Помоги проекту - поделись книгой:
— Это сколько ж уборки тут? — подал голос с другой стороны баррикады Кузьма. — Пыль протирать замучаешься с этих финтифлюшек.
Впрочем, в комнате для прислуги, куда заселялся мой слуга, обстановка была существенно скромнее. Да и безопасника поселили не в люкс.
— Это ненадолго, — успокоил я компаньона. — Надо искать место для постоянного жилища.
— Можно занять один из флигелей в нашем здании.
— Посмотрим, что там. В конце концов, мы еще сделку не завершили. Давай так — пообедаем, потом займемся делами.
— Обед у нас! — сообщил Романовский. — Лида там затеяла что-то грандиозное!
— Тогда дела, возможно, придется сдвинуть на завтра, — улыбнулся я.
Я подошел к окну, вгляделся в непривычную синь питерского неба. Никакого тебе дождя, привычных серых облаков…
Листья уже начали желтеть, на улице извозчики подбирали за лошадками конские яблоки. А ведь в этом самом номере Есенин умер! На автомате произнес:
И тут же само собой из меня полилось:
Оглянулся. Увидел ошалевшие глаза Романовского, да и Кузьма рот открыл.
— Это ваши стихи?! — спросил Дмитрий Леонидович, вытаскивая записную книжку, карандаш. Ой, ой… опять на бабочку наступил. И ведь не схватишь Романовского за руку — тот очень быстро записывал стихотворение.
— В молодости баловался.
— Как пронзительно! Про Родину, про крестьянский быт… Вы же из тамбовской губернии?
— Оттуда.
— Можно я зачитаю стих гостям на ужине? Это же как сказано! «Не надо рая…».
В этом месте я как раз «пронзительно» и понял. Нет, не уеду, не сбегу. Буду с моей Родиной вместе во всех ее бедах.
— Почему бы и нет? — пожал плечами я. — Только не надо меня вызывать на поклоны, хорошо? Анонимно.
Романовский в сомнениях покивал.
Хороший обед. Не потому что обильный и с кучей перемен блюд, а потому что домашний. Атмосфера добрая. Вот это ценно, а не разносолы. Повезло моему компаньону с женой. Лидия Михайловна просто будто создана быть рядом со своим мужем.
Присутствовал и начальник Романовского, директор Императорского клинического института Великой княгини Елены Павловны. Заодно и мой старый знакомый — Николай Васильевич Склифосовский. А еще парочка врачей, которых явно позвали на меня поглазеть — никакой другой причины их появления я не уловил. Я и фамилии их не стал запоминать, чтобы память всяким мусором не грузить. Поулыбался, произнес стандартное «Рад знакомству» — вот и всё общение.
— Большое дело вы затеяли, — начал Николай Васильевич тост как старший по возрасту и званию. — Хочу пожелать вам только удачи. Но если вы, Евгений Александрович, надумаете сманить у меня лучшего микробиолога, то не посмотрю на ваши заслуги!
— Рекомендую запомнить эти слова и процитировать, когда пойдешь к Николаю Васильевичу просить прибавки к жалованию, — сказал я своему компаньону.
Потом уже, во время перерыва, я спросил Склифосовского про Манассеина. Время уже подошло, можно и ко второму этапу приступить. Вернее, нужно.
— Я осматривал Николая Авксентьевича недавно. Чувствует он себя… неплохо, с учетом его положения. Поправился немного. Когда вы будете готовы?
— Ну завтра точно нет, сами понимаете, хлопот много будет. Давайте проведем консилиум… через три дня. Вам удобно?
— Найдем время. Я возлагаю большие надежды на операцию, — тихо втолковывал мне Николай Васильевич. — Хоть Манассеин вроде и вышел в отставку, но связи никуда не делись. Для вашей же пользы будет хорошо проведенное вмешательство. Потому что завистников у вас сейчас появится…
Когда мы перебрались после обеда в курительную комнату, Романовский зачитал стих. Разумеется, он вызвал фурор, слушатели слова переписали, даже Склифософский. Все хотели знать имя автора, но Дмитрий Леонидович держался. А после того, как его начальник попрощался и отбыл — я понял смысл присутствия двух оставшихся врачей. Их Романовский «сватал» нам в клинику. Но брать на себя ответственность за раскрытие секрета лечения сифилиса не хотел — предоставил эту честь мне. И правильно.
Оба врача — выпускники Санкт-Петербургского университета, оба начинали у Склифосовского терапевтами. Они даже похожи друг на друга — низенькие, рано облысевшие. Баранов носил усы и бороду, Бекетов был гладко выбрит, даже благоухал каким-то импортным парфюмом. Я для себя их назвал «Два Бэ».
Ничего, поводов тесно познакомиться будет предостаточно. Пора демонстрировать кнуты и пряники. Речь я произнес коротко, как на митинге, рублеными короткими фразами.
— Господа, раз Дмитрий Леонидович за вас ручается, у меня повода не доверять вам нет. В любом случае вы, как и все сотрудники нашей больницы, подпишете договор о неразглашении с очень серьезными штрафными санкциями. С другой стороны, и жалованье у вас будет всем на зависть. И участие в большом деле, как вишенка на торте. С вашими обязанностями я вас познакомлю. Учебные занятия будут проведены. О времени их начала мы вам сообщим.
Глава 13
СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ.
Послѣдовало Высочайшее соизволенiе на созывъ въ январе 1896 года съ 15-го по 22-е число включительно въ С. Петербургѣ всероссiйскаго съѣзда для обсужденiя мѣръ борьбы съ сифилисомъ. Извѣстно, какие широкiе размѣры приняла у насъ эта дурная болѣзнь, в особенности среди сельскаго населенiя, для котораго большею частью недоступно правильное лѣченiе. Понятна поэтому вся важность предстоящаго съѣзда.
СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ.
Докторъ Романовскiй изъ петербургскаго отдѣленiя «Русскаго Медика» сдѣлалъ сенсацiонное открытiе, позволяющее опредѣлять наличiе возбудителя сифилиса у человѣка по исследованiю его крови.
Хороший дом, этот номер седьмой по улице Моховой. Большой и светлый. Четыре этажа с фасада, во дворе два флигеля. Вот сразу смог представить здесь больницу. Повесим вывеску новой компании «Российский медик» — и всё тут же должно образоваться. Моховая улица широкая, рядом Нева, Летний сад…
Показывал это всё добро поверенный, пан Макович. То ли он так и не избавился от варшавского прононса, то ли пытается добыть себе очков влияния иностранным акцентом — не знаю. Мне неинтересно, мы его не нанимали. Саму владелицу, теперь уже почти бывшую, княгиню Веру Федоровну Оболенскую, я и не видел даже. Наверное, до такой мелочи она решила не снисходить. Или ее и вовсе в Петербурге не было. Гордый поляк не сообщил.
От нас выступал простой выкрест, Михаил Семенович Бритвич, широкоплечий шатен лет сорока. И говорил он по-русски в стиле дикторов отечественного радио, так, что любые слова начинали звучать монументально и весомо.
Специалисты в области строительства дали свое заключение заранее, скрепив акт осмотра страниц на десять аж пятью подписями. Резюме: сносу такому замечательному зданию не видно в уходящих вдаль веках, косметический ремонт требуется незначительный в помещениях по списку.
На третьем, господском этаже, с самыми большими окнами и самыми высокими потолками, свободных квартир было две. Номера семь и девять. Конечно же, я выбрал седьмой. Из него вид получше. Хоть и понимаю, что новизна скоро приестся, и я буду взирать на красоты за окном с равнодушием, но поделать ничего не мог. И номер счастливый, как без этого.
Квартиры четыре и пять занимает контр-адмирал Степан Осипович Макаров. Сейчас он где-то в морях-океанах, поэтому со знаменитостью познакомиться не получилось. Надеюсь, пока. Ибо о чем поговорить с командующим флотом в русско-японской войне, у меня есть. Может не напрямую, но намеками точно. Как говорится, что такое удача, и с чем ее едят.
Но само здание я осматривал на ходу. Меня же интересовали два больших флигеля во дворе. Именно там Романовский предлагал сделать стационар. А уж если дело пойдет и понадобятся новые площади, то у нас будет время переоборудовать первый этаж, или даже второй, основного здания. К тому же, там и от чужих глаз подальше, и с охраной попроще.
— Что же, господа, мы готовы, — сообщил я всем, пошушукавшись в сторонке с Дмитрием Леонидовичем.
И десять минут спустя здание в центре столицы Российской империи стало практически моим.
На сцене появились новые действующие лица — заместитель по хозяйственной части Николай Дмитриевич Баркарь, отставной каптенармус лет сорока, и старшина строительной артели Ринат Гайдулин. А что время тянуть? Работать надо начинать, а у нас еще конь не валялся.
Хотелки я до исполнителей довел, сроки готовности через десять дней услышал. Там особо много и делать не надо. Директора нашел Романовский, рекомендации предъявил самые лучшие. Вот пусть с ним Тубин занимается и доводит, что у нас воровать не надо, а лучше получать хорошее жалование долго и постоянно.
Телефон имелся в моей новой квартире, и он работал. Так что я поднялся, и телефонировал по номеру, который значился на визитке, скромной и лаконичной.
— Здравствуйте. Профессор Баталов вас беспокоит. Думаю, через две недели начинаем работу. Пока можете найти меня в гостинице «Англия», номер пять. Телефон — тысяча ровно.
Наши партнеры из высших сфер дали жару в области пиару. Я бы так не смог, даже зная куда заходить и сколько заносить. А так — позвонил по указанному номеру, сообщил о готовности — и понеслось. Я благополучно остался в тени, подставив под огонь партнера. Романовскому придется торговать лицом не очень много, и без него разберутся, специалистов, я думаю, хватает. Короче, Дмитрий Леонидович сполна познает бремя славы.
А пока окончательно набираем медицинских сестер, санитаров, и прочий люд. Нам, конечно, только кастинги проводить, а технический персонал пусть директор нанимает.
Я же лучше по медицине. Административная работа мне, как и любому нормальному врачу, очень не нравится. Вот операцию произвести могу. Перевязку сделать — запросто. А как начинаешь читать эти ужасные официальные письма, да еще и отвечаешь на них — сразу чувствуешь, что время потрачено напрасно. Как вспомнишь «Русский медик», особенно поначалу, так сразу хочется выдать большой петровский загиб, специальное издание для медиков, исправленное и дополненное.
Консилиум вместе со Склифосовским мы провели, как и договаривались. Манассеина привезли из дома, уложили на стол в смотровой, и мы приступили. Кроме нас двоих присутствовали еще пятеро статистов, не проронивших ни слова за все время. Хотя нет, поздоровались, когда вошли.
Температура в норме, давление, пульс, дыхание — никаких нареканий. Состояние после первого этапа гемиколэктомии удовлетворительное. Кожа вокруг выведенного на переднюю брюшную стенку просвета толстого кишечника слегка мацерирована, чуточку воспалена, но это и понятно — ситуация к этому неизменно ведет. Вес больной набрал, четыре килограмма, что не может не радовать.
— Ну что, Николай Авксентьевич, готовы? — спросил я в конце осмотра.
— Хоть сейчас! — с энтузиазмом воскликнул Манассеин. — Надоело уже, словами не передать. Хочется, знаете ли, чтобы естественным путем…
Верю, что хочется. Больные с почечной недостаточностью, которые только диализом спасались, после пересадки почек в один голос заявляли, что самое большое счастье для них — нормально пописать.
Саму операцию, если не помнить, что первая в мире, и вспоминать нечего. Без сюрпризов, как я люблю. Провели ревизию лимфоузлов, и я уступил место главного Склифосовскому. Уж кишечным швом он не хуже моего владеет. Ну и хозяин, ему карты в руки. Пусть будет операция по Баталову-Склифосовскому, да хоть и вовсе без меня. Не претендую.
Но когда на разборе полетов сказал об этом Николаю Васильевичу, тот, обычно спокойный и чуть флегматичный, даже вспылил.
— Как вы могли подумать о таком?! — начал он отчитывать меня. — Вы — единственный автор! И я горжусь, что принял в этом участие! Помяните мои слова, я завтра же табличку закажу, что великий хирург Баталов здесь первый в мире провел двухэтапную гемиколэктомию! Чтобы помнили! Сам у двери в операционную прикреплю и буду протирать каждый день!
— Я согласен, только давайте без слова «великий», я вас прошу, — решил я перевести это в шутку.
Склифосовский раскраснелся, явно давление поднялось, как бы не случилось чего. А то будет мне памятная табличка… в другом месте где-нибудь. И натирать придется тоже самому.
На этом наш разговор за «рюмкой чая» не закончился.
— Я имел длинную беседу с Вельяминовым, — Склифософский подлил мне коньяку. — Помните тему солдатских аптечек?
— Как же, как же, — покивал я. — Мы еще обсуждали обучение санинструкторов в ротах.
— Так вот, Николай Александрович лично участвовал в маневрах гвардии, как военный врач. Правда, это еще при Александре Третьем было. Сейчас он от дел отошел, но, как говорится, руку на пульсе армейский медицины держит. Готов в скором будущем устроить общую встречу с питерскими военными медиками.
— Сейчас никак — сами понимаете, открытие больницы, а потом я уже буду в Германии — все, что мне оставалось — это развести руками. — Николай Васильевич! Может быть, вы сами? Там же ничего сложного. Жгуты, перевязка, таблетки с активированным углем, как правильно эвакуировать с поля боя. Курсы по обучению. За день можно натаскать.
— А как же ваш аппарат по измерению давления, стрептоцид? Военных медиков тоже надо учить.
— Так пусть Вельяминов и займется. Наверняка свое околоармейское прошлое еще не забыл.
Склифосовский внимательно на меня посмотрел, покивал.
— Николай Васильевич, там от Сеченова сотрудник ждет, — доложил секретарь.
Молодец, почти как Должиков у меня — ни стука, ни воплей, тихо зашел и сказал. Чтобы если что, так же бесшумно удалиться и не мешать процессу. Но тут счел возможным.
— Так зовите, — велел Склифосовский.
О, а я его знаю. Это же тот мордатенький физиолог, пытающийся быть похожим на писателя Чехова. Я ему еще про четвертую группу крови объяснял, по-похмельному прямолинейно и грубовато. Как его зовут хоть? Нечего мозг напрягать, сейчас сам представится.
— Здравствуйте, Ваше превосходительство, — и он отвесил поклон на положенный угол сорок пять градусов.
Прогиб засчитан. Впрочем, это я весь такой фрондер, к тайному советнику, чину третьего класса, запросто, по имени-отчеству. Хорошо, на брудершафт еще ни разу выпить не предложил, наглости не хватило. Так что всё правильно — к незнакомому генералу лучше с соблюдением всех ритуалов.
— Слушаю вас, — сухо ответил Николай Васильевич.
И ведь ни грамма не смутился, что у нас тут на столе графинчик стоит, и в воздухе коньяком попахивает немного. Посетителю до того дела быть не должно. Говори, зачем пришел, и всё.
— Его превосходительство Иван Михайлович Сеченов согласно предварительной договоренности передает сыворотки для определения групповой принадлежности крови.
Ага, мой собеседник сразу стойку сделал. Все причастные понимают, что это такое. Новый век наступает, что там век… эпоха! Вещь, о которой будут говорить «это было до». Хрен с ним, что нет еще службы переливания, не разработаны условия хранения и протоколы гемотрансфузии. Стоит начать — и всё это появится чуть ли не мгновенно.
— Показывайте, — коротко и нетерпеливо приказал Николай Васильевич. Аж борода вперед подалась.
Не, пойди парень в сетевой маркетинг, прогорел бы. Теряется, мямлит что-то. Пока рассказал про сыворотку, можно было забыть, с чего начинать.
— Позвольте? — оттеснил я коллегу в сторону. — Дело простое, и одновременно сложное. Давайте пригласим лаборанта, чтобы два раза не вставать, и я объясню всё как для студентов.
Через пару минут все собрались, включая лаборанта, вооруженного пробирками и прочим добром. Даже секретарь встал чуть в сторонке, но так, чтобы видно было.
— В первую очередь нам понадобится тарелка, — поднял я привезенное сеченовским ассистентом блюдце. — Подойдет любая чистая с белым дном. Делится на четыре зоны, это понятно. Капаем сюда сыворотку, каждую в свой сегмент. Лучше чтобы каждая свой цвет имела, чтобы не перепутать. Так, сюда сыворотка, а на периферии — кровь…
— Чью кровь? — спросил Склифосовский.
— Испытуемого. Хотите, вашу?
Что ж я, совсем головой не думаю? Понятное дело, отсутствие крови я с самого начала просёк, но тут и подвел очень удачно, чтобы хозяину кабинета первенство в этом деле отдать.
Минут через пятнадцать выяснилось, что у Склифосовского третья группа, у меня — вторая, а у нарочного с секретарем — первая. Лаборант решил судьбу испытать в другой раз — не тайный же советник у него кровь брать будет. И даже не экстраординарный профессор.
— Господа! Эпохальное открытие! — Николай Васильевич разумеется, возбудился. Усы и борода вздыбились, глаза засверкали. Склифосовский потянул нас на первый этаж в клинику, забегали ординаторы. А чего они забегали? Все оттого, что кому-то пришла в голову замечательная идея — опробовать переливание крови. Не завтра, не на следующей неделе. А вот прямо сейчас!
Голос разума, тщетно пытавшийся противостоять начальственному энтузиазму, услышан не был. Плевать, что процедура не отработана и надо еще многое прояснить. Нашли бледного, пырнутого ножом бедолагу в мужском отделении. Только-только с операции. Взяли согласие. Ординаторы быстро сделали анализ крови. И вот пожалуйте, вторая группа!
— Сам! Господа, даже не возражайте.
— У вас в крови алкоголь, — снова воззвал я к разуму Николая Васильевича, и это вдруг подействовало. Склифосовский смутился, попросил протестироваться лаборантов. У одного оказалась тоже вторая, пришлось подчиненному доктора давать согласие занять соседнее кресло.
Честно сказать, у меня екало внутри. А ну как заразим пырнутого чем? Опросили лаборанта — молодого парня из Рязани — осмотрели его. Вроде чист.
Перекрестились, воткнули иглы. Потекла кровушка!
Манассеин выздоравливал. Первые двое суток наблюдался небольшой жар, как сейчас говорят. В мое время это называли субфебрильной температурой. Ожидаемо — вмешательство всё же серьезное. Но швы заживали первичным натяжением, отделяемое серозное. Кишечник в работу включился, газы отходили. Стула еще не было — с чего ему взяться, с бульончика с сухариком? Но я ходил на перевязки каждый день, и не доверял это дело больше никому. Решил довести всё до конца.
Николай Авксентьевич заговорил на третий день. Он и раньше не молчал, на вопросы давал четкие ответы. Но были они просты и большей частью односложны. Возможно, спроси я что-то про юриспруденцию, то получил ответ специалиста, всё-таки тот целым министром в этой области был. Но где я, и где законотворчество? И я его не торопил. Мало ли кто чего ждет от своего пациента в качестве благодарности? Я вот привык заранее ничего не оговаривать и надежды не возлагать. Делай свое дело хорошо, а дальше видно будет.
— Спасибо, — сказал он на третий день, так же как и в предыдущие, но вдруг схватил меня за руку. Слабенько, я бы в любой момент освободился легким движением, но не стал. — Вы, Евгений Александрович, спаситель мой. И я это помнить буду до конца. Пожить дали… Я не забуду! Поверьте, Манассеины умеют быть благодарными.
Поделиться книгой: