Столичный доктор. Том III

— Ты сначала получи лекарство, про заводы с фабриками потом думать будем. Ты писал Романовскому о трудностях?

— Нееет…

— А я тебя с ним зачем знакомил? Я говорил, что Дмитрий Леонидович теперь с нами работает?

— Просто я думал…

— Что лавры делить ни с кем не хочется. Слава, получим задуманное, хватит на всех. На результат работаем! Ордена потом раздавать будем! Тебе обещаю самый большой!

Я задумался. Испытать хочется, но как? Фигачить пенициллин на весь курс лечения в непрерывном режиме? Дозировка там мизерная. Буквально единицы. Считали мы по самому первому стандарту — убитый круг культуры стафилококка диаметром двадцать четыре миллиметра и есть та самая единица. Остальные я просто не помнил, а этот был записан в «золотой лекции».

— Моровского пригласи, Слава.

Вацлав ждать себя не заставил, наверное, рядом совсем был. Больных с гнойными инфекциями нашли аж троих. И всех даже спрашивать разрешения на испытания не надо было — за еду эти люди согласны на всё. Два гнойных конъюнктивита и одна флегмона стопы. Насчет последней я был не совсем уверен. Но пусть будет. Посеять культуру из отделяемого, определить возбудителя…

— Один конъюнктивит — контрольная группа. Дозировку… для глаза пять единиц шесть раз в сутки, для ноги — пусть будет двадцать. Антонов, сделаешь?

— Д-да, — кивнул Слава. Ишь, как понял, что к истории приобщается, так и заикаться вдруг начал.

— Вацлав Адамович, за вами наблюдение и тщательное протоколирование. С фотографиями! У нас тут специалистов, как выяснилось, даже в избытке, — не удержался я от сарказма. — Пригласить стороннего наблюдателя из университета, а лучше нескольких. Нотариуса для заверения лабораторных журналов. Цели поставлены, задачи определены! За работу, товарищи!

На товарищах я и спалился. Слово вроде и общеупотребительное, в армии, или на должности какой, но всякие смутьяны уже активно пытаются заграбастать его себе монопольно. Поляк вылупился на меня, открыв рот. Славка же, наоборот, посмотрел в восторге.

* * *

На такой бодрой ноте я вышел из кабинета, и даже начал насвистывать песенку про полет на луну. Правда, секунды через три я сбился и замолчал. Но Должикова поразить успел.

— Кстати, Егор Андреевич, подготовьте к моему возвращению два приказа, — дал я ценное указание.

Вот профессионал! Ни на секунду удивления не показал. Записал, кивнул, и дальше работать начал.

Во дворе стоял Ли и разговаривал о чем-то с Чириковым. Мне даже немного стыдно стало — со всеми этими приключениями я довольно основательно забросил занятия. В Пятигорске так и вовсе ни разу даже зарядку не делал. Естественно, тут же дал себе обещание перестать волынить и теперь заниматься рукомашеством и ногодрыжеством регулярно. Вот только в Питере дела завершу — и сразу. Прямо на следующий день. Если более реалистично, то через день, но точно не позже.

А не попросить ли у моего учителя повторный сеанс связи с космосом? Может, удастся вспомнить формулу изониазида, которым не один десяток лет лечили туберкулез и травили собак? Она простая вроде. Удалось бы заодно и проблему с цесаревичем задвинуть подальше. Да и с доктором Чеховым тоже. И еще миллионами больных. Я бы ее даже кому-нибудь втихаря отдал бесплатно, чтобы не светиться.

Естественно, вот так, с размаху, я просьбу высказывать не стал. Попросил Чирикова распорядиться, чтобы притащили самовар в беседку, и мы с учителем минут двадцать попивали чаек, в сугубо русской традиции, с участием кускового сахара и сушек, и общались о видах на урожай и отвратной московской погоде. К счастью, до потерянного молодого поколения и испортившихся дворников не дошли — Ли перевернул свою чашку, обозначив конец приема пищи. И я приступил к изложению просьбы.

— Нет, — наложил устную резолюцию китаец. — Даже в прошлый раз это было очень опасно, и я провел ритуал только из-за того, что видел, как важны для тебя эти знания. Повторим, да еще и через такое короткое время, и твое сознание может остаться там навсегда.

Не, такой хоккей нам не нужен. Провести вечность на лекции по фарме… Билл Мюррей нервно курит в сторонке, у него в распоряжении целый город был. Жаль, конечно, но нечего губы раскатывать. Посадим вместе тысячу обезьян, научим их микробиологии, биохимии и прочим мозгодробительным вещам, и пусть работают на результат. Всё равно наука кроме метода последовательного перебора еще ничего толкового не придумала. Только нудная ежедневная рутина приведет к эпохальному открытию.

Так что я расстался с Ли, сел в экипаж, и поехал, наконец, к чинушам. Думаю, даже эти сволочи не смогут сегодня испортить мне настроение.

Оказалось, что Моровскому казалось. Никаких препон никто чинить нам не собирался. Нужна была только моя подпись на некоторых документах от «Русского медика». Процесс передачи городу активов — дело небыстрое. Пока найдут денежку, да примут всё на баланс, определят финансирование, а потом еще и выделят — времени пройдет более чем достаточно. Хоть бы к началу следующего года успели.

И назад. Сегодня уже в Питер точно не успеваю, спешить некуда. Можно и приятным заняться. И для себя, и для окружающих. Вот, по дороге кстати — и винная лавка, и кондитерская рядышком, дверь в дверь. Сейчас мигом доставочку организуем. Есть что праздновать.

Во дворе скорой я из экипажа почти выпрыгнул, и быстрым шагом отправился в кабинет. Навстречу попалась Вика. Поджидала, что ли? Слишком уж кстати выскочила из двери, чуть не сбил.

— Послушай, мне надо…

— Потом всё, Виктория Августовна! Некогда сейчас! Кстати, Антонова, Моровского — ко мне, срочно. Весь персонал лаборатории, который можно без вреда для процесса освободить — через двадцать минут в конференц-зале.

— А я?

— Тоже с Моровским заходи. Давай-давай, быстренько!

Девицу Талль мне точно удалось удивить. Помчалась, ни слова не сказав. Что она сейчас думает, бегая по лестнице — даже представить не могу. Или она думала, я тут начну изображать рыцаря печального образа? Как бы не так! У нас тут праздник со спонтанной пьянкой намечается. Не до сантиментов.

Пока вызванные сотрудники добирались до моего кабинета, я Должикову парочку ценных указаний дал. Чтобы если не красиво получилось, то хоть попытка была. Глядя на его деятельность, подумал, что надо бы его с собой в Питер забрать. Таких спецов беречь надо. И хоть скорую я люблю, но свой комфорт мне дороже. Ладно, потом поговорим. Вдруг он сам не захочет.

Первым примчался Слава.

— Вызывали? — выдохнул он, тяжело дыша.

Запыхался, лицо красное, пот на лбу выступил. Молодой еще, а уже пара этажей препятствие. Бегать надо, а не пироги с мясом трескать. После студенческой полуголодной жизни никак наесться не может. Вот окрутит его лаборантка Аня, обладательница необъятного тыла, так и будут кататься два колобка.

— Давай, садись, ждем остальных, — сказал я и продолжил изучать те самые приказы, что подготовил секретарь.

Вика пришла вместе в графом. Что же, начнем.

— Вацлав Адамович, — произнес я строгим официальным голосом. — Ознакомьтесь, пожалуйста, с приказом и поставьте подпись.

Тут я достал из черного кожаного бювара лист бумаги и подвинул Моровскому. Тот взял и начал читать.

— Что это? — спросил он через несколько секунд. — Как это «освободить от должности старшего врача»? За что? Ведь мы… Евгений Александрович! Я же… всю душу!

Ого, побледнел, как бы в обморок от переживаний не хлопнулся. Во как близко к сердцу принимает мужик! От расстройства мозг выключился — он даже не подумал, с какой радости тут в кабинете еще куча народу сидит.

— Подписывайте, эмоции потом, — подпустил я металла в голос.

Еще немного, и у графа зубы раскрошатся. Ничего, пусть потерпит. Даже не думал, что у меня старший врач такие эмоции проявлять будет. Моровский взял ручку и аккуратно вывел под моим автографом «Ознакомленъ», подкрепив это дело кривоватой подписью.

— И еще один приказ заодно.

Я медленно достал из бювара второй лист, посмотрел еще раз, затягивая время, и пододвинул Вацлаву. Тот взял его, будто боялся испачкаться.

— Ненавижу! — через несколько секунд завопил Моровский, вскакивая на ноги.

Но почему-то полез обниматься, сначала со мной, потом и с остальными присутствующими. Когда он заграбастал обеими руками Вику, бурно целуя ее в щеки, то я порадовался еще раз. Жаль, что фотограф не я — такое изумление у нее на лице никогда до этого не видел.

— Господа, дама, позвольте вам представить нового главного врача нашей скорой помощи, — показал я на ошалевшего графа. — Вацлав Адамович Моровский, прошу любить и жаловать. Егор Андреевич! Давайте!

Так я шампанское не уважаю — пузырьки в нос лезут, отрыжка, мочегонный эффект… Даже в новогоднюю ночь обычно старался избежать употребления. Но сегодня… Такой день! Да и кабинет уже не мой, если стены кто обольет, не так обидно будет.

Ну и пришлось двинуть речь про нового главного и столь же новое лекарство, которое только начинаем испытывать, но за ним большое будущее и всякое такое. Постарался коротко, чтобы игристое в бокалах не успело согреться.

Глава 12

Хорошо ездить первым классом — никто не тревожит, проблем бытового плана никаких нет. Наверное, примерно так, думаю, чувствуют себя пассажиры бизнес-класса, пока в экономе народ упирается коленками в спинку впереди стоящего кресла, радуясь бесплатному массажу поясницы от детеныша-слонопотама с заднего ряда. Комфорт дороже денег. Особенно если они есть. А их у меня теперь много. Последний перевод от Келера поразил воображение: почти двести тысяч рублей. Сюда входил не только процент от продажи стрептоцида, зеленки, тонометров, грелки и мешка Амбу, но и роялти от иностранцев, которые распробовали новинки и начали массово осаждать Роман Романовича на предмет покупки прав. Часть денег по договоренности мы инвестировали в новую артель, которая начала производить разное медицинское оборудование. Плюс наняли поверенных в Германии, Англии, Франции для защиты прав на изобретения. От приступов жадности (дайте еще и еще!) и страха (все отнимут!) спасали медитации. Плюс сон.

Но нормально заснуть в поезде не получалось. Может, дома хорошо выспался, чему способствовала удачная операция по делегированию полномочий честолюбивому Моровскому. И начало испытаний пенициллина тоже взбодрило неслабо.

Понятное дело, новому лекарству надо было название. Сначала, как и положено, дал высказаться младшему по званию. Фантазия Антонова зациклилась на цвете вещества. Я подождал, а потом спросил:

— Как плесень называется?

— Пенициллум рубум, — бодро отрапортовал Слава.

— Ну и пусть будет пенициллин — произносится легко, и наукообразно. Сначала хотел пошутить — назвать новое лекарство панацеум, от латинской панацеи. Но потом решил не давить бабочек хотя бы в таком простом деле, как название.

Плюс был еще один фактор. Кто же признается, что я просто боюсь оговориться, если вбитое в кору головного мозга наименование в какой-то момент всплывет.

Так что я развлекался попытками вспомнить всё о торакальной хирургии. Потому что хоть она не совсем мне чужда, но практика намного меньше, чем по животу. А сейчас, в связи с предстоящим лечением Георгия, всё пригодится. Без препаратов нам остается исключительно климатотерапия и прочие минеральные воды с соляными пещерами. И вот эти вот меры, которые, опять же, только с фотографией легкого возможны.

Самое крутое — постановка клапанного бронхоблокатора. В просвет бронха фигачим клапан обратного типа, и воздух наружу идет, а внутрь — нет. Нужный участок легкого спадается, и наблюдатели ждут, что в состоянии покоя там всё заживет. Хорошая штука, но в идеале сильно зависит от гибкого бронхоскопа. А у нас даже жесткого нет. Выход есть — вскрыть грудную клетку и ввести изделие напрямую в бронхиальное дерево. Заманчиво, конечно, но вспомним банду лейб-медиков, предпочитавших просто наблюдать за смертью императора. Хотя и тут не всё потеряно — цесаревич у нас технический, на время, пока не родится мальчик. Есть Михаил, который в отсутствие Георгия займет его место в очереди наследников престола. Сам клапан я видел не раз, ничего там сложного нет. Выбрать материал вместо силикона, который не вызовет некроза и отторжения — вообще не вопрос. Хоть из золота делай. А пробные партии пенициллина у нас уже есть — любое занесенное заражение (все-таки полной стерильности никаким кипячением достичь не получится) — подавим и задавим.

Пока я думал, как мы будем получать доступ к средостению его императорского высочества наследника цесаревича, рука моя жила своей жизнью и нарисовала хреновину, в которой я узнал что-то похожее на ушиватель корня легкого. Не навороченный, а тот, который в пятидесятые придумали наши, а потом всему миру продавали предприимчивые американцы. За патент штатники заплатили чин чином, во всех публикациях писали, что это изделие для хирургии покруче спутника, но баблишко рубили себе в карман.

Ничего выдающегося в этом аппарате нет — он прост, как и всё гениальное. Степлер как есть. Придумать, из чего скобки делать — и нате. Осталось найти механикуса, который по моим каракулям поймет, что это такое. А скрепки из нейзильбера делать, сплава этого — как мусора, купить не проблема.

Так, что у нас дальше? Да искусственный пневмоторакс, который я вспоминал. К этому варианту мы перейдем, если залезть внутрь нам не дадут. Да, не очень избирательно, схлопнем всё легкое, а не кусочек, зато как просто — дырку сделал, и радуйся, одышка ведь не у тебя, а у пациента. Впрочем, там можно и дозированно делать, не доводя дело до цугундера. Профессор Рёнтген, вам в последнее время часто икается? А должно бы. Говорят, в Вюрцбурге очень хорошие вина делают. Надеюсь, скоро попробуем.

Мои размышления прервал стук в дверь купе.

— Открыто! — я убрал зарисовки в папку, завязал тесемки.

Внутрь заглянул мой тезка — Евгений Александрович Тубин. Тот самый бывший городовой, которого Жиган подозревал в шпионаже. Для себя я его окрестил «засланный казачок».

— Разрешите-с? — Тубин зашел бочком, пригладил густую черную шевелюру на голове, пошевелил роскошными, подкрученными усами. Бакенбарды у нового «товарища» Жигана тоже были на загляденье — генералы позавидуют.

— Проходите. Коньячку? — я достал из походного несессера серебряную рюмку, поставил ее на столик.

— С большим удовольствием!

Тубин пил коньяк правильно — не «махая», а по чуть-чуть, смакуя. Явно человек в теме. И рюмку осторожно держит, двумя пальцами, не в горсти прячет. Он точно городовым служил?

Сразу к серьезному разговору не приступили. Обсудили погоду, виды на урожай. Он ожидался в России хорошим, голодать крестьяне не будут. Потом безопасник выложим на столик пару документов, в которых был описан план так сказать оперативных мероприятий сопровождения открытия клиники по лечению сифилиса в Питере. И там было много чего правильного. Визит к генерал-губернатору и начальнику сыскной полиции с целью заручиться поддержкой, анкетная проверка персонала, своя агентура среди сотрудников, пропускной режим. Последнее еще месяц назад начал внедрять я в Москве — Тубин оценил и развил.

— Мыслю, что будет много желающих узнать ваш метод лечения. Это же какие огромные деньги!

Я прочитал о способах защиты помещений. Решетки на окнах, двойные двери с несколькими замками. Конечно, вооруженные сторожа. Которых Тубин планировал вызвать из московских подстанций.

— У нас люди уже проверенные, пущай поработают месяцок, пока я найду в столице надежных.

— Это дело, — согласился я. — Главное, продержаться хотя бы полгода и сохранить секрет лекарства. А там… все равно станет известно, шила в мешка не утаишь. Но основные деньги мы уже заработаем — будет на что развивать сеть клиник по Европе.

— Даже такие планы? — удивился Тубин.

— Наполеоновские — покивал я.

* * *

«В Петербурге мы сойдемся снова, словно солнце мы похоронили в нем». Вот же зараза — строчки прилипли и никак не хотят отставать. Хороший способ — произнести надоедливый стишок вслух, но я не помню продолжение. Что-то про черный бархат советской ночи и заводную куклу офицера. Лучше потерпеть, сейчас выгрузимся на перрон, поедем, сниму номер в пристойной гостинице, за неизбежной кутерьмой Осип Эмильевич забудется. А пока — утренний железнодорожный чай с лимоном из гладкого стакана в монументальном подстаканнике с узором из прорезных листочков, и ленивый присмотр за собирающим вещи Кузьмой.

Почему в гостиницу, а не в гости к Романовскому? Ведь приглашал, но я как вспомню этот дурдом на колесах из троих мелких непосед, так сразу хочется, чтобы в ванну, и чашечку кофе, и при этом желательно делать это в тишине. А если чашка кофе, да на балконе номера с видом на Неву? Тут и думать даже не о чем!

Сунул руку в карман и наткнулся на визитницу. Я ведь и с купцами встретиться успел, которые попечительский совет. Заверил их в непреклонности курса, доложил, куда деньги деваются, и как к нам генерал-губернатор относится. Так что платите членские взносы, и будут вам почетные гражданства, нашейные медали, и преференции от власть имущих. Даже если ничего не делать, то жизни Великому князю еще десять лет отмеряно. А если всяких Каляевых от нехороших поползновений отвратить, то и того больше. А отвратить как-то придется. С московскими Романовыми я теперь ой как прочно повязан!

Дмитрий Леонидович встречал лично. Я из окна купе увидел, как он быстро вышел из клубов пара у тормозящего паровоза. Оставил Кузьму с чемоданами, а сам как белый человек пошел на выход с пустыми руками. Вот поэтому я не буду изобретать тележку с колесиками — нечего отбивать кусок хлеба у носильщиков. Раз до такой простой вещи не додумались до сих пор, значит, еще не время.

Романовский прямо засветился от радости, узрев меня. Тяжела, видать, шапка Мономаха. И здание найди, и подбор персонала начни, да и бумаги оформи. В то время как совладелец винишком на югах балуется. Зато у меня денежки. На авансовый платеж, да и так, по мелочи, чтобы соответствовать.

— Поехали, — схватив под руку, потащил он меня к стоянке извозчиков, едва мы поздоровались и я убедился, что Кузьма ничего не забыл в вагоне.

— Куда?

— К нам, я же писал!

— Не хочу стеснять. Твои же приехали?

— Да.

— Ну вот, представь — малолетние баламуты и так по стенам бегают, а тут еще и я мешаться начну. Давай лучше в гостиницу. Чтобы с телефоном, и попристойнее.

— Даже не знаю, — Дмитрий Леонидович задумался. — Слышал, в «Англии» очень хорошо, но и просят там… Или может, не такую дорогую?

— Нет уж, желаю нежиться в роскоши, — улыбнулся я.

Кузьма с Тубиным ехали в пролетке попроще за нами, а я просто занимался тем же, что и все туристы — глазел по сторонам. Вот приживусь немного, начну взирать на окрестности с равнодушием, не замечая красот вокруг нас. Разговоров никаких не вели — так, про погоду и поездку на воды, сравнивая наши впечатления.

Поначалу я на название и внимания никакого не обратил: у нас любой клоповник если не «Париж», то «Берлин», на худой конец — «Варшавская». И только когда извозчик повернул на Исаакиевскую площадь и остановился у входа, я внутренне ахнул. Это же «Англетер»! Вот так символ!

Роскошь сразу же бросилась в глаза. И швейцар здесь выглядел не меньше чем вице-адмирал флота, и мундир у хлопчика, который моментально выскочил за моими чемоданами, явно не в лавке готового платья приобретен был, а подогнан по фигуре. За стойкой восседал молодой человек, который на парикмахера, наверное, больше тратил, чем я. И на лице не дешевая услужливость, а достойное джентльмена желание помочь.

Сразу начали интересоваться, какой вид из окна предпочитаю, да надолго ли. Короче, прием оказали, в стиле хорошей пятизвездной гостиницы. Приветственный бокал разве что не принесли.

— А номер пятый свободен? — вдруг брякнул я совершенно спонтанно.

— Очень хорошее расположение. Извольте, во второй этаж, — показал на лестницу портье. — Вас проводят.

На английский манер — белл-бой. А по-русски как? Носильщик? Или багажист? Короче, вот этот парень на пару с Кузьмой притащил чемоданы к двери, и распахнул ее передо мной.

— Добро пожаловать!

И начал процедуру ожидания копеечки — распахивать и закрывать двери, шкафы, демонстрировать наличие воды в нужных трубах, и прочее. Я прервал экскурсию полтинником и сел в кресло напротив Дмитрия Леонидовича.

— Не против, если я тоже сюда на время перееду? — улыбнулся он. — Всю жизнь мечтал пожить во дворце.