Из века в век

— Ой, ну вы и скажете, Стоян Борисович.

— Когда автобус, Светлана Ивановна?

— Через два часа. Мы ж как раз собирались с Татьяной в женскую консультацию. А теперь вот и Виталик…

А вы, может, еще искупаться в море успеете? Так неприятно получилось…

— Да не переживайте, Светлана Ивановна! Получилось так, как надо!

Спустя несколько минут взлохмаченная голова Стояна показалась в дверном проеме.

— А… ты здесь… Сумку мою не разбирал?

— Не успел. А у тебя там не найдется шоколадки какой-нибудь для этой девочки — "Викторины"?

— Найдется, найдется.

Стоян раскрыл сумку и достал пакет.

— Держи! Коробки — для Светланы Ивановны и Тани, а шоколадки — детям.

— Да, вот еще рубашка отца ко мне затесалась — сунь в свой рюкзак.

— Может, сходим на море?

— Нет. Не будем суетиться.

А ты вот что, сынок, я останусь с Виталиком, сколько надо будет, а потом смотаюсь в Приморск. Если захочешь — возвращайся в город.

— Нет!!!

— Тогда… так. Дядя Дима по пустякам доставать тебя не будет, но если что-нибудь попросит или запретит — выполняй немедленно. И в море — только до второго меляка и если рядом будут взрослые. Обещай!

— Ладно, Стойко, ты не волнуйся за меня.

— Да, и еще… парень этот… Илья. Если не будешь падать в обморок при каждом удобном случае и вспоминать о своей голубой профессорской крови — все будет в порядке.

Виталик обедать не стал. Вика — Викторина привела меня в дом, где он, уже одетый в новые джинсы и футболку, лежал на кровати перед одним из трех телевизоров. Вообще в трех смежных комнатах стояло семь кроватей и так хитро, чтобы телевизор можно было смотреть с любой из них.

— Щас ваши про "Курск" расскажут. У нас здесь, что хочешь и что не хочешь поймать можно — сигнал через море идет. А в городе — "Киев" и то с помехами. На Косе все за ребят переживают. Тут же все рыбаки да моряки. Батя во Владивостоке четыре года служил, дед — в Севастополе.

Пришел дядя Дима, присел рядом:

— Что нового?

— Та ничего. Аппарат спасательный течением сносит. Про стук уже не говорят.

— А про помощь от норвегов?

— Вроде согласились.

— Не прошло и года… Адмиралам по пластиковому мешку на башку, так сразу б зашевелились. Людям же дышать уже нечем.

Ну, ладно, Виталя! Так ты ж смотри — все делай так, как врачи скажут. А я послезавтра подскочу. Болит рука?

— Та не очень.

— Ну, точно, это кровь меняется. Один к одному, как у меня.

Подхватился с раздраженно скрипнувшей кровати и вышел, шлепая босыми ногами.

— Юр! Ты если захочешь, попроси Илью, он для тебя мои сети на таранку и селяву поставит. Там за кухней корзина — возле велосипеда. Все уже "разобрано": и клячики, и якорь, и коловые веревки с сеткой, и грузики с поплавками.

Мне Илья все лето помогал. Я вечером ставил, а ночью выламывал. Заработал на брюки, кроссовки и еще ботинки купил за 80 гривень.

Сегодня Грэга задул, может, пойдет рыба. Эх, и неудачно же ты приехал.

Я засмеялся:

— Эх, и неудачно же ты заболел.

До остановки автобуса шли гуськом. Впереди выступала Татьяна в чем-то воздушном развивающемся на ветру, как парус у яхты.

За ней с обожанием в сияющих глазах, как бы даже над землей "плыл" Илья, ну и остальные шагали в затылок друг другу.

Даже "Викторина", которую, к моему ужасу, решено было оставить на Косе. Пока ждали автобус, Светлана Ивановна давала последние наставления Василию Ивановичу.

— Вася, ты ж смотри за детЯми. За Вику я особо не беспокоюсь, но Юра ж стеснительный. А вы глаза зальете…

— Ну, мать, ну, ты чего? Мы их с Виталей женить скоро будем, а ты заквохтала.

— «Заквохтала»! Вот одного жениха уже везем в больницу!

Тут показался автобус, и инструктаж прервался.

Вечером все занимались своими делами. И даже Вика-Викторина убежала через дорогу играть в песочные куличи с подружкой.

Я и рад и не рад был своей свободе. Да еще вспомнил, как Стоян смотрел, припав к стеклу, будто уходил в далекое плавание, и это отнюдь не прибавляло мне бодрости.

Обошел огород, сад, вспомнил, где что было раньше. Нашел в зарослях крапивы старые качели. Столбы и железные палки были целы, а доска пропала.

Виноградник зарос сорняками. Кусты были низкие с какими-то ржавыми листьями и виноградными кистями, похожими на инвалидные культи. В той части дома, где жила бабушка Киля, разобрали печь, и комната превратилась в хранилище старых изорванных сетей.

Бабушка Киля…

Вика ее не знает… Когда она родилась, прабабушки ее уже не было в живых.

Бабушка Киля была высокая, костистая с суровым старообрядческим лицом. Огромные черные глаза, обведенные темными кругами. На голове в любую погоду темный платок шалашиком. Я ее боялся. Она казалась мне не человеком, а ожившим сухим деревом: коричневые до черноты руки-ветки, босые ноги с ногтями, похожими на морские ракушки.

Раньше она была здесь главной хозяйкой. Все остальные жили и работали в городе, а на Косу переезжали летом.

Дачников с детьми она не пускала. Для меня было сделано исключение из уважения к дяде Вадиму, на заводе которого работали когда-то ее муж, а потом сын Вася и Светлана Ивановна. Я думал, что ей было сто лет, но папа сказал — "девяносто два". Впрочем, для меня это было одно и то же. Целый век!

Зашелестели листья, небо стало обносить серыми облаками. Быстро наступили сумерки.

Замигал маяк.

Тетя Эля, брат Коляна, ребята с Курска, баба Киля… мама…

Я чувствовал себя как солдат под обстрелом, взятый неприятельской артиллерией "в вилку" из рассказов дяди Васи. Вот-вот саданет по мне. Но прислониться было не к кому.

И я обрадовался, когда объявился дядя Дима, зажег свет в кухне и стал звать Вику от соседей. Потом дошла очередь до меня, Ильи и Василия Ивановича.

Дядя Дима ловко расставил тарелки с жареными калканчиками. Чай, как всегда здесь, я пил с трудом, хотя для него брали из бака специальную "сладкую воду», которую привозили на Косу в цистернах откуда-то издалека. Она, конечно, не была такой соленой, как в местных колодцах, но все равно до нормальной речной ей было очень далеко. Видя мои мучения, Илья приволок из дому трехлитровую бутыль с компотом из груш, сделал "коктейль" с водой, и получился приятный напиток, которым я поделился с Викой. Василий Иванович и за ужином почти не ел, ворчал на всех вместе и по очереди и сразу же вернулся в гараж к машине, которую никак не мог починить. Потому что таскать туда-сюда сети, канистры, рыбу и еще кучу всяких вещей на тачке по песку было тяжело, а "четверка" никак не заводилась. И не верилось, что недавно купленный аккумулятор сел! А значит, свой же «косяцкий» рыбак так нагло его кинул. Потом все отправились к телевизору и принялись крутить ручки в поисках новостей о "Курске". На экранах плыла какая-то рябь. Если появлялось сносное изображение, то исчезал звук и наоборот.

— Погода меняется, — мрачно заявил Василий Иванович и повернулся к стене.

Вика играла с котами, и мне было совершенно непонятно, почему полосатого котенка она называла "Пушок", а громадного белого кота — "Малышом".

Дядя Дима и Илья, лежа на кроватях, громко комментировали все происходящее на экранах, а Василий Иванович мирно спал. Тут я впервые заметил, что левая стопа у него какая-то опухшая и в белых шрамах.

Дядя Дима проследил за моим взглядом и объяснил:

— У соседей лодка с катка сорвалась, так глиной ногу лечили, как бабе Киле. Ты помнишь?

Еще бы не помнить!

Как сейчас вижу:

бабушка Киля со скорбным землистым лицом лежала, вытянувшись во весь рост, на печке. Одна нога у нее была в валенке (летом!!!), а другая — обмазана выше колена глиной. С тех пор я такой и представлял себе бабу-Ягу-Костяную ногу, хотя ни с кем не осмеливался поделиться своими наблюдениями. Наконец, Вика надоела обоим котам. Пушок сбежал, а Малыш нашел защиту у Ильи, рядом с которым улегся спать на спину, ну, прямо как Стоян!

Теперь "Викторина" принялась за меня. Она прыгала с кровати на кровать, кувыркалась на полу, пытаясь сделать стойку на голове, и всякое свое движение сопровождала вопросом:

— А ты так умеешь?

Дядя Дима и Илья в это время пришли к выводу, что после такого взрыва ничего хорошего ждать не приходилось, и про стук военные наврали. Потому что, если кто и спасся, в холодной воде при выключенном реакторе ребятам с "Курска" долго не продержаться.

Мне хотелось уйти в "хижину", но я был уверен, что Вика станет спрашивать:

— Ты спать хочешь, да?

Вообще, именно этого я и хотел, но признаться такой мелюзге?!!

Я сидел и злился, ну, почему ее не укладывают спать?!

Но с другой стороны, болтовня Виктории не давала мне погрузиться в печальные мысли, как "Курск" на дно Баренцева моря. Просто удивительно! Не первый год живу на свете, и сколько людей за это время погибло в катастрофах, ну и так… И о многих же я знал. О землетрясениях всяких, о взрывах домов. Дворник из нашего двора умер в прошлом году. У Маргоши не стало бабушки, у Левки — деда. Но вот все это как бы меня не касалось. А теперь, наоборот, всякое известие о несчастье пугает меня, как если бы я ждал, что буду очередной жертвой.

Тетя Элла, бабушка Киля, брат Коляна, ребята с Курска… А вдруг с Виталькой случится что-нибудь непоправимое?

Тут, наконец, пришел дядя Дима, принес таз с теплой водой и позвал Вику мыться. Я воспользовался моментом и выскользнул во двор.

С востока порывами продолжал дуть прохладный ветер "Грэга", небо еще гуще обнесло облаками теперь больше похожими на тучи. И только кое-где в просветах между ними пульсировали звездные маяки. Я вошел в “хижину”, зажег свет и уселся на самой большой скрипучей кровати. Хотел раздеться и лечь, но сна как не бывало. Пожалуй, впервые мне неуютно было оставаться один на один с самим собой. Я чуть не смалодушничал и хотел было опять вернуться в дом, но тут открылась дверь и через порог шагнул Илья. Он держал в охапке огромное ватное одеяло в веселом ситцевом пододеяльнике. Положив эту гору стеганой ваты на пустую кровать, он сказал:

— Мать велела отнести тебе на всякий случай. Ночи теперь прохладные. А ты не забоишься один спать?

Я отрицательно покачал головой, испугавшись, что слова могут прозвучать неубедительно.

— Ну, тогда спокойной ночи. Мы «куклы» пойдем выламывать, сети то есть, часа в четыре, если ветер утихнет. А вернемся, как сегодня.

— Все?

— Не. Отец нас только проводит. Мы на большой лодке сейчас не ходим, на нее особое разрешение нужно.

— А мне с вами можно?

— Места не будет. Виталя тоже с нами не ходит, он с берега сетки ставит.

Я никак не мог привыкнуть, что Илья называет Светлану Ивановну и Василия Ивановича матерью и отцом и чувствовал какую-то неловкость, как будто сам называл папой чужого человека.

Тут Илья увидал книги на столике.

— Читать любишь?

— Люблю.

— И я. Я пацаном, если книга нравилась, мог по два раза ее перечитывать. Эти, из какой серии?

— Не понимаю.

— Ну, "детективы", "криминал" или там — "фэнтази".

— Одна — историческая, о Копернике. А это — три тома Толкиена. Я их уже третий раз перечитываю.

— А я и не слышал о таком. Фантастика?

Я растерялся, не зная как ответить.

— Ну, это … и сказка, и фантастика, и приключения, — я замялся. — Но воспринимаешь все, как настоящую жизнь. Толкиен — он, вообще, ученый, мифы изучал. Мифы европейских народов.

— Ладно, поздно уже. Завтра посмотрю. У меня здесь тоже много книг. Я читать люблю больше, чем телевизор смотреть. Таня говорит, что глаза испорчу, а я думаю, от телевизора они больше портятся. Ну, спокойной ночи. Если что — замерзнешь или дождь там — я тебе в пристроечке тоже постелил, одеяло только перетащишь. Мы с отцом крышу здесь смолой покрывали, да только в сильный дождь течет кое-где. А то давай в дом, кроватей свободных навалом. А?

После прихода Ильи я немного успокоился. Читать в постели я не стал. То есть взял книгу в руки, но решил на минуту закрыть глаза и сразу же уснул. Проснулся я от холода. Перетащил к себе на кровать ватное одеяло и решил выйти во двор. Ветровка куда-то пропала, и я надел папину рубашку, которую Стоян бросил на спинку кровати. Ветер унесся за море и, как заботливый пастырь, отогнал туда серые барашки облаков. Все до одного. Теперь надо мной была черная бездна с россыпью равнодушных звезд, мерцающих холодным голубоватым светом. Скользя по раздавленным грушам, я пошлёпал в уединенную кабинку. Фонарик я забыл взять и потому дверь не стал закрывать. Вместо фонаря каждые пять секунд вспыхивал маяк, посылая в темноту острое световое стаккато и освещая дорожку. Возвращаясь в хижину, я поднял голову. Рубашка отца хлопала меня по ногам ниже колен, и под равнодушным взглядом тысячеглавой космической бесконечности я до холода сердечного ощутил страх абсолютного одиночества.

А ведь когда-то я сидел на плечах отца, одетого в эту самую рубашку, и небо представлялось мне уютным звездным покрывалом. Папа показывал мне Медведиц и Млечный путь. Иногда необходимость будила меня до рассвета. Тогда я замечал, что узор звездного неба менялся, как на сбившемся от беспокойного сна одеяле. Уплывали Медведицы, складывалась Кассиопея, зато ярко мерцали звезды на поясе Ориона.

Как мне хотелось убежать в то время, когда звезды были теплыми!

В хижину я не возвратился, пойти в дом — не решился, устроился в пристройке, о которой говорил Семен. Это была скорее не комнатка, а коридорчик, соединяющий дом со вторым выходом на красивое крылечко под навесом, увитым виноградными лозами.