Сожги венец безбрачия

Лаура

Машина Матвея остановилась возле моего дома.

– Приехали, – он заглушил мотор.

Зачем? Выйти из машины дело пары минут. Значит, он ждет приглашения. По лицу видно, что ему не хочется уезжать. Но и мне не хочется его приглашать. Там, в его кабинете, на кушетке, я плакала у него на плече. И его вечный холод куда-то испарился буквально на пару минут. А потом всё вернулось: ледяные искорки в его глазах, морозные интонации. Нет, не выдержать мне этого сегодня. Слишком устала. Поезжай в свою Лапландию, Дедушка Мороз.

– Спокойной ночи, – я вышла из машины и бегом направилась в подъезд.

Мне всё время казалось, что Матвей сейчас меня окликнет. Поэтому от моего уставшего сердца отлегло только тогда, когда он завел мотор машины.

Возле лифта меня ждала Светка. Едва я вышла из лифта на лестничную клетку, как она схватила меня за руку и потащила по лестницам этажом вверх.

– Ты чего, Свет?

– Тихо! – она округлила глаза. – Это кто был в классной тачке? Мозгоправ? А чего он тебя домой привез? Между вами что-то было?

Когда Светка в состоянии информационного голода, отвечать нужно по-военному компактно и максимально правдиво.

– Мозгоправ. Привез, так как я устала. Между нами ничего нет, потому что он финский ледник. У него везде температура, как в Арктике, – отрапортовала я.

– А ты такой хааалодный, как айсберг в океяяяане, и все твои печалиии под темною ваааадой, – тихо проскулила Света.

– Браво! – похлопала я. – Можно мне пойти домой? Или у тебя новый формат «Интервью на лестничной клетке?»

– Да я не успела ничего сказать. Всё из-за тебя. Один мужик привез, второй ждет. Хоть разорвись!

– Что? Кто ждет?

– Вася Пупкин.

– Светка, убью тебя сейчас!

– Лаурик, вот никакой в тебе метафоричности. Садись, два! Я тебе что говорила? Чтобы ты перестала искать Есениных и Маяковских. А нашла простого и понятного Васю Пупкина. Вот этот Пупкин к тебе и пришел. Такой весь красавец! Здоровенный, спортивный, глаз горит. Иду я из магазина. А он к тебе в дверь звонит. Ну я и говорю, что, мол, нет тебя дома. А перед магазином как раз по телеку показывали «Место встречи изменить нельзя». И там, значит, водитель кричит менту: «Глеб Егорыч, стреляйте! Уйдет ведь гад! Уйдет в Сокольники!» И у меня прям вот в голове так и отложилось, что и Пупкин, гад, ведь тоже уйдет в Сокольники. Поэтому его упускать нельзя! Поэтому я выстрелила: предложила у меня подождать, потому что ты вот-вот придешь. Ну я чисто из вежливости предложила. А он внезапно согласился. Сейчас сидит с моими оболтусами, в приставку играет. Как раз сегодня утром их папаша расщедрился и подарил. Так что я тебя перехватила, чтобы всё рассказать. А сейчас домой беги, губы накрась, и я его выпущу. Вы, кстати, должны хорошо вместе смотреться: Вася Пупкин и прынцесса.

– Выпускай, – разрешила я. – Губы красить не буду.

– Тогда пусть уходит в Сокольники! – Светка решительно уперла руки в тощие бока. – Ты с лица вся сбляднула. Зеленая, как Кикимора болотная. Накрась губы, иначе мужика не отдам.

– Всё-всё! Иду красить. Выпускай его через пять минут.

– Поняла, – Светка скатилась со ступенек вниз.

Я едва успела умыться и накрасить губы, как в дверь деликатно постучали.

– Входите! Открыто! – Я быстро распустила волосы, провела по ним щеткой и снова собрала в хвост.

– Извини, я, наверное, не вовремя, – Никита прижал лапищи к груди.

– Вовремя. Все в порядке. Я просто сейчас уезжаю. Возьму вещи и поеду на дачу отца.

– Природа и чистый воздух? Это хорошо! – обрадовался он. – А можно мне с тобой? Приставать не буду. Честное слово!

Я растерялась. С одной стороны, мне хотелось побыть одной. С другой, неловко как-то ему отказывать.

– Ну ладно.

– Вот и отлично! – обрадовался он. –Тогда в магаз мотнусь. А то на природе без еды как-то гнило. А ты пока вещи возьми. Я быстро.

Хорошо, что он вспомнил про магазин. Мне это и в голову не пришло. Холодильник на даче точно пустой.

На дачу мы приехали почти в полночь.

– Ёшкин кот, как в детство вернулся! – Никита толкнул калитку, прошел по двору и остановился возле деревянных ступенек крыльца. – Хорошо-то как!

– У тебя такая же дача? – я вытащила из сумочки ключи.

– Дача, – рассмеялся он. – У меня такой дом был. Мы в нем весь год жили, прикинь? Курочки по двору ходили. Грядки за домом. Я в Рязани родился. Батя у меня рукастый вообще-то. Но в 90-е с деньгами у всех плохо было. Я как раз тогда и родился. Мать дома сидела. Нас у нее трое. Куда ей работать? Да и где? Всё же развалилось. И потом хозяйство – это ведь тоже работа. А без хозяйства своего мы бы и не выжили. Только одного меня легче убить, чем прокормить, – он хохотнул и хлопнул себя по животу. – А еще брательник у меня и сестренка. Потом я подрос, сам зарабатывать начал. Мы в Подмосковье переехали, вместе с батей отстроились. Такую домину отгрохали, что мама, не горюй!

– Интересная у тебя жизнь, – я толкнула дверь и зашла в дом.

Никита протопал за мной. Деловито положил продукты в холодильник. Пока я зажигала везде свет, он уже успел найти сковородку и начал жарить телячьи стейки.

Одновременно нарезал хлеб, сыр, зелень, помидоры, болгарский перец и огурцы.

– Зачем столько на ночь? Боже мой, куда это всё? – рассмеялась я.

– Лаурочка, ты только не обижайся, но тебе нужно хорошо кушать, – Никита ловко перевернул мясо на сковороде. – Мне кажется, что в последний раз ты ела две недели назад. Скоро придется камни тебе в карманы совать, чтобы ветром не унесло. Зима ведь близко.

Я сначала хотела обидеться, но не получилось. Он с такой теплотой смотрел на меня! Поэтому я просто поставила на стол тарелки и стаканы. И когда он положил мне на тарелку стейк со сковороды, я поняла, что очень голодная. Так что быстренько отбросила кокетство и манерность и набросилась на еду. Мясо оказалось невероятно вкусным. Никита всё подкладывал мне на тарелку то еще один стейк, то помидоры и болгарский перец, то хлеб.

– Всё-всё! – запротестовала я. – Места внутри уже нет!

– Тогда на боковую, – он решительно встал из-за стола. – Где мне лечь?

– На диване в большой комнате, – я пошла наверх за постельным бельем.

А когда спустилась обратно, Никита сидел на диване. И стало ясно, что спать здесь он не сможет. Даже сидя он занимал ровно половину дивана. Значит, придется мне уступить ему кровать, а самой устроиться здесь. Хотя кого я обманываю? Мне хотелось, чтобы кто-то просто побыл рядом. Хотелось почувствовать обычное человеческое тепло. С Никитой было как-то просто, уютно и легко.

– Принцесса, я могу и на полу устроиться. Мы привычные.

– Знаешь, Никита, этот диван очень неудобный. Даже для меня. Мы можем лечь вместе. На втором этаже в спальне кровать большая. Если ты, конечно, будешь спать на одной половине, а я на другой. Надеюсь, можно рассчитывать на твою порядочности?

– Всегда, – он встал с дивана, подошел и взял меня за руки. – Ты можешь всегда и во всем на меня положиться. Я никогда не сделаю того, что ты не хочешь, Лаурочка.

Мы легли спать. Никита сразу же повернулся ко мне спиной. Он так старался отдалиться от меня, что всё сползал на край и сползал, шурша простыней. Эдак он с кровати сверзится. Где он вообще там ёрзает? Кровать уже должна была закончиться. Нужно ему сказать, что хватит уже.

Я осторожно повернулась лицом к нему, но ничего не увидела. На нашей старенькой даче очень темно. Это в Москве даже посреди глухой зимней ночи в окна бьет свет уличных фонарей, блики ярких вывесок и огни фар проезжающих машин. А здесь лампа погасла, и всё. Кромешная тьма. Через пару минут глаза привыкли к темноте и я рассмотрела, что Никита сначала застыл на самом краю кровати, как попугай на жердочке. А потом завозился, укрываясь, и… рухнул вниз. Ой, мамочки! Как мне хохот удержать? Под одеяло срочно! Я натянула одеяло на голову и затряслась под ним, заходясь беззвучным смехом.

– Япона мать! – воскликнул Никита, встал с половичка возле кровати, поскользнулся на нем и тут же снова рухнул вниз, опрокинув тумбочку.

С нее посыпались телефон Никиты, любимый папин будильник и книги.

Я издала сдавленный писк, двумя руками зажимая рот.

– Принцесса, ты сейчас там лопнешь под одеялом. Стопэ сдерживаться. Смейся в полный голос.

Трясущимися руками я дотянулась до ночника и зажгла его. Никита стоял возле кровати голый по пояс, в одних черных боксерских трусах-шортиках, которые обтягивали его стройные бедра. На лбу наливалась багровым здоровенная шишка.

– Нужно холодное приложить, сейчас принесу лед. Там в морозилке должен быть, – я откинула одеяло, чтобы встать.

– Не нужно, я же привычный! Просто это… думал, что если поближе к середине лягу, то типа как не домогнусь до тебя. Ну и сдвинулся на самый край. И там залип, как летучая мыша, чуть ли не вниз головой, – он приподнялся на носки, выпучил глаза, растопырил пальцы и скрючил их, изображая летучую мышь.

Я не выдержала, откинулась на подушку и захохотала во весь голос.

– О! Хоть развеселил тебя. В первый раз вижу, как ты смеешься. Это еще хорошо, что у меня тушка тренированная. И падать меня научили. Был бы нормальный человек, уже бы башкой в стену вломился, как олень сохатый.

Я продолжала заходиться от смеха. Наверное, все события последнего месяца скрутились внутри меня в тугую пружину, которая росла, давила, не давая дышать. Иногда мне казалось, что сердце сейчас просто разорвется от этого всего. И вдруг Никита с такой легкостью разогнул эту пружину, разбил этот черный ком. Я даже не помню, когда в последний раз так смеялась. Глядя на меня, он тоже расхохотался.

– Ой, прости, пожалуйста! – с трудом выдавила я, всхлипывая и вытирая глаза. –И, главное, еще подумала: «А где он там елозит? Кровать вроде давно уже закончилась». И хотела сказать, чтобы ты остановился. А ты… – я снова расхохоталась и рухнула на подушки.

– А я думаю: Никитос, давай-ка ты, бро, малым ходом на краешек. А то принцесса сейчас подумает: вот же какую сволочь приютила. Втерся в доверие, нажрался мяса и полез домогаться, скотина. И так ползу себе и ползу. И думаю: ну чё? Пока полёт нормальный. И вдруг… ёшкин кот! Экипаж прощается с вами и желает счастливого полета. Вот правильно нам в школе говорили, что рожденный ползать летать не может, – он взмахнул руками, как крыльями.

– Хватит! Прошу! – взмолилась я. – Сейчас умру! Живот уже болит от смеха.

Давай ложись, только не с краю.

Он снова лег, на этот раз придвинувшись поближе ко мне. Повернулся спиной и спросил:

– Так нормально? Я тебя там не домогаюсь задним приводом?

– Нет. Всё в порядке.

Его спина была широкой и надежной. Кожа пахла сильным мужчиной. Он был похож на большого плюшевого медведя. И мне страшно захотелось прижаться к нему. Я тихонечко придвинулась и обняла его за плечи. Рук с трудом хватило. И это было так приятно!

– Мне повернуться к тебе, малыш? – его голос дрогнул от нежности и волнения.

– Нет, так лучше всего.

– Понял. Принял. Подчинился.

Эти слова донеслись откуда-то издалека, потому что я уже заснула. Так сладко и спокойно, как давно не засыпала. Только на грани яви и сна вдруг мелькнула мысль, что Матвей меня бы сейчас яро осудил за доступность. Да плевать! Любой женщине иногда нужна крепкая мужская спина. Просто для того, чтобы к ней прижаться.

Мне снилась калимба и незнакомка с Кубы, а рядом с ней была мама. И калимба звучала тоскливо и безысходно. Та девушка гуляла по берегу. Белое марлевое платье плотно обтягивало беременный живот. Мама шла за незнакомкой, а та словно не замечала ее. И вдруг из зарослей на берегу вынырнул высокий чернокожий мужчина. Два больших шрама пересекали его лицо, словно разрезая надвое.

Мужчина подошел к девушке и положил ладонь ей на живот. Громко зазвенели многочисленные браслеты на его запястье. Незнакомка вскрикнула и отшатнулась, отталкивая его руку. Он потерял равновесие и упал. А незнакомка побежала прочь, увязая в песке и одной рукой поддерживая живот. Мужчина уселся на песке и задумчиво смотрел ей вслед. Мама села рядом с ним. Ее лицо исказила такая страшная и злобная гримаса, что я закричала и проснулась.

Нежно-розовые лучи восходящего солнца заглядывали в окно. Который час? Боже, я, кажется, проспала на работу. Ужас! Я вскочила, схватила телефон и посмотрела на часы. Шесть утра. От души сразу отлегло.

Из кухни доносилось шипение яичницы. Чудесный аромат плыл по дому. Я быстро умылась и спустилась вниз.

Никита стоял у плиты, сосредоточенно глядя на яичницу. Рядом на плите кипел кофе в старенькой джезве.

– Доброе утро, принцесса! – он подошел ко мне и чмокнул в волосы. – Садись. Завтракать будем.

– Как неловко! Вообще-то я хозяйка дома и должна кормить тебя завтраком.

– С какой это радости? Всё по чесноку. Кто не платит за ночлег, тот готовит завтрак, – он поставил сковородку на стол.

– Как твой лоб? – я приподнялась на цыпочки, рассматривая шишку, которая грозно багровела у самых корней его волос.

– Жить буду, – улыбнулся он. – Я же бывший боксер. Привык по башке получать, – Никита ловко разделил яичницу-глазунью на две части, не повредив желток, и положил на тарелки.

Достал из холодильника хлеб, сыр и масло. Налил нам кофе и сел за стол.

– Очень вкусно! – аппетит, до того дремавший, внезапно проснулся.

И мои слова не были пустым комплиментом. Яичница, действительно, была очень вкусной. А кофе просто прекрасным.

– Ешь на здоровье, Лаурочка! Это ты еще мои сырники не пробовала. Вот выйдешь за меня замуж, буду каждый день тебя кормить бомбическими завтраками.

Яичница стала колом в горле. Я закашлялась и закрыла рот рукой. Никита деликатно и нежно постучал меня по спине.

– Не нервничай! Необязательно же вот так сразу жениться. Можно и подождать чутка, – он налил апельсиновый сок из картонного пакета в стакан и протянул мне.

– Угу, – я отпила большой глоток сока, чтобы протолкнуть яичницу в пищевод.

– Пару месяцев можно подождать с женитьбой, – Никита откусил кусок хлеба с маслом.

На этот раз я поперхнулась соком и с немым укором уставилась на него.

– Не, ну а чё? – промычал он с набитым ртом, – мы уже, считай, породнились. Спали вместе. И интим тоже был.

– Это когда это?

– Ну тумбочку возле кровати я головой тебе пробил. А это момент интимный.

– Даже не начинай! – взмолилась я, чувствуя, как в животе началась щекотка от смеха.

– Так, подожди. Что еще? Цветы подарил, значит, считай, Лаурочка, конфетно-букетный у нас в самом разгаре.

– Да? А конфеты? – возмутилась я.

Никита на миг перестал жевать и с досадой бросил: