Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы не обижать его, Маквей согласился и один из них выудил, но Анри и Жюли лишь выразили свою благодарность вежливым жестом отрицания.
Армандо Куэнто сунул в банку руку, набрал целую горсть и отправил в рот. Впрочем, это не помешало ему продолжать разговор, правда уже едва слышно.
– Прошу прощения, я очень проголодался. Всегда этот перец только и ел. Уж очень он мне нравится. Когда-то я решил больше не заморачиваться с тем, чего не люблю, и поскольку предпочитаю именно его, то исключительно им теперь и питаюсь. При этом есть его надо много, иначе голод не утолить.
Маквей бросил на Анри победоносный взгляд и сквозь зубы процедил:
– Интересненько…
Он уже открыл было рот и вытянул вверх палец, дабы изложить свою теорию «в мире есть все, даже самое невероятное», но в этот момент его прервал собачий лай.
Четыре головы повернулись в американскую сторону. По направлению к ним шагал пограничник, с трудом удерживая на поводке огромного сторожевого пса. Анри с Армандо скрючились за откосом, в то время как Маквей с Жюли, как полагается, двинулись к нему навстречу. Вместо Фенимора она сама заговорила со стражем на английском, показала их документы и объяснила, что они намереваются перейти на мексиканскую сторону. Свободной рукой собеседник для проформы показал им на контрольно-пропускной пункт, но при этом даже не подумал скрывать безразличия к паре французов, покидавших его территорию. Потом повернулся и послал их к дьяволу. «Come on, Дьявол!» Так звали его собаку, которая рвалась продолжить поиски, навострив морду на знакомый нам откос. Но вот хозяин резко дернул за поводок, и она потрусила за ним, отказавшись от охоты.
Жюли и Маквей пару минут подождали, дабы не производить впечатления беглецов, после чего направились к Армандо и Анри. Куэнто уже исчез – во время проверки молча пожал Анри руку, скатился по склону вниз и рванул вдоль границы, все так же выискивая в пограничном кордоне окно.
Анри поднялся на ноги. Когда их троица наконец собралась уходить, в свете фонаря на сторожевой вышке их взорам предстал уже знакомый пограничник и его Дьявол, рвущийся в сторону какого-то человека в шляпе.
– Боже правый! Это же габардиновый плащ! – взволновался Анри.
Под собачий лай они кубарем скатились по склону. Человек в габардиновом плаще преследовал их по пятам.
Из них никто ни разу не повернулся, даже Жюли, которой уже довелось слышать об этом неотвязном полицейском. До их слуха донесся топот погони – где-то совсем недалеко. Но они уже были на границе. Маквей оттянул на себя оторванный кусок рабицы, в образовавшийся проем нырнула сначала Жюли, а за ней и Анри. Потом они вскочили на ноги и расширили проем, благодаря чему в него кое-как протиснулся и Фенимор. Анри увидел, что пограничник застыл как вкопанный – они уже были не в его юрисдикции. Но он даже не думал останавливаться. Придерживая одной рукой шляпу, другой он размашисто подавал Анри какие-то знаки и вопил:
– Месье Рей! Подождите!
Ну не смешно ли: полгода бегать и вот теперь решить по-хорошему сдаться. Собрав все силы, Фенимор вернул на место оторванный кусок рабицы и так его загнул, что почти полностью закрыл проем в ограде. Они рванули прочь. Обернувшись на бегу, Анри увидел, что человек в габардиновом плаще надрывается из последних сил, но совершенно напрасно. Перебраться на мексиканскую сторону тому так и не удалось. Маквей и Жюли мчались в Мексику, он сам – к Францу Мюллеру. Его пальцы вновь нащупали и чуть сжали в кармане коробочку, словно желая возродить в душе надежду.
Анри вымотался точно так же, как старая оранжевая малолитражка, которую Фенимор выторговал на последние доллары. Да еще и эта удушливая жара. У него все это уже в печенках сидело, и гонка без конца и без края стала его утомлять. Но для него это может оказаться финишной прямой. В фигуральном смысле этого слова, потому как на дороге было столько поворотов, что от них кружилась голова. Они вот уже два дня катили на юг, повторяя на каждой новой границе один и тот же ритуал: Анри скрючивался внизу у заднего сиденья, а Жюли набрасывала на него накидку, чтобы избавить от необходимости предъявлять паспорт, которого у него не было и в помине.
По словам Маквея, старавшегося поднять их боевой дух, подобное уныние считалось классикой у авантюристов, которым до цели оставалось всего ничего. Последние шаги всегда даются труднее всего. Франц Мюллер был уже совсем рядом; Анри покажет ему запонки, тот обнимет его, прижмет к груди, предоставит кров и закажет в церкви мессу.
– Да-да, – соглашался беглец.
За грязным стеклом драндулета не было ничего знакомого. Он ничего не узнавал. Пейзаж никак не соответствовал его представлениям о Южной Америке, но при этом явно обладал карикатурными свойствами. Он бы многое отдал, чтобы увидеть хотя бы супермаркет «Интер U». Неважно что, лишь бы знакомое. Да что там говорить, даже и Гвендолину. Ему хотелось вернуться к истокам, чтобы больше не шастать по заграницам.
Начиная с Никарагуа, Анри то и дело забывался тоскливым сном и просыпался, только чтобы вместе с Маквеем и Жюли пожевать на обочине дороги сэндвич после того, как они в очередной раз заливали полный бак бензина. Все остальное время он представлял собой жалкое зрелище и без конца возвращался мысленно к вине за совершенный проступок, прильнув щекой к убогому сиденью драндулета. Это было то же самое, что кормить икрой свинью. Панамский канал Анри миновал, даже не удостоив его взглядом, а когда мимо проплывали пейзажи Колумбии, Перу и Чили, даже ни разу не открыл широко глаз.
Одиннадцать тысяч километров они преодолели за три недели. Так или иначе, но после аргентинской границы Анри даже сел за руль и вернул немного былого энтузиазма, в немалой степени благодаря Жюли, которая предложила ему новый стимул к жизни, представив их путешествие в свете фундаментального опыта, обогащающего внутренний мир. Он в ответ одобрительно хмыкнул и, хотя до конца она его не убедила, в его душе все же поселилась надежда на то, что, укрывшись от жизненных невзгод, ему все же удастся воспользоваться нынешней поездкой и посмотреть здешние края примерно в том же настроении, что и у его подруги.
Днем Жюли в дороге включала радио и горланила песни, не попадая в ноты. Маквей устраивался на заднем сиденье, витийствовал и вытирал лоб.
Анри то и дело спрашивал себя, что заставляло эту парочку составлять ему компанию и помогать. Последние два часа пути он выражал им свою признательность, все больше волнуясь по мере того, как их путешествие подходило к концу.
В Каши – живописную деревню размером с Бельпра, но возвышавшуюся на высоте двух тысяч метров над долиной Кальчаки – они приехали в обед, не раз покрутив карту и так и этак, чтобы сориентироваться на местности. Вдали нерушимым бастионом возвышались вытянутые в длину горные хребты Прекордильер с зубчатыми гребнями.
Припарковав колымагу перед гостиницей с рестораном с белеными стенами, трое друзей, перед тем как приступать к расследованию, решили немного подкрепиться.
А когда вошли, очаровательный хозяин по имени Эрнесто Эральдо предложил им круглый столик. За соседним, слишком большим для него одного, молча обедал пожилой господин, положив на него шляпу. В глубине громко переговаривались итальянские туристы, наверняка семья.
Они грузно опустились на стулья, Анри откинул назад голову и для виду спросил:
– Ну и как мы будем искать Франца Мюллера?
– Да спросим кого-нибудь, друг мой, и дело с концом! – ответил Маквей. – Первые четверо собеседников, не зная, с кем имеют дело, будут поглядывать на нас с недоверием, а вот пятому это имя что-то да скажет, и он отправит нас к шестому, который укажет на седьмого, а тот уже приведет нас прямиком к Францу Мюллеру. Вот так.
Анри чуть улыбнулся без малейшего намека на насмешку: милое сумасшествие Фенимора Маквея явно было ему по душе.
– Давайте приступим, а то хозяин ждет заказ. Пообедаем, а потом устроим этому брюхастику настоящий допрос. Надеюсь, вы не против?
После четырех эмпанад, бутылки вина и пары кофе на каждого, Анри прочистил горло и нерешительно пустил в ход те несколько слов, которые выучил за время их путешествия:
–
Хозяин заведения поднял брови, ожидая, когда Анри доведет фразу до конца.
–
Прошла секунда.
–
Эрнесто Эральдо воодушевился, его лицо расплылось в широкой, счастливой улыбке. Однако из нашей троицы никто в упор не понимал ни одного его слова, кроме, конечно же, звучных
Жюли встала, подошла к столику итальянцев и вскоре вернулась с матерью семейства.
– Я знаю итальянский, а эта дама говорит на испанском. Сейчас все решим.
Хозяин гостиницы повторил свой рассказ Ирме Галавотти (ее звали так), на этот раз уже гораздо спокойнее, а та перевела его на итальянский для Жюли.
Анри с Маквеем ловили каждое движение губ, слышали звуки и кивали, будто кто-то обращался непосредственно к ним, но ничегошеньки не понимали. По внутренним часам Анри время растянулось на целую вечность. Наконец, Жюли сказала Ирме
Жюли села, взяла Анри за руку и посмотрела на Маквея. Хороших новостей ее вид не предвещал. Сделав глубокий вдох, она сказала:
– Франца Мюллера хозяин гостиницы знал. Они дружили. Когда-то. Потом он уехал. Двадцать лет назад. В Мексику.
В этот момент на черепушку Анри обрушились и Прекордильеры, и сами Кордильеры, и окрестные горные цепи, и низко нависшее, синее небо, и церковные колокола. Под ногами закачались Аргентина, обе Америки, Атлантический океан, а вместе с ними и весь остальной мир.
– А куда именно, известно? – спросил Маквей, словно стараясь возродить в душе друга надежду.
Вновь позвали Ирму, которая заинтригованно подошла к их столику, и опять устроили Эрнесто допрос.
Хозяин гостиницы называл себя другом Франца Мюллера, потому что в его понимании верность дружбе сохранялась на всю жизнь. Тем не менее с конца 1970-х годов он больше ни разу его не видел и не получал от него вестей. Но при этом клялся, что, если Франц этим же вечером явится к нему без гроша в кармане, попросит крышу и кров, он без промедления предоставит их ему как брату. В сложившихся обстоятельствах сей прекрасный порыв не произвел на Жюли, Маквея и Анри должного впечатления, но вот следующие его слова содержали в себе некоторые сведения, позволяющие возобновить поиск. На несколько мгновений Эрнесто Эральдо скрылся за барной стойкой и вернулся со старой, пожелтевшей фотографией в руках. На ней на фоне большой виллы, окруженной высокими стенами, стоял Франц Мюллер. Когда хозяин перевернул снимок, на обратной стороне оказалось написано несколько слов:
«Мне улыбнулась фортуна, приглашаю тебя к себе, здесь ты будешь как дома». Эрнесто пустился в пространные объяснения, рассказывая, почему так к нему и не съездил: работа, усталость, деньги. Но Жюли его перебила – им требовался адрес. Хозяин гостиницы скривил в гримасе лицо, немного досадуя, что никто не желает выслушать его собственную историю, потом ткнул пальцем в надпись в правом верхнем углу. Это и был адрес Франца Мюллера. Отдавать фото, единственное воспоминание о друге, он, вполне естественно, отказался, а адрес записал на бумажной салфетке, которую и протянул им.
Решив заночевать в том же отеле, они весь вечер слушали рассказ Эрнесто Эральдо о жизни Франца Мюллера – в том виде, в каком он сам его от него когда-то услышал.
Расставшись с Жаном Реем, тот пешком отправился в Швейцарию. Но, сам того не желая, свернул в сторону и оказался в Бельгии. Стащил с бельевой веревки одежду, дабы избавиться от мундира, а чтобы не выдавать акцент, прикинулся немым. Пять суток ночевал в сараях, попадавшихся по дороге, затем остановился в скромной деревушке, решив пожертвовать парой жалких франков, полученных от Жана Рея, ради последнего в жизни пива. А там будет видно. В итоге он вошел в единственный в деревне бар, заказал кружку вожделенного напитка и выпил его до последней капли. А когда хозяин заведения спросил, не хочется ли ему повторить, с сожалением покачал головой. При этом его одолела такая досада, что с языка непроизвольно сорвалось
Франц поведал ему обо всех своих злоключениях, от рождения до встречи с Жаном Реем. Собеседник, в свою очередь, рассказал о своем революционном изобретении – «картофелемялке», способной измельчать овощи, чтобы было легче готовить суп.
В итоге он взял Мюллера до конца войны помощником, но поскольку за каждым углом таилась опасность, через полгода тот решил уехать, дабы не доставлять другу проблем. Виктор вручил ему свою картофелемялку, после чего Франц тайком пересек всю Бельгию и север Франции, вплоть до Гавра, где ему удалось пробраться на отплывавший в Америку пароход. В Бостоне с него сошел и, подобно Анри с друзьями пятьдесят лет спустя, проехал через всю Южную Америку вплоть до Аргентины, где с ним, одиноким, оборванным и вконец выбившимся из сил, и познакомился с Эрнесто. Быстро освоившись в небольшой деревенской коммуне, с картофелемялкой Виктора Симона Франц творил настоящие чудеса. Даже внес в нее некоторые усовершенствования. Сумел связаться с женой Ингрид и детьми, после войны переехавшими к нему. Помог Эрнесто наладить дела в ресторане, и благодаря его изобретению заведение неизменно процветало.
Такой счастливой жизнью он мог бы жить в Каши еще долго, но вскоре прошел слух, что неподалеку от деревни обосновались бывшие нацисты. Франц испугался – нет, ему не было страшно, что его тоже к ним приплетут, просто один из них мог узнать о дезертирстве соседа и обрушить на его семью все свое разочарование и месть. И в итоге, обняв Эрнесто, уехал в Мексику, чтобы сколотить там состояние.
С этими словами Эрнесто вышел на кухню и вернулся с победоносной улыбкой на лице, держа в руках картофелемялку, свидетельство пребывания Франца Мюллера в их деревне – некоторое подобие дуршлага с вращающейся рукояткой наверху.
Трое друзей молились, чтобы драндулет, одолевший путь сюда, выдержал и обратный. Тот пару раз немного перегревался, но через три недели все же доставил своих пассажиров в Цинапарелу – небольшой, тихий городок между Гвадалахарой и Мехико.
В то утро Альфонсо Гонсалес, в спокойствии не уступавший родному городу, с трудом волоча ноги, отправился на почту за корреспонденцией, которую каждый день разносил в квартале по почтовым ящикам. И хотя обычно шел легким, жизнерадостным шагом, в тот день супился и хмурился, если не сказать больше. Жена Гвадалупа заявила, что вечером съезжает, оставляя ему домишко на улице Флорес, чтобы поселиться напротив в голубом особняке Фернандо, его лучшего друга, теперь уже бывшего. То ловко пользуясь мерами безопасности, то отвергая действительность, Альфонсо пятьдесят один год, то есть всю его жизнь, удавалось держаться подальше от всего, что могло вывести из состояния безмятежности. Однако этот удар он на подлете проглядел и теперь был вынужден признать, что мысли о подобном повороте событий без конца кружат в голове и портят привычно хорошее настроение.
К счастью, ему довелось стать свидетелем удивительного зрелища, на какое-то время позволившего забыть о невзгодах.
Маленькое представление началось с топота быстро бегущих ног за спиной. Повернув голову, он увидел молодую, спортивного телосложения женщину, которая в своем спринтерском забеге чуть не врезалась в него, но все же потрудилась оглянуться и пробормотать слова извинения на незнакомом языке, показавшемся ему очаровательным. За ней, тоже на приличной скорости, несся массивный человек с бородой, охватывавшей полуошейником шею, и в свежевыглаженном черном костюме. Он задыхался, хрипел и так страдал, что на него было больно смотреть. Рядом с ним бежал, скорее даже тащил его за собой, молодой человек, но как-то бочком, повернув голову к темному силуэту в конце улицы. От Альфонсо они промчались всего в паре миллиметров. Вскоре силуэт принял очертания человеческой фигуры в шляпе и с длинным плащом на руке. Он тоже летел вперед, по заключению Альфонсо наверняка преследуя трех предыдущих. И уже их настигал, потому как бородач больше не мог бежать, а молодой парень рядом с ним выглядел славным малым, который ни в жизнь не бросит друга.
Рассказывая впоследствии эту историю (да еще и не один год), он так и не сможет объяснить, с какой стати – совершенно не заботясь о последствиях, руководствуясь единственно принципом, что добыча в обязательном порядке важнее жертвы, и, когда тип в шляпе пробегал мимо него, даже с драматизмом перед этим подумав, что перед ним полицейский, – Альфонсо машинально подставил ему ножку. И почему-то не убежал, а помог незнакомцу встать, извинился, заверил, что он его просто не увидел и вообще лишь рассматривал свои новые башмаки. А чтобы задержать его, объяснил, что «эти ботинки созданы специально для почтальонов, которые много ходят по городу». Тот встал и потер ободранное колено. Ему не оставалось ничего другого, кроме как признать свое поражение: троица, должно быть, свернула на следующую улицу. Он их потерял. Уже в который раз.
Нашего упорного детектива мы пока еще практически не знаем, но все же вынуждены признать, что одним из величайших качеств профессионального сыщика – священным талантом дедукции – Бог его действительно не обделил. Ведь Маквей, Жюли и Анри и в самом деле свернули на первую же улицу, забиравшую вправо. Под давлением адреналина они неслись вперед огромными скачками и даже не удосужились посмотреть ее название. А все потому, что человек, которого преследуют, никогда не поднимает наверх головы. В чрезвычайной ситуации не до ориентиров. Ты просто сосредоточенно смотришь перед собой. И вот в аккурат на уровне человеческого роста перед Жюли промелькнула двустворчатая деревянная дверь с латунной дощечкой над прорезью для почтового ящика, так хорошо знакомого Альфонсо. Надпись на ней она прочесть не успела, ослепленная отраженным от нее солнечным лучом. Но через пару метров остановилась перед стеной, ограждавшей территорию и тянувшейся до самого конца длинной улицы. Ей в голову пришла мысль. В щели между створками мелькнула сталь старого засова. Если повезет, его можно будет открыть без ключа – достаточно отодвинуть изнутри. Она махнула Анри с Маквеем поторопиться, увидела припаркованную на тротуаре машину, запрыгнула на ее крышу, забралась на стену, развернулась, перехватила ее по новой и повисла на вытянутых руках. Потом разжала их, упала, тут же встала, подбежала к двери и открыла ее. А в тот самый момент, когда к ней подбежали Маквей и Анри, высунула на улицу голову.
Жюли заперла ее обратно, и они все побежали в сад – в тот самый момент, когда человек в шляпе показался на углу улицы.
Их план особой сложностью не отличался. Надо было лишь спрятаться минут на пятнадцать, а потом возобновить поиски Франца Мюллера. С видом ревностных консьержек Маквей, Жюли и Анри припали к двери, пытаясь наблюдать за улицей в щель. Но ничего не увидели. На горизонте не было ни шляпы, ни габардинового плаща. Просидев в засаде пять минут, они повернулись и сели на небольшую лестницу, ведущую к главному входу. Через секунду Маквей хотел было уже предупредить друзей, что вот-вот могут появиться хозяева, предлагая долго здесь не задерживаться, но этим намерениям помешал зычный голос.
На вершине лестницы стоял вооруженный, крепкий детина – об этом красноречиво говорил тельник без рукавов, явно намеренно выставлявший напоказ успешный результат упражнений по развитию мускулатуры. Чуть потянув за ремень на плече, он направил на них автомат и уже во второй раз спросил о цели их появления:
– Что вы здесь делаете?
Они, по крайней мере, поняли именно так, ведь говорил он по-испански. Ответить на этот вопрос, вполне естественно, посчитал себя вправе Маквей.
– Мой дорогой месье, я очень сожалею, что нам пришлось таким вот образом вторгнуться на вашу асьенду… Но…
Здоровяк велел ему замолчать, неприятным тоном бросив: «
Они подняли руки и двинулись в указанном направлении. Затем миновали огромный сад, полукругом обошли дом и оказались на другом участке, отделенном от предыдущего низеньким палисадником с элегантной калиткой. Цербер что-то крикнул, по мнению Анри приказывая кому-то ее открыть. Еще через пару метров по каменным плитам они уперлись в деревянную дверь с надписью
Когда Жюли и Маквей помогли ему встать, все трое устроились на узенькой скамеечке перед двойным офисным столом, по обе стороны которого стояли кресла. На стенах и на доске красовались графики и кривые, в которых Анри, подняв повлажневшие глаза, узнал показатели торгового оборота, продаж и прочие финансовые результаты коммерческой деятельности. Не переставая лаять, цербер закрыл дверь. Они хоть и ничего не поняли, но все же догадались, что им велят ждать и не рыпаться, теряясь в догадках.
– Друзья мои, – высказался Маквей, – похоже на то, что мы попали в лапы какому-то картелю. Сожалею, но даже у моего оптимизма есть свои пределы.
Увидев, что Анри привстал, он обратился к нему.
– Мой дорогой друг, я понимаю, что у вас отняли охранное свидетельство и это вас сейчас убивает, но подумайте сами – с запонками или без, я ничуть не сомневаюсь, что на нас можно ставить крест. Несмотря на это, хочу сказать вам, мой дорогой, что сопровождать вас в бегах было для меня большой честью.
Жюли в это время подвергала испытанию прочность двери. Но тут делать было нечего. Они с Маквеем стали строить планы побега. Что же касается Анри, то он, уткнувшись носом в документы на стене, ничего не слышал и не отвечал, когда к нему обращались. Когда же Жюли позвала его чуть громче обычного, желая напомнить о чрезвычайном характере их положения, у него был такой вид, будто его в самый ответственный момент оторвали от работы.
Анри отвел от стены глаза, повернулся к ним, багровый от гнева, и изрек:
– Какой плачевный финансовый отчет! Халтура! Это ни в какие ворота не лезет! Нет, вы только посмотрите. Да посмотрите, я вам говорю!
Он показывал таблицы, соединял воедино кривые и схемы с графиками и колонками цифр в противоположном углу комнаты, пользуясь совершенно непонятным для Жюли с Маквеем профессиональным языком. Они смотрели на него, в удивлении подняв брови и силясь понять, к чему он, собственно, клонит. Все больше воодушевляясь, Анри прыгал от одной стены к другой и потрясал в воздухе лежавшими на столе документами.
– Никуда не годится! Никуда! Что бы ни представляла собой эта контора, через полгода она точно пойдет ко дну, это я вам говорю.
И тут Маквея осенило.
– Да, я и забыл! Вы же, мой дорогой, у нас бухгалтер. И тем не менее никоим образом не подвергая сомнению вашу компетентность, позволю выразить сомнение в применимости ваших методов к предприятиям такого рода. Вы меня понимаете?
С ним согласилась и Жюли, попросив Анри вернуться на место на тот случай, если опять появится неприветливый тип. Он упираться не стал, просьбу ее выполнил, но продолжал бурчать, перечисляя выявленные жуткие недочеты.
Услышав лязг открываемой двери, они дружно подпрыгнули. Ожидание затянулось на два часа. Порог переступил все тот же человек в тельнике без рукавов со своим неизменным оружием. Опять что-то проорал по-испански, а они ответили лишь испуганным
– Послушайте… – начал он.
Пытаясь усадить его обратно, тип с такой силой сжал его плечо, что чуть не раздробил кость. Дабы помочь ему, Жюли тоже машинально вскочила на ноги, но цербер ее грубо оттолкнул, набросился, приставил ко лбу ствол автомата и что-то заорал. Анри действовал не задумываясь. Сомкнул пальцы на припрятанной металлической линейке, выхватил ее и ткнул горилле в лоб, но на сантиметр промахнулся и, не в состоянии погасить инерцию тела, самым плачевным образом распластался на столе. Пригнувшись, чтобы увернуться от удара Анри, цербер потерял равновесие и сам упал на него, выпустив из рук оружие. Все трое вскочили… Хотя и сами не очень-то понимали зачем. Проработать этот вопрос глубже они не успели – противник кое-как схватил автомат и выстрелил несколько раз в потолок. Все неподвижно застыли. Через десять секунд в комнату ворвались еще три человека, тоже вооруженные, каждый из которых занялся одним из отбивавшихся визитеров. Маквея схватили сзади за плечи, он резко дернулся назад, припечатав обидчика к стене, чтобы тот ослабил захват. Жюли извивалась, пыталась вырваться из объятий другого охранника, крепко державшего ее за талию. Анри сначала нанес пару ударов линейкой, будто орудуя рапирой, но теперь стоял, прижавшись щекой к стене, после того как один из подоспевшего подкрепления заломил ему за спину руку.
Победа осталась за огнестрельным оружием, и вскоре Маквей с Жюли и Анри снова стояли лицом к стене с накрепко замотанными прочным скотчем за спиной запястьями.
Поделиться книгой: