Сожги венец безбрачия

– Нет, ты не поняла. Любое твое желание: мужчина, деньги, хорошая работа, даже последние «Лабутены» на распродаже исполнится с большей вероятностью, если относиться к нему без фанатизма и волнительной привязанности. Перестань гореть, Лаура. Я сегодня сорвал твое свидание с Никитой – не психуй. Скажи сама себе, что черт с ним, и так и надо. Потому что ты сама важнее всего. И твоя терапия сегодня значительнее, чем это свидание.

Матвей остановил машину возле клиники, открыл дверь со стороны Лауры и подал ей руку. Она покорно положила прохладную и узкую ладонь в его руку, и сказала:

– Знаешь, наверное, ничего не получится. Я пойду домой. Не хочу тратить твое и свое время. Можешь смеяться, но я верю в то, что венец безбрачия существует. Я его физически чувствую. Это такая черная корона, что клубится над моей головой. Может быть, всё дело в моем имени. Лаура – по-испански: увенчанная лаврами. Точно знаю, что на этом имени настоял папа. Вот только он ошибся: не тем меня увенчали.

– Это твое воображение, – улыбнулся он.

– Это моя реальность, Матвей. Сильно сомневаюсь, что твои сеансы помогут эту корону убрать. Но вьертас агва ал маар, Матвей.

– И что же это значит, Лаура?

– Не выливай воду в море, Матвей, как говорят испанцы. Не занимайся бесполезным. Ничего не выйдет. Не потому, что ты – плохой специалист. Просто, наверное, любовь – это не мое. Ну не всем же это дается. Кто-то не умеет петь, танцевать, готовить. Кому-то не дано выучить иностранные языки. А я не умею строить отношения.

Матвей растерялся. Странно услышать это именно сейчас, когда вокруг нее вьется Никита, оказывая знаки внимания. Они даже помирились после той сцены в ресторане. И Матвею не удалось изгнать этого жлоба навсегда. Он, видимо, посидел, подумал много раз ударенной башкой, шестеренки щелкнули, встали на место и качок прибежал каяться. Причем извинился явно хорошо, умело. Иначе Лаура бы и близко к нему не подошла бы. Получается, что Лаура не воспринимает Никиту всерьез? У них конфетно-букетный период, а она не верит, что всё сложится удачно? Или ее душевное состояние еще хуже, чем ему казалось? Значит, она расстроена не потому, что из-за Матвея сорвалось свидание с Никитой. А потому, что в принципе не верит в то, что ей может повезти в любви. С Никитой или без него. Матвей понял, что ошибся. Ни хрена она не загорелась от Никиты. Просто плывет по течению по привычке. Появился в жизни новый мужик, нужно пойти с ним на свидание. Убедиться, что ничего не выйдет, а она в этом уже убеждена. И после очередной неудачи спокойно закрыться в своей тихой и одинокой раковине от всего мира, как рак-отшельник. Так вот что такое венец безбрачия в ее понимании. Это не когда не везет. Это когда настолько не уверена в себе, что сама похоронила все надежды и мечты еще до того, как они родились.

– Кто тебе сказал, что отношения даются человеку просто так? Ты думаешь, что любовь падает с неба? – Матвей поднял голову вверх. – Эй, вы там, за облаками! Не трясите руками, больше просыплете. Бросьте что-нибудь стоящее, – он хотел рассмешить Лауру, но она даже не улыбнулась.

– Нет, ну понятно, что любовь нужно найти, – Лаура машинально тоже посмотрела вверх.

– Нет, не найти, – покачал головой Матвей. – Ее нужно создать, вырастить, заработать и отвоевать. Разве бывало так, что кто-то давал тебе самое дорогое просто так? Почему ты решила, что любовь просто должна быть в твоей жизни?

– Ну… не знаю… – растерялась Лаура. – Все так говорят. И потом книги, кино, музыка – ведь всё об этом.

– Ну и что? Все говорят, что мать дала тебе бесценный подарок – жизнь. Но ты ведь ее не ценишь. Не считаешь самым дорогим. Не смакуешь, как редкое вино, каждую минуту. Только понимаешь, что часики тикают, потому что так говорят другие. Ты сама этого не осознаешь. Не ощущаешь бег времени. Так же как ты не осознаешь, что такое любовь, потому что не понимаешь, каким должен быть твой мужчина. Как он выглядит? Цвет глаз? Рост? Фигура?

– Это же не кукла на заказ, – вдруг рассмеялась Лаура.

Матвей поразился, насколько смех изменил ее за одну секунду. Ёлочка, зажгись! Она загорелась теплыми искорками. От блеклой мышастости не осталось и следа. Лаура продолжала смеяться, глядя на Матвея, а он потерял мысль. Пришлось сильно растереть виски. Это всегда помогало ему сосредоточится.

– Именно что на заказ, – он с трудом вернулся в прежнее русло разговора. – Если не просишь ничего у вселенной, то она ничего и не дает. Просто тебя не замечает. Вселенная живет по принципу: отдай мне свою энергию, и получи взамен желаемое. Мечта ведь тоже энергия и для нее это пища, вода и воздух. Но вселенная – тетка туповатая, и не понимает абстрактных запросов. А ты вместо четкого желания адресованного ей, невнятно мямлишь: «Хочу любви, хочу замуж, хочу мужчину. На мне венец безбрачия». Знаешь, что такое этот венец? Это твоя пассивность. Это твоя нелюбовь. Мы все при рождении получаем огромную порцию нелюбви. Стоит только выйти на улицу, как тебя затаптывают, обгоняют, оттирают в сторону. Все они, – Матвей обвел взглядом улицу, – это нелюбовь. И из этой нелюбви нужно выкроить, вылепить любовь, и заслужить ее. Это сложная работа. Это страдание. Это… – он замолчал. – Вот скажи мне, Лаура, что такое любовь в твоем понимании?

– Ну как, – растерялась она. –Ну… когда скучаешь по человеку, если не видишь полдня, думаешь о нем, хочешь позвонить и услышать его голос.

– Это зависимость, – подытожил Матвей. – Глубокая и болезненная зависимость, без которой мы никак не можем.

– Неправда, – горячо возразила она.

– Голая и неприкрытая правда, – отрезал он. – Любовь – это острая кислородная недостаточность. При этой болезни ты постоянно таскаешь с собой кислородный баллон, потому что не можешь без него дышать. Но от болезней мы избавляемся, лечимся, активно бегая по врачам. А любовь – это единственная болезнь, которой мы мечтаем заболеть. Хотя следует признать, что некоторые мечтают вылечиться.

– А ты сам, Матвей? – она облокотилась о машину, пытливо глядя на него. – Ты так много о ней знаешь, но при этом одинок.

Он вздрогнул, как от пощечины. Да, мышка однозначно умеет удивлять.

– Я здоров, – отрезал он. – И изначально презираю эти болезненные конвульсии. Я свободен. Единственный из вас. Мне хорошо в нелюбви. Я независим. Не-за-ви-сим, – произнес он по слогам. – Потому что знаю, зачем живу и зачем страдаю.

Лаура

На втором сеансе мне было легче скользить вниз, в океан памяти. Едва войдя в лифт из воды, я почти сразу же оказалась на побережье. Кубинская бархатная ночь, влажная и терпкая, опрокинула купол неба над морем.

На побережье было весело. Красиво одетые люди танцевали и смеялись. Пахло ромом и страстью. Горели костры. В их искорках пламенели алые губы и ногти кубинок, а также гвоздики в их волосах. Еще со времен революции, которую устроил Фидель Кастро, алый маникюр и алые гвоздики стали символом новой Кубы. Алый – цвет любви и свободы.

Я прошла сквозь толпу. Возле воды, почти на лини прибоя, горел самый большой костер. И в его ярких бликах танцевал отец: молодой, красивый, загорелый. Рукава его белой рубашки были закатаны. Светлые брюки подвернуты до колен. Босые ноги утопали в песке. Отец потрясающе красиво вел в танце ту самую девушку, которую я видела на первом сеансе. Только сейчас она не была беременна. Тоненькая, звонкая, она извивалась в танце, прижимаясь к отцу. Белое марлевое платье, не доходящее до колен, билось о ее стройные ноги. Верх платья был пошит по фасону «барышня-крестьянка»: большой квадратный вырез с резинкой под грудью и небольшие рукавчики, спадающие с плеча.

Знаменитая песня кубинских патриотов «Кванта ла мейра» сменилась другой мелодией. Пару тактов спустя я узнала ее, так как часто слышала в детстве, в Москве. Она до сих пор у нас очень популярна. «Калимба де луна». Только не в версии красавчика Тони Эспозито, а в исполнении Далиды. И не на английском, а на испанском.

Отец прижал к себе девушку. Она повернулась ко мне и запела вместе с Далидой:

Солнечная калимба,

Пожалуйста, поговори со мной.

Ложь – это моя жизнь.

Верю в то, что ты говоришь.

Девушка подняла руку, протянула ее ко мне. На тонком запястье тяжело качнулись браслеты из разноцветных камушков, перышек и ракушек. Те самые знаменитые кубинские магические сувениры, которые все туристы всегда увозят домой с Острова Свободы. Отец обнял девушку, положил руку на ее затылок. Его ладонь утонула в густых каштановых волосах. Отец запрокинул ее голову и поцеловал.

Я опустила глаза. Неловкая ситуация. А как же мама? Или в этот момент времени они еще не были женаты? Быть не может! Папа уехал на Кубу через пару месяцев после свадьбы. Мама осталась в Москве. Приезжала к нему раз в несколько месяцев. Получается, что у папы был здесь роман? Нет, не верю! Отец не мог так поступить с мамой. Ну поцеловались они с этой девушкой во время танца. Некрасиво, но терпимо. Жара, музыка, романтика. Уверена, что отцу было стыдно потом перед самим собой за этот поцелуй. Иначе и быть не может.

Девушка вдруг вырвалась из его рук, подошла ко мне и громко пропела по-испански:

Солнечная калимба,

Пожалуйста, поговори со мной.

Ложь – это моя жизнь.

Верю в то, что ты говоришь.

Я отшатнулась и едва не упала. Алые блики костра зловеще плясали на ее белом платье, словно кровь. Мне стало очень страшно, и я побежала. Ноги глубоко увязали в песке. Словно Куба не хотела меня опускать.

– Ложь – это моя жизнь, верю в то, что ты говоришь, – музыка гремела в ушах, раскалывая голову.

Я упала на колени, задыхаясь от жары, горящих костров, от странного ощущения, что эта женщина очень мне знакома, хотя я никогда ее не видела до сеансов.

– Возвращайся, Лаура, – донесся из глубин моря голос Матвея. – Просыпайся! Иди на мой голос.

Я вскочила с кушетки, задыхаясь и кашляя.

– Что с тобой? – Матвей бросился к столу, схватил бутылку с водой, налил в стакан и вернулся ко мне. – Выпей!

Дрожащими губами я жадно припала к стакану.

– Там… там… был папа. Очень молодой. Не помню его таким. Только на фото видела. И… эта девушка.

– Какая? Та, что была на первом сеансе? Так девушка или женщина? Сформулируй четче, Лаура. Сколько ей лет?

– Двадцать с копейками. Двадцать пять максимум. Просто на первом сеансе она была беременна. В таком положении ее девушкой уже не назовешь. А в этот раз она была без живота. Почему всё время вижу ее? Кто она такая? Она несколько раз повторила: «Ментирас эс ми вида». И эта фраза предназначалась мне. Понимаешь, Матвей? Мне!

– Что? Какая фраза? – не понял Матвей.

– Ментирас эс ми вида. По-испански: ложь это моя жизнь.

Глава 6. Вася Пупкин для принцессы

Матвей

– У всех так, не только у тебя, – успокоил ее Матвей. – Мы лжем, нам лгут. Это жизнь. – Нет, – горячо возразила она. – Я так долго уверяла саму себя, что все можно исправить и что надежда есть. А это ложь. У меня ничего нет. Мужчины приходят и уходят. Я никому не нужна, – ее голос дрогнул. – Если завтра исчезну, то никто даже сразу не заметит.

– Так не бывает, – улыбнулся Матвей. – Ты придумываешь.

– Бывает. Моя подруга Света подумает, что я уехала на пару дней. Мама решит, что не звоню, так как занята. Я лгу себе, что не одна, но у меня ничего нет, – она вдруг уткнулась в его плечо и зарыдала.

Матвей растерялся. В его кабинете пациенты часто плакали, но не так. И не у него на плече. Есть святое правило психотерапии: всегда соблюдать дистанцию между врачом и пациентом. Лаура с легкостью сделала то, чего он не позволял никому: нарушила личные границы. Ему нужно бы встать и пересесть. Показать ей, что так нельзя. Нужно. Да. Вместо этого он медленно поднял руки и неумело обнял ее. Давно забыл, как это делается. Привык утешать словами, как и обязан поступать врач.

Она дрожала в его руках, горько всхлипывая.

– Ну всё, всё, – прошептал Матвей.

И вдруг, сам того не желая, поцеловал ее в теплую макушку. И замер от ужаса. Он не понял, как это случилось. И очень надеялся, что она не заметила. Но она почувствовала. Перестала всхлипывать и дрожать, посмотрела на него снизу вверх и благодарно улыбнулась сквозь слёзы:

– Спасибо!

Мокрые ресницы, веснушки, широко распахнутые глаза, в которых плещется благодарность. А еще губы. Матвей только сейчас заметил, что они красивой формы. До этого как-то не обращал внимание. Они так близко, словно напрашиваются на поцелуй.

– Стоп! – мысленно приказал он себе. – Еще не хватало, чтобы тебя лишили лицензии за сексуальные домогательства.

Матвей с трудом разжал руки. Мышцы словно застыли. Это простое движение далось ему нелегко. Отпускать Лауру совершенно не хотелось.

– Всегда к вашим услугам, – дежурно отшутился он и встал с кушетки от греха подальше.

– Зачем ты выдернул меня оттуда, Матвей? Мне нужно было остаться там подольше, чтобы разобраться, наконец.

– Тебе было плохо, Лаура. Нельзя так долго и глубоко погружаться в память. Нельзя! Понимаешь? Это слишком мало изучено

– Но я чувствую, что всё дело в этой девушке. Не могу передать словами, но точно знаю здесь, внутри, – она дотронулась до груди. – И отец. Он так на нее смотрел! Он никогда так не смотрел на маму.

– Отдохни пока. Полежи на кушетке. Мне нужно позвонить, – Матвей взял телефон и вышел из кабинета.

Секретарша в приемной встала из-за стола, явно хотела спросить о чем-то, но наткнулась на его взгляд, села обратно и промолчала.

Матвей вышел на улицу. Он редко испытывал ненависть к кому-либо или чему-либо, считая, что ненависть слишком сильное чувство. Им нельзя разбрасываться просто так. Желательно приберечь для самых серьезных случаев. Можно было перечесть по пальцам одной руки ситуации, которые он, действительно, ненавидел. И случай Лауры был как раз таким. Матвей ненавидел, когда его обманывали, считая простачком. И эта история захватила его с головой. Потому что, фактически, перечеркивала все его эксперименты, весь наработанный опыт. Да к черту! Он никому не позволит спустить в унитаз годы работы и свои мечты.

Матвей глубоко вдохнул пряный августовский воздух и решительно набрал номер телефона заказчика.

– Что здесь, к чертям, происходит? – прошипел Матвей, как только на другом конце линии прозвучало дежурное: «Слушаю!». – Я погружаю ее в память матери. Даю установку идти по материнскому роду вниз, в глубину. И вместо этого она видит отца.

– Разве нельзя погружаться в родовую память через отца? Какая разница через кого? – спросил заказчик.

– Не тогда, когда я контролирую процесс погружения, – отрезал Матвей. – У меня не бывает накладок. Значит, вы что-то от меня утаиваете.

– Мне все равно, чья память у нее проснулась, – огрызнулся заказчик. – Хоть Папы Римского! Я плачу вам не за это. Вы должны просто довести свою работу до конца. Как она там погружается вообще не имеет значения. Эти погружения просто предлог. Вам нужно во время гипноза внушить ей то, что необходимо мне. И как можно быстрее. У меня совсем нет времени. Оно вышло.

– Нет, мы так не договаривались. Я не шарлатан. Чтобы внушить, я должен понимать, что происходит. Иначе не смогу работать.

– Хорошо, я удвою гонорар, – попытался умаслить Матвея заказчик.

–Нет, я прекращаю сеансы, – не уступил Матвей.

– Ладно, утрою, – вздохнул заказчик.

Матвей нервно сглотнул. Сумма была гигантской. Если заказчик готов поделиться с ним такими огромными деньгами, то какова же цена вопроса? Такие астрономические суммы даже представить себе тяжело.

– Хорошо, – пообещал Матвей. – Сделаю всё как можно быстрее.

Он вернулся к Лауре. Бедная девчонка. Что ж тебе так не повезло-то? Спит, тихо всхлипывая во сне, свернувшись калачиком на его новомодной, анатомически изогнутой кушетке. И даже не знает, какие интриги плетутся вокруг нее. И какие невероятные тайны ее окружают. На их фоне венец безбрачия просто детский лепет на лужайке.

Матвей сел за стол, взял ручку, покрутил ее и бросил на пол. Да пошли они все! Он привык к тому, что большинством его пациентов кто-то манипулирует. Эта жизнь вообще вся сплошная манипуляция. Им тоже когда-то крутили, как хотели. Больше такого не будет никогда. Он должен четко понимать, что делает. Даже если за это платят хорошие бабки. Матвей нюхом чуял засаду. И как бы ни юлил заказчик, он все равно во всём разберется.

В кабинет постучали. Секретарша осторожно приоткрыла дверь.

– Матвей Андреевич, у вас сегодня еще два пациента.

– Перенесите всех на завтра, пожалуйста. Скажите, что доктор заболел, – Матвей встал из-за стола и подошел к кушетке.

– Лаура, просыпайся, – он осторожно потряс ее за плечо. – Тебе нужно домой. Я отвезу, как и обещал.

– Не хочу домой, – сонно ответила она.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Я уже отдохнула и мне нужен еще один сеанс, – она зевнула и кулаками, как ребенок, потерла глаза.

Матвей закусил губу, чтобы не улыбнуться. Сколько же в ней наивной детскости и естественности! Он ни разу не видел, чтобы взрослая женщина кулачками терла глаза. Наверное, потому что у большинства женщин глаза накрашены. А у Лауры нет. Но все равно это выглядело очень забавно.

– Нет, – мягко сказал он. – Сегодня нельзя. Это слишком большая нагрузка на психику. Давай-ка, вставай. Я спешу.