всех по очереди.

Мне досталось последнему.

После завтрака Василий Иванович отправился "досыпать", дядя Дима сказал, что пойдет на Маяк позвонить в город, "узнать, как там малый", а Илья стал мыть посуду. Я помог ему собрать все со стола и согреть воду.

Вика возилась с котами. Толстый сытый Малыш вскоре вырвался на свободу и скрылся в доме. А тощий полосатый Пушок, только и мог, что жалобно мяукать и извиваться в ее цепких маленьких руках.

— Илья! А почему котов так странно назвали? Я думал "Пушок" — это большой кот. Он же белый и пушистый!

— Не-е. Это мой Малыш. Я его из Донецка привез. Друг на день рождения подарил, слепого еще. Я резинку с пипетки снял, нашел у сеструхи флакончик подходящий, натянул, проткнул иголкой и выкормил молоком. Он для меня так и останется Малышом. Ко-тя-ра такой!

Когда перемыли и положили на стол сушиться всю посуду, Илья сказал:

— Если хочешь — иди в хату, там прохладнее. А я на огород пойду, помидоры полоть.

В "хату", где спал Василий Иванович, я, разумеется, не пошел. А в "хижине" было жарко, как в духовке. И потому, натянув себе на голову "кепарик" Стояна, я отправился помогать Илье.

— У тебя брат или сестра есть? — неожиданно спросил он, когда мы, присев на корточки, выдергивали длиннющую траву, среди которой, как по волшебству, возникали приземистые кустики, украшенные маленькими яркими помидорами, как новогодняя елка шарами.

— Родных нет. Кузина есть… в Киеве.

— А у меня сестра есть… очень хорошая. И племяшка Ксюша. Во второй класс пошла. Я ей куклу привез, а она мне: "Ты что, думаешь, я маленькая?!" Я прямо взвился! (Тут голос у Ильи дал петуха) Большая! Я пеленки ей менял. Она для меня как была "малышкой", так и останется. "Малыш" и "малышка".

Помолчали.

То, как Илья относился к коту, мне понравилось, но вот с Ксюшей…

Нет, не хотел бы я, чтобы отец и Стоян постоянно помнили, например, что я — тот мальчик, которого они учили пользоваться туалетной бумагой.

Хлопнула калитка, несколько раз нехотя гавкнул Рекс. Я встал и оглянулся. Дядя Дима вернулся. Он подошел к нам сам.

— Витале операцию сделали и оставили в больнице. Стоян сказал — все прошло нормально. Надежда с малым осталась, а мать и Татьяна дома, в городе. Батя спит?

Ну, ладно, пойду сеть обшивать.

Я смотрел вслед дяде Диме и думал, что между тем, как человек двигается и говорит, определенно есть какая-то связь.

Дядя Дима ходил, цепко держась ступнями за землю. Шаги неширокие, и ноги он почти не отрывает от поверхности, а вот угнаться за ним трудно. Он и в разговоре лишнего не скажет, лишний раз не повторит ни просьбу, ни замечание. Даже Вике-Викторине.

А Илья не ходит, а бегает и так, будто постоянно находится в состоянии неустойчивого равновесия, что случается с канатоходцем, который делает последние шаги перед спасительной площадкой для отдыха.

И говорит он так, точно спешит, чтобы успеть все сказать. Потом вдруг даст "петуха" или внезапно изменит интонацию и замолчит. А после неожиданной паузы опять, как ни в чем не бывало, возвратится к прежнему тону.

Папа мой ходит быстро и легко, как будто по воздуху летает, не замечая ни подъемов, ни спусков, хотя под ноги не смотрит. И говорит он, выстраивая предложения, как музыкальную фразу, очень красиво. И от настроения это совсем не зависит. Я маленьким любил засыпать, прислушиваясь, как он за стенкой с кем-нибудь разговаривает. Слов не разобрать, а просто качаешься по звуковой дорожке вниз — вверх, плавно так.