Помоги проекту - поделись книгой:
Фенимор разглядывал тучу в подзорную трубу, то поднимал глаза на небо, то опускал на поверхность океана, будто в поисках лучшего решения, позволяющего выскользнуть из грядущей зоны турбулентности. А когда уже дважды повернулся на 360 градусов, на глазах у Анри вдруг замер, вновь вернулся к какой-то точке далеко за кормой «Аркебузы» и что-то пробормотал. Потом опустил подзорную трубу, протер глаз и посмотрел снова. Анри не видел ровным счетом ничего особенного… разве что…
– Анри, друг мой! Вы видите этот парус? – спросил он, протягивая ему свою оптику.
Да, на горизонте и в самом деле маячил белый парус. Анри сразу понял, что перед ним легкое суденышко, даже меньше «Аркебузы». Но кто мог пытать здесь счастья на таком утлом челноке?
Через полчаса кораблик немного их догнал. Анри посмотрел еще раз. И в этот момент уже его увидел. Хотя изображение на таком расстоянии и не отличалось особой четкостью, шляпа на фоне паруса выделялась вполне отчетливо. Тип стоял на мостике и тоже вглядывался в них, но только в бинокль.
– Курс на юг! – заорал Анри и бросился к штурвалу.
Вито с Маквеем переводили взоры с него на тучу, принимавшую все более грозный вид.
– Вы с ума сошли, мой юный друг! Этот ураган нам не пережить! Вам что, не терпится бросить вызов опасности?
– Посмотрите сами, – ответил Анри, возвращая ему подзорную трубу.
Маквей взглянул и все понял. Отложил оптику и преспокойно повернулся к Вито, который вцепился в штурвал, всем своим видом давая Анри понять, что это его пост, который он в жизни не оставит.
– Курс на юг, Вито, – важно произнес Фенимор.
«Аркебуза» отвернула в сторону, безупречно сменив галс, и направилась к черному горизонту.
Парусник, следовавший сзади, тоже заложил вираж и двинулся за ними в кильватере.
– Будь что будет! – прошептал Маквей.
Свой гнев небо обрушило на яхту в одночасье – море вздыбилось, и «Аркебуза» то взлетала на гребень очередной волны, то проваливалась вниз. Маквей ухватился за леер и окаменел с бутылкой рома в руке. Вито по-прежнему сжимал штурвал, теперь, правда, немного сильнее. Каждые полминуты мостик и людей на нем окатывали взбесившиеся валы воды, дождь превратился в сплошную пелену, а паруса то надувались, то полоскались, повинуясь порывам ветра. Но Анри все так же стоял на носу, не выпуская из рук леер, для надежности зацепившись ногой за опору и заведя ее за толстый, натянутый металлический трос, удерживавший мачту. Он что-то неистово орал Маквею и Вито, но за распоясавшимся ураганом слов его было не разобрать.
Они трижды чуть не погибли, когда яхта буквально ложилась на бок, но киль трижды делал свое дело и возвращал ее в нужное положение. Анри всю ночь не покидал свой пост, оставаясь в позе человека, бросившего вызов стихиям. В тот самый момент, когда Маквей подумал, что буря, вероятно, черпает из его проклятий силу, нос зарылся в новую волну, больше похожую на гигантскую стену, и Анри скрылся в ее водовороте. Маквей бросился к нему, медленно перебирая ногами и не выпуская из рук леера. Форштевень опустел. Он вгляделся в море, теша себя ложной надеждой на то, что друг вот-вот вынырнет, но так ничего и не увидел… Разве что канат, привязанный к кнехту и уходивший в воду, который так натянулся, что напоминал леску с трепыхавшейся на ее конце меч-рыбой, заглотившей наживку. Этой рыбиной был не кто иной, как Анри, привязанный за ногу в бушующем океане. Завывания ветра, грохот волн и холод этой атлантической бани пробудили его от мистического порыва. В тот самый момент, когда его ступня попала в петлю, он спросил себя, что делает здесь, да еще и с таким экипажем.
Маквей свистнул и отчаянно замахал Вито, который, проявив немалое проворство, через пару секунд уже встал рядом и с ходу оценил ситуацию. Потянув на себя канат, они подняли сначала ступню, затем лодыжку и далее по списку, вплоть до головы. Лицо Анри выражало полнейшее спокойствие. Он встал, но в тот самый момент, когда они уже направились в каюту, мачта с исступленным грохотом переломилась пополам и рухнула на них. Времени Анри хватило только на то, чтобы отшвырнуть в сторону Вито и Маквея, державших его за плечи, и в самый последний момент уклониться от удара. Фенимор скрылся в каюте, перед этим что-то проорав спутникам, но за разъярившимся ветром они ничего не расслышали. Затем он вышел обратно с топором в руке и стал рубить им сломавшуюся мачту. Вскоре и ее, и штаги, и грот унесла за борт очередная волна, изодрав леер, а потом отправила на дно. Теперь от яхты осталась лишь болтавшаяся посреди океана плоская скорлупа. Маквей с Вито хотели было спустить на воду спасательную шлюпку, однако Анри, вконец выбившись из сил, заявил, что идет спать, а они могут делать что угодно. Затем под разгневанным свинцовым небом с трудом спустился в каюту и тут же уснул, презрев нескончаемую качку как бортовую, так и килевую.
Шторм без перерыва бушевал четырнадцать часов и закончился только на рассвете. Парусник человека в габардиновом плаще давно скрылся из виду, хотя до самого последнего времени до него никому не было дела.
Проснувшись, Анри первым делом бросился к своей шкатулочке и только увидев, что все на месте, облегченно вздохнул. Не говоря ни слова и умирая от усталости, трое друзей стали наводить порядок. Маквей хотел было спросить Анри, что это он орал в самом начале бури и почему решил, что ему позволительно входить в прямое столкновение с Богом, но поостерегся – когда увидел его взгляд, явственно полыхавший огнем.
Над океаном, в то утро пребывавшим в прекрасном расположении духа, занялся рассвет. Они привели в норму палубу, затем каюту, легли на прежний курс – благодаря двигателю, каким-то чудом не пострадавшему во время падения мачты, – и немного расслабились. Через час Вито выпустил из рук штурвал и жестом дал понять другим членам экипажа, что идет спать. Но вместо того чтобы отправиться в каюту, вдруг изо всех сил хлопнул Анри по плечу и показал пальцем на какой-то странный объект, подпрыгивавший на волнах. Что-то вроде прозрачной плавучей капсулы. Анри приложил к глазам козырьком руки, Маквей встал, а Вито вернулся за штурвал и взял курс на таинственный предмет.
– Человек за бортом! – завопил Фенимор.
Анри нерешительно положил на руку Вито ладонь.
– Не переживайте, это не ваш инспектор Жавер, – сказал на это Маквей, – перед нами нечто совершенно другое, я бы даже сказал, скафандр.
«Аркебуза» медленно приближалась к стеклянному пузырю, неизменно выдерживая курс. Каждая новая волна скрывала его от взоров членов экипажа. Когда до него осталось метров десять, они услышали глухой голос и увидели махнувшую им руку, прятавшуюся в некоем подобии аккордеона. Это и в самом деле был скафандр, увенчанный прозрачным пузырем и снабженный двумя большими буями, которые обеспечивали ему плавучесть, но сковывали любые движения. Его с полной уверенностью можно было принять за перевернутую на спину черепаху.
– Будьте внимательны! – закричал, перегнувшись за борт, Анри. – Там…
Кряк! Мотор вдруг заглох.
– Шланг! – довел свою мысль до конца Анри.
От скафандра действительно тянулась гигантская пластиковая змея, проходившая под днищем яхты, сотнями метров уходившая к горизонту и, по всей видимости, намотавшаяся на их винт.
К счастью для человека в скафандре, «Аркебузе» до него осталось преодолеть всего пару метров… Потом метр. Вот яхта врезалась в него носом. Облаченный в защитную железную броню, он, судя по виду, даже не думал обижаться. Анри протянул ему багор, а когда незнакомец его схватил, изо всех сил потянул на себя, но тщетно. Ему на помощь пришел Маквей, они налегли вместе, но опять без пользы. Тогда Маквей притащил веревку, обмотал ее вокруг руки незнакомца и задействовал небольшую яхтенную лебедку, использовав ее в качестве подъемника.
Скафандр медленно пополз вверх. С него стекала вода, его со всех сторон облепили водоросли и ракушки.
Его владельца они уложили на палубу. Обуви на нем не было. Облаченной в плотную перчатку рукой он показал на клапан у основания стеклянного пузыря. Анри попытался его открыть, но он не поддался. Ему пришлось спуститься в кабину за отверткой и поддеть ею замок, который на этот раз уступил, и медный обруч тут же разжался, освобождая шлем. Маквей с Анри чуть приподняли незнакомцу голову и сняли пузырь.
–
–
– Ага! Вы французские! – ответил человек. – На этот язык я говорить чуточка малость, но о да, я англичанин. Да-да, я англичанин, Гарольд Уилбер.
Длинные, прямые усы, белокурые волосы и жуткий, ужасно карикатурный акцент.
Когда Гарольд Уилбер, наконец, избавился от своего костюма, Вито приготовил кофе, все четверо устроились за столом для карт, предоставив яхте возможность дрейфовать по воле волн.
После краткого представления, в ходе которого стороны в двух словах рассказали о роде своих занятий и положении в обществе, новый знакомый поведал им свою историю.
Когда ему исполнилось пятьдесят, Гарольд Уилбер решил, что достиг всех своих целей и выполнил все обязательства перед семьей. Как правнук, внук и сын банкиров из Сити, он в двадцать пять лет, когда отошел от дел его отец Джон Уилбер, взял в свои руки банк «Дуглас & Уилбер» и вознес еще чуточку выше семейное предприятие, и без того занимавшее видное положение в иерархии коммерческих финансовых учреждений. В его друзьях числились различные члены королевской фамилии, в тридцать лет он женился на герцогине, в тридцать два получил дворянский титул и его стараниями на свет родились четверо детей – двое сыновей блестяще учились в Оксфорде, третий составлял гордость национальной команды, в то время как дочь Маргарет публиковала по всем правилам романы о викторианской эпохе, пользовавшиеся немалым успехом.
Но как-то утром, подбивая баланс вчерашнего дня, Гарольд вдруг почувствовал, как все его естество заполонила невероятная усталость. Он уже везде побывал, пообщался с величайшими повелителями вселенной, попользовался семейным состоянием, пожертвовав значительные суммы на социальные программы родной страны – во всех концах Содружества Уилбера знали как человека великодушного и хорошего, – но он все равно не гордился этим. А когда ему напоминали о его заслугах, лишь бормотал «да что вы, это все пустяки, конечно же нет». Была одна четкая мысль, приходившая в голову этому господину благородного происхождения, который попросту решил стараться изо всех сил, как когда-то велела ему матушка, утоляя школьные тревоги: «Главное, делай все, что можешь». Вот он и делал, причем делал хорошо, с учетом возлагаемых на него надежд, но это не переполняло его душу чрезмерной гордостью.
Итак, тем утром он ощутил внутри всепоглощающую пустоту. Да, в жизни ему действительно приходилось совершать неординарные поступки, однако о чем-то неслыханном речь в действительности совсем не шла и это не давало ему покоя. Да, он покорил Эверест, но задолго до него это сделал сэр Хиллари. Прошел вдоль и поперек Сахару, преодолел Ла-Манш: сначала на доске с парусом для виндсерфинга, а потом и вплавь (на первом этапе брасом, затем кролем на спине), однако неизменно шел в кильватере за пионерами и первопроходцами.
Через неделю Гарольд подписал некоторые бумаги, отошел от дел, бразды банка передал в руки пятого поколения и уединился в своем имении в Солкомбе, графство Девоншир, в самой юго-западной точке Англии. После чего оборудовал в его бескрайнем парке на вершине установленной мачты наблюдательный пункт и три недели созерцал море в поисках плодотворной идеи. Сара, его жена, дня два-три попереживала, но потом возвратилась в Лондон и объяснила своим хорошим подругам, что муж попросту решил добавить новое чудачество к списку его экстравагантных поступков. А за чаем они посмеялись – может, чуть громче положенного.
Одним прекрасным вечером дворецкий Айседор увидел, что Гарольд Уилбер спустился с наблюдательного пункта на мачте с довольной улыбкой на лице. Проходя мимо, Гарольд хлопнул дворецкого по плечу и бросил: «Я нашел, дорогой мой, нашел!» И приказал подать к ужину бренди.
На следующий день, как только небо озарилось рассветом, водитель Альфред и дворецкий поехали с хозяином по местным магазинам строительных материалов. И в результате загрузили «Роллс-Ройс» до неприличия для такой элегантной машины, вплоть до того, что навалили сверху листы железа, поцарапав крышу.
После этого Гарольд Уилбер заперся в своей мастерской и выходил, только чтобы подкрепиться или приказать Айседору связаться (либо вызвать) очередного физика или гидролога. Те на призывы сэра Уилбера откликались с превеликим удовольствием. На глазах у прислуги заходили к нему в мастерскую, а через несколько часов вновь появлялись на пороге, почесывая голову. Держа все в тайне, он, с недовольной гримасой человека чести, категорически отказывался отвечать на настойчивые вопросы журналистов, все больше собиравшихся у ворот имения на фоне слухов, утверждавших, что сэр Уилбер задумал новый невероятный подвиг, дабы совершить то, чего до него не делал никто.
В четверг, в 12 часов 54 минуты, Гарольд вышел из мастерской и встал перед небольшой толпой.
– Дамы и господа! – громогласно произнес он, добавляя в голос нотку торжественности и пафоса. – Человечество уже побывало на Луне, во всех уголках Земли и на всех ее вершинах. На этой планете не отыскать места, где не ступил бы ногой представитель вида двуногих, к которому принадлежим и мы. Мы оставили следы на почве всех без исключения континентов, на всех территориях, когда-то вынырнувших из-под воды.
Тем не менее я намерен пройти там, куда до меня никто еще не направлял свои стопы.
Дамы и господа, я намерен пешком отправиться в Нью-Йорк через Атлантику!
В воздух взлетели несколько криков «Ура!», в толпе пару раз ахнули – восторженно, но и ошеломленно. Потом посыпались вопросы. За один из них Гарольд тотчас ухватился:
– Сэр Уилбер? Вы что, изобрели плавучие башмаки?
– Нет, – ответил он с ухмылкой человека, замыслившего произвести впечатление на публику. – Напротив, я разработал башмаки, которые тонут!
– Ого!..
– Видите ли, мои дорогие друзья, я решил пойти напрямик, чтобы океан больше не был мне помехой. Мне предстоит преодолевать перепады высот, неровности дна и большие глубины. Я создал скафандр, способный выдерживать огромное давление, чтобы нести на плечах вес Атлантики, не опасаясь, что он меня раздавит. Система труб, выполненных из надлежащего материала и тоже приспособленная к капризам стихий, обеспечит меня воздухом. Это первый в мире скафандр для самых больших глубин. Я назвал его «Абиссус».
В этот момент Айседор потянул на себя правую створку ворот, находившуюся за спиной Гарольда Уилбера, и собравшиеся действительно увидели перед собой скафандр: высотой два с половиной метра, прорезиненный и отливавший медными деталями, руки и ноги которого состояли из соединенных между собой колец, напоминавших небольшие спасательные круги. Огромные ступни были залиты свинцом. Конструкцию венчал стеклянный пузырь. С одной стороны, этот герметичный костюм производил впечатление прочного, как непробиваемая броня, с другой – гибкого, как ивовая ветвь.
Гарольд ответил еще на несколько вопросов, а через две недели вышел на берег и, шаг за шагом, отправился в поход. Идти ему помогали гидравлические цилиндры, производя такой же шум, как и открывающиеся двери автобуса. В то утро за ним наблюдали пятьдесят тысяч зрителей – такого количества клиентов не смогли бы вместить все пабы Солкомба. Вскоре Гарольд Уилбер полностью исчез в водах океана. Несколько ныряльщиков с масками и трубками в то воскресенье какое-то время плыли за ним, но вскоре по одному вернулись обратно. И сей почтенный банкир, наконец, оказался наедине с тишью морских глубин.
Сначала он шел, как на прогулке. Когда солнце днем обрушивало свои лучи на поверхность воды в нескольких десятках метров над его головой, служившую ему сводом, любовался макрелью, анчоусами, косяками сардин, водорослями и ничем не примечательными камнями. Ночью читал единственную книгу, которую захватил с собой – «Странствия аристократа с Запада» Луи дю Пена в переводе на английский – а потом стоя спал в своем скафандре. Хронобиология его никаких изменений не претерпела, поэтому день и ночь не утратили в его глазах свой смысл.
Прошагав за десять дней километров тридцать, сэр Уилбер погрузился в непроглядный мрак. Часы по-прежнему показывали ему время на поверхности, но его окружала кромешная темнота. Из всех живых существ он единственный нарушал покой этой вечной ночи, озаряя ее светом двух прожекторов, по одному на каждом плече, которые создавали впереди живой ореол и обеспечивали на три метра видимость – вполне достаточно, дабы поставить ногу и сделать следующий шаг, а также остановиться на краю потенциальной пропасти. Перед ним, наконец, открывался неизведанный мир. Каждый метр он сопровождал громогласным восклицанием: «Еще один шажок человека!» И хохотал наедине с собой. Как хотел того, чего до него не делал никто, так и получил. Сэр Уилбер бродил по лесам зеленых и розовых водорослей, так и норовивших прилипнуть к скафандру, и попирал ногами почву такого странного состава, что даже не мог отличить, где она была твердой, а где мягкой. Через десять дней мрак сгустился еще больше. Вокруг его прожекторов кружили чудища океанских глубин. Светящиеся морские черти с огромными, острыми зубами заплывали вперед и поворачивались к скафандру, словно бросали ему вызов своими люминесцентными придатками. Впервые увидев рыбу-гадюку с длинным змеиным телом, заканчивавшимся невероятных размеров челюстью, он подпрыгнул и подумал:
Подобно всем искателям приключений, оставшимся в живых, он действовал быстро и без промедления принял мучительное решение отказаться от реализации своего замысла. Привел в действие систему безопасности, нажал на рычажок аварийного всплытия, сбросил балласт и увидел, как вокруг скафандра раздулся приличных размеров пузырь. Потом с головокружительной быстротой ринулся вверх, бросил в глубину замутненный слезами взор и подумал, что еще вернется, начав все по новой, и что сизифов труд – удел всех искателей приключений. Когда поднял голову, увидел над собой темно-синюю массу – то была «Аркебуза», на винт которой намоталась его труба. А еще через миг вынырнул на поверхность недалеко от нее, ослепленный сиянием неба.
Анри, Маквей и Вито зачарованно слушали историю его приключений. Гарольд рассказывал ее бесстрастным, отстраненным тоном, каким обычно описывают воспоминания об отпуске. Когда от кофе все перешли к рому, он удрученно понурил голову. Повисла тишина.
Нарушил ее Фенимор, как настоящий полководец вернув свое войско к неотложным проблемам текущего момента. Вал двигателя вращался вхолостую – из-за намотавшейся на винт трубы сломалась шпонка, соединяющая его со шкивом, а запасной у них не было. Экипажу не оставалось ничего другого, кроме как лечь в дрейф.
Такова была реальность, и трое остальных ожидали, когда Маквей перейдет к конкретным решениям. Но совершенно напрасно, потому что таковых у него не имелось, разве что ждать и надеяться, что на них, следуя своим курсом, наткнется какой-нибудь теплоход.
Анри страдал от головокружения, возникающего в безбрежном океане на фоне парадоксального ощущения замкнутости и тесноты в бескрайнем окружающем пространстве.
«Аркебуза» дрейфовала три недели, Гарольд Уилбер за это время обучил своих товарищей по несчастью искусству рыбалки в открытом море. Вито по большей части торчал на форштевне и обозревал безлюдный океан. Маквей громогласно изрыгал ругательства и сыпал философскими изречениями. Анри прекрасно поладил с Гарольдом. Увидев книгу, написанную дедом его друга, он, конечно же, признался, что практически знаком с ее автором. Они, как положено, посмаковали это совпадение, несколько раз повторив на все лады «ох» и «ах, как интересно», однако, как всегда в подобных обстоятельствах, из него нельзя было ни извлечь урока, ни увидеть в нем знак судьбы – примерно так же бывает, когда вдруг узнаешь, что с каким-то незнакомцем тебя связывает дальнее родство, или что вы с ним в один день родились, или же бывали на летних каникулах в одних и тех же местах. Да, совпадение незаурядное, может, даже экстраординарное, и что из этого? Удивительно, забавно, но больше к этому добавить нечего, и вот нас уже охватывает разочарование от того, что эта магия куда-то исчезла.
Анри много спал, хотя ему постоянно снились кошмары. Думал о родителях, наверняка беспокоившихся и стыдившихся, что произвели на свет преступника. И при этом рассчитывал, что Антуан найдет, придумает ему оправдания и объяснит то, что не поддается никакому объяснению. Пожалуй, пытался убедить себя в собственной невиновности, но тщетно, понимая, что вся вина лежит на нем. Перед тем как уснуть, вновь терзался и барахтался в чувстве вины, а потом видел во сне жизнь в виде весьма уместного в его случае продолжения – отвечал на вопросы жандармов, настаивал на несчастном случае, видел презрение всего Бельпра, а потом оказывался в мрачной темнице. И в этот момент, как правило, просыпался.
С другой стороны, все больше обретал черты реальности их коллективный дурной сон, превращаясь в явь. Сломанная мачта пробила борт ниже ватерлинии. Поначалу ничего страшного: пара крохотных трещин, только и всего, но с каждым днем они становились все шире, и вскоре в каюту проникла влага. А вслед за ней потекла вода, на первых порах тоненькой струйкой, потом все больше и больше, так или иначе вызвав у экипажа беспокойство и заставив их подставлять кастрюли, чтобы яхта не пошла ко дну. Вито целый день мастерил из белья что-то вроде заплатки, но океан самым роковым образом неизменно брал верх. Через два дня на тряпках появились крупные капли воды, а вскоре ее уже пришлось всем по очереди вычерпывать. Несмотря на все ремонтные усилия, еще через пару дней доморощенные моряки шлепали в ней – она доходила им до лодыжек.
Тему эту обходили стороной – зачем говорить, если в отсутствие решений «Аркебуза» просто-напросто пойдет ко дну? Несмотря на усилия команды, без конца вычерпывавшей воду, ее уровень в корпусе яхты неизменно поднимался. Первым табу нарушил Гарольд, недвусмысленно покачав головой, присвистнув и тяжело вздохнув во время осмотра пробоины.
Еще через три дня она дошла уже до иллюминаторов каюты. Члены экипажа налили по стаканчику и задумались. Но им оставалось лишь спустить на воду шлюпку и стать подлинными жертвами атлантического кораблекрушения – других решений в запасе не было.
Надули лодку – небольшой «Зодиак» двух метров в длину и полутора в ширину, снабженный твердой пластиковой скамьей и парой весел. Под скамью напихали как можно больше съестных припасов, бутылок воды и рома. Подождали еще ночь, а на следующее утро, едва забрезжили первые рассветные лучи, бросили ее на воду, держа за конец веревки. Первым в нее сел Маквей, после чего она как-то слишком уж просела. За ним последовали Гарольд и Анри. Небольшие волны лизали уже верхнюю часть надувных валиков. Вито, в свою очередь, тоже перелез через леер «Аркебузы», ухватился за него рукой и поставил ногу на скамью шлюпки. Но в тот самый момент, когда он уже собрался переместить в шлюпку весь вес своего тела, остальные трое его остановили – в глубь посудины хлынуло море. Когда Вито вернулся на палубу «Аркебузы», все последовали за ним, дабы решить, что делать дальше.
– Я так думать, что на этот лодка взгромоздиться только три человек, иначе будет «бульк», – сказал Гарольд. – Так или нет?
Все грустно закивали, а Анри добавил:
– Так, Гарольд, так.
Силясь найти решение, экипаж повернул проблему одним боком, другим, затем опять первым. Однако Гарольд, взявший на себя роль научного арбитра, отметал каждый предлагаемый вариант с помощью закона физики, в который тот упирался. Искать дальше не было смысла. Небольшая шлюпка не выдержит веса четырех человек, да еще и с провизией.
Анри с Гарольдом снова склонились над лодкой, что-то пару раз передвинули и добавили еще один буек, хотя и сами не верили в успех своего начинания.
Вито похлопал Маквея по плечу, что-то прорычал и перешел на язык жестов, понять который мог только Фенимор, обладавший в общении с ним богатой практикой. Несколько раз покачав головой, тот ответил решительным «нет, нет и нет» и добавил, что «об этом и речи быть не может». Вито зарычал громче, после чего Маквей вытер платком лоб и повернулся к двум остальным.
– Друзья мои. Наш дорогой Вито требует невозможного – корчит из себя Андромеду.
Все дружно вскинули брови.
– Собирается пожертвовать ради нас собой, – ответил на их немой вопрос Маквей. – Уверяет меня, что, если останется на борту один, «Аркебуза» не пойдет ко дну. Говорит, что будет вычерпывать воду и найдет способ спастись.
Анри с Гарольдом замотали головами и замахали руками – хоть и с протестующим видом, зато молча, будто имели дело не только с немым, но и с глухим.
Но Вито уперся. И все, хорошо зная нашего парня, понимали, что, если он что-то решил, например больше никогда не говорить, значит, так оно и будет.
Однако полчаса все же ему не уступали. Маквей израсходовал весь запас своих семантических патронов, латинских цитат и мудрых философских высказываний. Но совсем скоро стало ясно, что Вито свое решение принял и его в нем уже не поколебать.
В конечном счете с ним согласились, немного почерпали сообща воду и чуть лучше заделали пробоину. Потом каждый, перед тем как сесть в лодку, с ним попрощался. Анри поблагодарил его за мужество и сжал в объятиях. Потом по глазам Вито впервые понял, что они стали братьями, и обнял еще раз. Тот несколько секунд подержал его за плечи и хлопнул по спине. Гарольд пожал ему руку и заверил, что о его храбром поступке узнают в самом Букингемском дворце. Маквей встал перед Вито, положил на плечо руку, сжал губы, сделал глубокий вдох и открыл рот – выдать торжественную прощальную тираду, но тут же его захлопнул. Не произнес ни единой фразы, потому как из-за расставания с Вито не смог подыскать слов и неподвижно замер, будто окаменев. Тогда Вито сам перенял у друга эстафету, прижал его к сердцу и долго не отпускал.
Обратно на «Аркебузу» перенесли немного припасов. Первыми в лодку сели Гарольд и Анри. Затем Вито помог присоединиться к ним своему другу. Когда утлый челнок погрузился в воду, отвязали канат, соединявший его с «Аркебузой». Яхта постепенно растворялась вдали. Грести сразу они не осмелились. Маквей не сводил с нее глаз, лишь сопеньем выдавая свою печаль. Потом вытащил платок, вытер лоб и провел им по глазам. Но вот Анри взмахнул веслом, его примеру тут же последовал Гарольд, и серая лодчонка медленно двинулась вперед к неведомому пункту назначения.
Надувной челнок бороздил океан, в точности как каторжник, дробящий камни – без всякой пользы. Но жертвам кораблекрушения понадобилось два дня и две ночи, дабы осознать полную бесполезность грести, если учесть, что никто из них даже приблизительно не знал их местоположения и, следовательно, не мог определиться с направлением. После этого они отдали шлюпку на волю волн.
Как-то утром, когда Маквей с Анри еще спали, Гарольд, любуясь восходом солнца, возбужденно обдумывал следующую попытку пересечь Атлантику на своих двоих. В какой-то момент на самом горизонте его взору вдруг предстал какой-то предмет – красная точка. Он тут же похлопал рядом рукой, пытаясь нащупать плечо, дабы его встряхнуть, и тем самым рывком вырвал Маквея из сна.
– Что? Земля? – спросил тот с привычным пафосом в голосе, тут же ступил ногой на скамью, упер правую руку в колено, а левую ладонь приложил к глазам козырьком – ни дать ни взять Колумб, впервые увидевший Америку (вне всяких сомнений).
Но так ничего и не разглядел – сколько ни вглядывался в горизонт, все тщетно. Потом поглядел на Гарольда и спросил:
– Ложная тревога, друг мой?
Вытянув как можно дальше руку, словно это могло как-то помочь, Гарольд затараторил по-английски, да с такой скоростью, что Фенимор даже не смог его понять.
От этого переполоха Анри тоже проснулся, встал за спиной Гарольда и посмотрел в направлении вытянутой руки.
– Это корабль, Фенимор! Корабль! Вон там, красная точка на самом горизонте.
–
– Малый в шляпе? – забеспокоился Маквей, поворачиваясь к Анри. – Случай, мой дорогой, – лучший друг, но и злейший враг.
Красная точка увеличивалась в размерах. Вдруг раздался туманный горн – сигналом того, что на судне увидели терпящую бедствие шлюпку и сменили курс, дабы их спасти. Через десять минут все сомнения окончательно развеялись. К ним шел рыболовный траулер. Теперь уже можно было различить его стройный силуэт, чью-то ногу на планшире, еще одну, повисшую в воздухе, и вытянутую руку, наверняка державшуюся за дверь каюты. Верхняя половина туловища нависала над морем. Этакий Витрувий, склонившийся под углом в сорок пять градусов. Анри протянул Фенимору подзорную трубу.
Поделиться книгой: