Помоги проекту - поделись книгой:
– Боже милостивый! Да будет вам известно, мой дорогой друг, что мы тоже стремимся на встречу с тевтонским племенем!
В перерывах между фразами человек то и дело громогласно прочищал горло. Затем с выспренностью, никоим образом не вязавшейся с его внешностью, заговорил вновь.
– Какое удивительное совпадение. Садитесь, мой дорогой. Можете считать этот смиренный драндулет вашим. Как вы вскоре убедитесь, подвеска свой век отжила, но сиденья сделали специально преодолевать великие пространства Дикого Запада, а по надежности американская механика превосходит любые другие творения современного технического гения, хотя вы и сами это прекрасно знаете. Если понадобится, эти колеса будут крутиться до самой реки Стикс. Но туда мы, я уверен, не собираемся, разве что вы хотите отыскать какую-нибудь Эвридику?
– Что?
– Ладно, проехали! Садитесь, друг мой!
Этот странный тип, как и его шофер, не сулили Анри ничего хорошего. Но разве у него был выбор?
Он открыл заднюю дверцу, забрался на мягкое сиденье, поискал ремень безопасности, так его и не нашел и поздоровался с водителем. Сгорбившись над рулем, тот даже не отвел от ветрового стекла взгляд и никак не отреагировал, в ответ лишь нажав на педаль газа, и поехал дальше.
Теперь Анри со скоростью девяносто километров в час мчался под проливным дождем в машине, сделанной на другом континенте никак не меньше сорока лет назад. Солнце силилось пробиться сквозь серые тучи и вновь вернуть окрестному пейзажу краски. Глядя на оживающие деревни, Анри мрачно обдумывал свое положение – удрученный, встревоженный, но и ужаснувшийся собственному поступку. Он лишил другого человека жизни. Да, сам того не желая, но все-таки.
Теперь надо было отыскать Франца Мюллера и на пару с ним поразмыслить, как выходить из ситуации.
Сунув руку в карман, он убедился, что шкатулочка по-прежнему на месте. Эти запонки его изобличали, но в то же время могли вытащить из затруднения.
Анри нервно хохотнул. Сгоряча идея показалась ему просто замечательной. В пылу активных действий он воспользовался единственной имевшейся альтернативой, за которую только можно было ухватиться. Но теперь, когда немного остыла голова, его уверенность стала медленно испаряться. На что ему вообще было надеяться? Даже если допустить, что он действительно отыщет этого Франца Мюллера и тот окажется человеком могущественным, влиятельным и с большими связями, чем ему в принципе можно помочь? Спрятать? Накормить и одеть? А дальше-то что? К прошлой жизни он уже не вернется, в Бельпра никогда больше не приедет и будет жить в страхе, питая отвращение к самому себе.
Сидевший перед Анри бородач с плечами, выступавшими с обеих сторон сиденья, повернул голову, чуть не свернув шею, чтобы с ним поговорить. В занимавшейся на небе заре его профиль в короткой бороденке отливал багрянцем и по-прежнему обливался потом.
– Ну что, друг мой? Удобно, правда? Открыв под сиденьем небольшой ящичек, вы обнаружите в нем бутылку «Гленфиддик», сингл молт. Она там, чтобы можно было взбодриться. Так что угощайтесь.
То ли из вежливости, то ли от усталости Анри вытащил бутылку, поднес к губам горлышко, почувствовал, как обожгло горло, закашлялся и вернул пробку на место.
– То-то и оно! Нектар идет на пользу, правда?
– Э-э-э… Да-да, спасибо. Хотя как для меня, так несколько рановато.
– Друг мой, вкушать удовольствия, которые предлагает нам жизнь, никогда не рано, вам не кажется? А среди них самое почетное занимает приятная беседа. Если вы не против, первый выстрел сделаю я, это избавит вас от неприятного ощущения, что вы путешествуете в компании незнакомцев. Меня зовут Фенимор Маквей. Я шотландец. Но, кроме имени, ничего гэльского во мне больше нет. Фамилия досталась мне от отца в виде единственного наследства. Он просто бросил меня вскоре после рождения. В этом году мне исполнится пятьдесят два. Моя бедная матушка, француженка по происхождению, воспитывала меня одна в окрестностях города Оша, благодаря чему в душе я стал мушкетером. Но как видите, скорее не д’Артаньяном, а Портосом!
Фенимор Маквей залился раскатистым смехом – достаточно оглушительным, чтобы сотрясти кузов несчастного «Кадиллака». Затем, поскольку сидеть так ему было очень неудобно, повернулся обратно к ветровому стеклу, запрокинул голову и стал говорить в потолок, чтобы его лучше слышал их новый попутчик. Водитель ни разу даже бровью не повел. Анри было не до смеха. Однако Фенимор Маквей, которому, казалось, все было нипочем, продолжал, с трудом подавив последние конвульсии своей веселости.
– И вот наконец… я стал бродягой с большой дороги, вот так вот. Мы с моим спутником отвергли нашу печальную судьбу и последовали за ветром, дабы посмотреть, куда он нас заведет. Ха! Однако мне не откажешь в жизненном опыте, который большинство назвали бы «нормальным», правда? К примеру, я как-то дошел до того, что скатился до наемного труда. И даже думаю, что внушал уважение очень многим торговцам в том секторе, где трудился. При этом не краснею за то, что популяризовал модели MKV12 и MCU27 торговой марки «Спачер», о которой вы наверняка слышали.
– Нет. Сожалею, но не приходилось.
– Вот как? Что вы говорите! Видимо, вы просто незнакомы с явлением, которое я называю
– Это что же… миксеры?
– Совершенно верно, мой юный друг! Но зато какие! В конце концов… Но взобравшись на самую вершину в своей сфере деятельности, нужно уметь вовремя откланяться. К тому же в возрасте тридцати пяти лет меня постигло своего рода богоявление, только вместо Господа явилась философия. Открыв для себя мудреные концепции Фридриха Ницше, я посчитал недопустимым каждое утро в один и тот же час вставать, одеваться, целовать жену, заниматься повседневной рутиной, к ужину возвращаться домой и разваливаться перед телевизором, а назавтра начинать все по новой и так до скончания дней. Тут же пришел к выводу, что с меня достаточно, и резко свернул в сторону. С тех пор у меня еще не было дня, когда я бы себя с этим не поздравил.
Странно, но спать Анри совсем не хотелось. Часы показывали половину шестого утра и он лишь сказал себе, что в жизни не знал этой поры, потому как никогда в такое время не просыпался. Еще в голову пришла мысль, что за окном не происходило ровным счетом ничего экстраординарного: как и положено, над горизонтом медленно поднималось солнце. Перед тем как выехать на автостраду, машина миновала несколько деревень с закрытыми магазинчиками и бистро. Отлично. Ничего, что могло бы удивить.
– А это Вито Берлуччи, – продолжал Маквей, кивая подбородком на водителя. – В те времена, когда он еще говорил, в его речи пробивался легкий итальянский акцент, однако мне он не преподнес в дар ни единого слова. Вот уже пять лет, с тех самых пор как мы с ним только-только познакомились, с его губ не слетело ни одной фразы. Вито был актер комического жанра. И занимался пантомимой, что теперь помогает ему в самых разных обстоятельствах. Выступал то тут, то там, то есть всюду, куда его приглашали для участия в бурлескных спектаклях. Выдавал свои шутки разным тоном и в разной манере. Когда я увидел его в одной из таких постановок на севере нашей прекрасной страны, его умение приспосабливаться повергло меня в совершеннейшее изумление. На его номер я приходил целых три вечера. Видеть, как он подгонял под публику репертуар, было сродни чуду. Видите ли, месье Берлуччи мог похвастаться весьма разнообразной юмористической палитрой – от вульгарного до возвышенного и тонкого. А какая энергия! Жаль, что вам не довелось видеть его в те времена.
Да, друг мой, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Как этот тип с отсутствующим видом мог развлекать массы и приводить их в веселейшее расположение духа? Ну что же, позвольте мне пролить свет на это весьма мрачное дело. Вито не только владел актерским мастерством, но и страстно увлекался поэзией, а также сам писал стихи. Впрочем, одно без другого даже представить невозможно, правда?
Анри в ответ вежливо кивнул.
– И вот в один прекрасный день в окрестностях Байонны, куда рука Провидения привела и меня, он, не отрекаясь от талантов комика, решил приобщиться к красотам языка и синкопированным рифмам его поэтики, чтобы понести миру наследие Рембо, Бодлера и Ронсара, школа которых его и сформировала. В тот вечер я устроился в зале, сгорая от нетерпения еще раз увидеть этого лицедея. Поднялся занавес. Публика готовилась вволю посмеяться, ведь слава всегда бежала впереди его. Вито выходил на давно завоеванную территорию. Ему было достаточно преподнести самый обычный номер. Но не тут-то было. Решив посвятить несколько мгновений поэзии, он открыл представление парой стихотворений собственного сочинения, отличавшихся, замечу сразу, немалым мастерством. Я немного удивился, поскольку и сам собирался вволю похохотать, но, будучи любителем, насладился этими прекрасными фрагментами жизни, его поэтическими порывами. И ко всему прочему заметил на лице актера неподдельный восторг – понимаете, он был счастлив предложить наконец что-то другое. И верил в свою аудиторию. Но при этом нарушил контракт. Зрители загудели, поначалу негромким ропотом выражая свое удивление. Затем в воздух взлетело несколько смешков, словно кто-то из присутствовавших учуял замаскированную шутку. Но когда десять минут спустя не последовало ни скетчей, ни юморных жизненных наблюдений, тон изменился, а вместе с ним и атмосфера. На смену доброжелательности пришла враждебность. Раздался первый голос, потребовав объяснений. Затем еще один – в каких выражениях, я вам сказать не могу. И вдруг зал оглушительно засвистел. Лицо Вито исказилось гримасой, но он стойко решил довести начатое до конца. И тогда мне пришлось стать свидетелем весьма скверного зрелища. Из зала на сцену полетели всевозможные предметы. Потом на подмостки взбежали не меньше пяти человек, дабы заткнуть рот актеру, продолжавшему декламировать, несмотря ни на что. Его храбрость граничила с безумием. Зрители один за другим покидали зал. После нападения этих скотов Вито остался неподвижно лежать на сцене. Я поднялся ему помочь, позвал режиссера, и мы вместе уложили его на диван в ложе. У него обильно шла кровь, но мы, хоть и не были медики, все же понимали, что рана поверхностная, что у него лишь разодрана кожа на голове. В общем, ничего страшного. Через час Вито пришел в себя и открыл глаза, но сиявший в них до этого блеск совершенно исчез. Я предложил ему сопровождать меня в моих странствиях, пообещав если не обеспечить былой успех, то хотя бы устроить побольше перипетий, превращающих человеческую жизнь в приключение. Он согласился, но рот с тех пор открывает, только чтобы дышать да питаться. Это называется травматический синдром, понимаете? Так или иначе, но он мой единственный друг, я бы даже сказал брат. Что же до его молчания, то оно отлично мне подходит, потому как сам я, как вы уже наверняка заметили, склонен к длинным монологам.
Он опять расхохотался, и Анри наградил его вежливой, хотя и бесполезной улыбкой в спину.
– Кстати о питании, что вы, друг мой, скажете насчет завтрака?
Хотя его не отпускала тревога, Анри ответил согласием. С парой этих маргиналов, объявивших себя вне общества и скрывавшихся в салоне необычного лимузина, он чувствовал себя отрезанным от мира, а значит, в безопасности. Выйти из машины? В голову пришла мысль о Деле. Ориентировку на него наверняка уже разослали по всем жандармериям и комиссариатам полиции. Анри сомневался, что маячить на глазах у окружающих почти в трехстах километрах от места преступления для беглеца было хорошей идеей. Но как объяснишь это невольным сообщникам? Да и потом его терзал голод.
«Кадиллак» свернул на правую полосу, съехал на обочину автострады и остановился. Троица вышла. На свежем утреннем воздухе Анри, на котором так и не высохла одежда, задрожал от холода.
– Боже милостивый, друг мой! И паршивый же из меня хозяин. У вас же зуб на зуб не попадает.
Маквей откинул крышку багажника, открыл лежавший там чемодан, покопался в нем и вытащил бежевые бархатные брюки и рубашку с большим, закругленным воротником.
– Держите, друг мой, надевайте. Это шмотки Вито, который с величайшим удовольствием вам их одолжит. Верно я говорю, месье поэт?
Вито невозмутимо кивнул головой и что-то промычал под нос.
Анри поблагодарил и переоделся, воспользовавшись крышкой багажника в качестве ширмы.
– Пока Вито будет скармливать нашей колымаге новый рацион горючего, мы подождем его внутри, вы не против?
Анри двинулся вслед за обливавшимся потом Маквеем, выряженным с головы до ног в черное облачение и закутанным в широкое, того же цвета манто, доходившее ему чуть ли не до пят. Когда они устроились в безлюдном зале, пропитанном запахами моющего средства с ароматом сосны, официантка Жозиана Маше, с трудом волоча ноги, принесла им два кофе.
Девушка не выспалась. Все потому что поздно легла – смотрела телефильм, безраздельно завладевший ее вниманием, и продержалась до самой развязки (герой фильма Мишель на самом деле оказался женщиной, сестрой-близнецом жертвы убийцы, и соблазнил последнего, чтобы, в свою очередь, подобраться поближе и убить). В результате Кристиан Маше, ее муж, уснул раньше, утомленный рабочим днем в коммерческом отделе компании CGEV, небольшого предприятия, специализирующегося на стройматериалах, а она все смотрела, как он храпит, без конца задаваясь вопросом, надолго ли еще затянется карусель ее жизни. Вспоминала день их знакомства, когда еще могла позволить себе надежды. Так или иначе, Жозиана воспользовалась всеми советами по личностному развитию, пусть и тщетно. И больше этим шарлатанам верить не будет.
Под конец, в три часа ночи, ей все же удалось уснуть, но уже в четыре зазвонил будильник.
Маквей прикурил длинную сигарету.
– Ну что, друг мой? Ветра какой судьбы гонят вас вперед? Что вы собираетесь отыскать у наших германских друзей?
Не готовый рассказать свою историю, Анри довольствовался полуправдой.
– Я ищу одного немца, друга моего деда.
– Вот как? Я так понимаю, история времен войны?
– Да, когда они были на фронте, он спас моему деду жизнь.
– Вот оно что. Таким образом, у вас есть возможность убедиться, что даже в наихудших кошмарах доброта всегда находит лазейку, чтобы о себе заявить. Иначе почему, по вашему мнению, художественный вымысел буквально пестрит историями такого рода? Литература, кино… Стоит лишь наклониться, и под ногами в этом компосте обязательно отыщется занимательная интрига. И зачем же вам понадобился этот немец?
– Э-э-э… Мне, некоторым образом, хотелось бы его поблагодарить.
Затем к ним присоединился Вито, и с завтраком вскоре было покончено. Маквей на все лады проклинал Германию, Анри лишь качал головой, вовсю пытаясь убедить себя, что все это лишь дурной сон. А Вито в перерывах между парой глотков кофе опять что-то мычал.
– Ладно, ребятки! В путь! Уже вечером, друг мой, мы будем у немцев! Давайте-ка попросим счет.
Когда они встали из-за стола, Анри вдруг вспомнил, что в кармане у него ни гроша.
– Я чрезвычайно стеснен в средствах, – заявил он Маквею. – Мне пришлось уехать без денег. Но обещаю рассчитаться с вами при первой же возможности.
– Уж о чем о чем, а об этом, друг мой, не беспокойтесь! Вы мой гость. Единственное, я попрошу вас о крохотной услуге, если вы, конечно, не против. Подержите, пожалуйста.
С этими словами Маквей снял свой необъятный плащ и протянул его Анри, который взял его, но тут же недвижно замер от удивления.
По обе стороны его широкой груди под пиджаком торчали рукоятки двух револьверов. Маквей с Вито сделали пару шагов в сторону официантки, после чего итальянец вытащил небольшой пистолетик и, держа его у бедра, направил в сторону стоявшей за прилавком Жозианы.
– Дражайшая наша мадам, – произнес Фенимор, – поверьте, я чрезвычайно сожалею ставить вас в затруднительное положение, но мы с друзьями столкнулись с некоторыми затруднениями финансового характера. Не будете ли вы так добры отдать мне всю наличность, служащую украшением вашей кассы? Уверяю вас, мне крайне досадно докучать вам нашими денежными проблемами.
Его слова мгновенно вырвали из сонного оцепенения Жозиану Маше, которая окаменела с кофейником в руке, не двигаясь с места.
Маквей раздвинул полы пиджака и добавил:
– Мне очень прискорбно торопить вас, наша дражайшая мадам, но у меня нет другого выхода, кроме как попросить вас проявить расторопность – в противном случае я буду вынужден прибегнуть к насилию, которого никоим образом не одобряю.
Жозиана мгновенно все поняла, поставила кофейник, порылась в кассе, схватила купюры, скомкала их и дрожащими руками протянула Маквею, который тут же их взял. Вито тем временем пихал в сумку пакеты с чипсами, печеньем и жвачкой.
– Премного вас благодарю, наша дражайшая мадам. Тешу себя надеждой, что не испортил вам день. Так или иначе, теперь у вас есть самая что ни на есть душещипательная история, которую можно будет рассказать коллегам и подругам. А что, как не она, в жизни лучший подарок?
Жозиана если что-то и слышала, то только биение крови в висках. Смотрела в сторону Маквея, но у нее туманился взор. Чтобы окончательно не отключиться, мозг выбросил из ее головы все мысли и оглушил приличной дозой эндорфина. Отчетливые идеи и представления в голове сменились полуявью. Ей вспомнился оперный певец. Паванори? Павероти? Паваротти! Да-да, именно так. Вот о ком ей подумалось при взгляде на Маквея. Вместо окружающей действительности женщина лицезрела Маквея в смокинге, в одиночку стоявшего на огромной, залитой светом сцене и исполнявшего арию, названия которой она не помнила, а скорее никогда и не знала.
– Ведь вы, наша дражайшая мадам, согласны, что хорошая история представляет собой лучший подарок в жизни?! – продолжал он, настойчиво пытаясь добиться от нее ответа.
Позабыв закрыть рот, Жозиана машинально кивнула – в это время Маквей у нее в голове невероятно долго тянул ноту под бурные аплодисменты воображаемой толпы, в которую входила и она сама.
– Тогда будем считать, что мы квиты! Мое почтение, мадам.
Вито с Маквеем выбежали из ресторана и направились к машине. Анри, не выпуская из рук плащ, оторопело застыл как вкопанный. Окаменел, как и Жозиана Маше. И только смотрел, как она безвольно хлопает в ладоши. Хлоп. Хлоп. Маквей повернул обратно и спросил:
– Эй, друг мой, вы идете?
Анри на миг застыл в нерешительности, однако бежать вперед казалось ему единственным действенным решением. Он вышел и сел в «Кадиллак», который вихрем (без этого никак) сорвался с места.
– Мы сейчас съедем с автомагистрали и немного прокатимся по дорогам департаментского значения, – произнес Маквей. – Если это, разумеется, вас никоим образом не огорчит.
Вито ехал с ветерком, хотя и избегал превышать установленную скорость. Анри едва дышал в приступе жесточайшей паники, всем своим естеством жаждая отмотать жизнь на два дня назад и оставить эти запонки кому угодно. Но вскоре прислушался к совету Фенимора, велевшего несколько раз вдохнуть и выдохнуть через нос, и успокоился. А когда в его душе вновь воцарился покой, никак не мог разрешить дилемму и выбрать один из двух вариантов: то ли при первой же возможности бросить этих типов с их корытом, привлекающим к себе внимание за десять километров, и бежать одному, то ли ухватиться за них в надежде на их компетентность в подобных делах. В конце концов, он и сам был преступник, а в ассоциации злоумышленников имелись и хорошие стороны, такие как круговая порука.
Но вместо того чтобы сразу рубить сплеча, самым странным образом уснул, одолеваемый затянувшимся бодрствованием и контрударом неистовых эмоций – словно все его существо по зрелом размышлении решило на время прекратить существование.
Когда Анри открыл глаза, машина по-прежнему катила вперед, но за окном стояла ночь. Быстро прикинул в голове и понял, что проспал не меньше двенадцати часов. Потом выпрямился на сиденье, принявшем форму его тела, и попытался потянуться. Из радио фоном лилась музыка,
– Ага! Мой дорогой друг! Морфей, наконец, выпустил вас из своих объятий. И я не могу этому не радоваться, потому как теперь мы можем поговорить. Вы знаете, какой молчун у нас Вито. Умение слушать он довел до совершенства, но при этом ни слова не говорит. Однако для межличностного общения, в том виде, в каком его продвигал Кант, одного монолога недостаточно. Нужно нечто большее, без диалога здесь не обойтись. Этим вечером моим философским партнером будете вы. А может, и ночью!
– Где это мы?
– Почти у цели, друг мой, осталось совсем чуть-чуть. Через пару часов будем в Мюнхене. Скоро таможня, мы пройдем ее минут через сорок, если нас, конечно, не подвергнут проверке, чего ни мы, ни вы, если я не ошибаюсь, не желаете. Так? Впрочем, я достаточно хорошо знаю человеческую природу, дабы понимать, что у вас нет особого желания слишком близко общаться с представителями божественного закона. Я прав? И прошу вас сразу заметить, мой дорогой, что от меня вы в жизни не услышите в этом упреков. Единственное, соблаговолите удовлетворить мое любопытство. Мы с вами сидим рядом на каторжной скамье, скованные по ногам одной цепью. А вы никак не наберетесь смелости поведать нам о вашем душевном состоянии…
Анри несколько секунд пытался придумать правдоподобный сценарий, но потом переменил мнение, решил, что в сложившейся ситуации лучше во всем признаться, и сказал:
– Я убил человека.
Бельпра, Гвендолина, Людовик, запонки. Он не утаил ничего. Отдельные моменты в его рассказе Маквей с понимающим видом подчеркивал своими
Анри выложил все без запинки, даже немного всплакнув. В его словах сквозило раскаяние. Его не отпускало ощущение, что это история совсем другого человека, к нему самому не имеющая никакого отношения – он словно спокойно сидел рядом с типом, рассказывающим о своих несчастьях. Еще немного, и его пришлось бы наградить парой тумаков в спину – в виде ободрения и побуждения к дальнейшим действиям.
Повисла тишина. Нарушил ее, как водится, Фенимор Маквей.
– Обстоятельства, друг мой, обстоятельства. Или, может, набраться смелости и назвать это судьбой? Я это к тому, что вам крышка. Сегодня вечером все эти перипетии представляются вам невероятными и, может, даже кажется, что вы пребываете в какой-то параллельной реальности, если угодно, во сне. Но тем не менее, мой дорогой друг, это самое что ни на есть жестокое измерение реальной жизни. Коснитесь меня, коснитесь Вито. Мы здесь, мы, как и вы, настоящие и живые, понимаете меня? Вполне возможно, друг мой, что вы за все время своего земного существования впервые пробудились к жизни, то есть стали созидать. Согласен, без некоторых разрушений с вашей стороны тоже не обошлось, но боже мой, вам ведь теперь будет о чем рассказать, разве нет? У вас есть история. Да-да, я понимаю, подобная точка зрения кажется вам верхом идиотизма, но мне почему-то кажется, что вы не пожалеете.
Анри воздел к небу взор.
– Полагаю, вы сейчас чувствуете себя человеком исключительным, – продолжал Маквей, – считая, что только вам на всем белом свете выпало оказаться в такой ситуации и познать такие глубины отчаяния. Но, как вам известно, история человечества учит нас, что все уже было, в том числе самые необычные и странные события. А прискорбные или радостные, это уже без разницы. Единственное, мы их не очень-то видим. Не читаем все газеты на свете, тем более что знать все попросту нельзя. Вместе с тем статистика требует, чтобы некоторые из этих невероятных событий происходили в нашей повседневной жизни, которая в конечном счете сводится к паре-тройке такого рода происшествий, немного нарушающих ее привычное течение. Но боже мой, воображения одного-единственного человека явно не хватит, чтобы описать хотя бы половину четверти трети всех экстраординарных событий, представляющих собой всю суть становления и развития
Тем не менее их достаточно лишь назвать и поименовать. Сама мысль о необычном, странном факте или феномене вдыхает в него жизнь. И не потому что вы его придумали, нет, – все дело в том, что ваш разум ограничен, а разнообразие действий и поступков человека не знает границ.
Так… Стойте, погодите, дайте подумать… Ага. Допустим, мой дорогой друг, я заявляю вам, что где-нибудь на Земле человек питается исключительно стручковым перцем. Все, дело в шляпе. Факт обрел свое существование. Я не могу назвать вам ни нацию, ни эпоху. Но руку даю на отсечение, что, если хорошенько покопаться в анналах и хрониках, в наследии рассказчиков и бардов всех народов и времен (включая и будущее), то вскоре можно наткнуться на историю человека, питавшегося одним только стручковым перцем. Вы меня понимаете?
Анри слушал его, хотя и несколько сдержанно. Но в первую очередь ему хотелось есть. И точно не стручковый перец. Поэтому он переключил внимание на другие проблемы и голос Маквея теперь звучал фоном – так бывает, когда забываешь о работающем радио.
– Понимаете, в этом одновременно заключаются красота человечества и его уродство. Его стараниями случается что угодно. Животные одинаково реагируют на те или иные модели поведения, воспроизводят одни и те же схемы, ничего не выдумывают и не созидают, снова и снова следуя одним и тем же маршрутом до самого конца. В то время как человека в силу его особенностей влечет к занятным историям. В качестве примера, мой дорогой друг, представьте посиделки в кругу друзей, скажем, аперитив летним вечером. Кто завладеет всеобщим вниманием? Тот, кто рассказывает, как он трижды за день отходил отлить? Или кто сетует о том, как встал в семь часов утра? Да ни за что в жизни! Человека, конечно же, пленяет все невероятное и необычное: скандалы, совпадения, неожиданные и неслыханные события, насилие, жестокость. Что же касается вас, то вы оказались в ситуации, хоть и далекой от комфорта, это надо сразу признать, но при этом совершенно особенной. В конце концов, это настоящее приключение. Вы привнесли в этот мир толику чего-то оригинального и небывалого, тем самым преподнеся человечеству великолепный подарок в виде еще одной перипетии. Согласны?
Анри, давно упустивший нить его рассуждений, ответил лишь вежливым «да-да».
Разговор внезапно оборвался, каждый из троих застыл, чувствуя, как сковало напряжением шею. «Кадиллак» был всего в сотне метров от границы, и вдали уже отчетливо маячили мундиры. Анри нырнул под сиденье, Маквей прикрыл его своим плащом.
Но в данном случае ничего необычного так и не произошло – автомобиль остановился, Вито опустил стекло и предъявил их с Фенимором паспорта. Таможенник на несколько секунд в них уткнулся, сравнил фотографии с оригиналами, вернул и кивнул. На том и все.
С немецкого автобана троица съехала на специально оборудованную площадку для отдыха, поужинала и даже оплатила счет, не желая отходить от установленной традиции. В разговоре с Маквеем Анри, удивляясь самому себе, иногда улыбался и шутил.
В восемь часов они приехали в Мюнхен и поселились в небольшом отеле в центре.
То ли от безделья, то ли по доброте души, но Маквей (а вместе с ним, по определению, и Вито) вбил себе в голову оказать Анри помощь в поисках. Для финансирования нужд задуманного ими предприятия они совершили в окрестностях пару элегантных налетов, после чего вернулись в Мюнхен, дабы покопаться во всевозможных архивах и обшарить в городе все углы. Попутно Фенимор, знавший немецкий язык, служил Анри переводчиком в различных административных начинаниях, которые тот предпринимал с целью выйти на след Франца Мюллера.
Без каких-либо изменений прошло несколько недель. Анри по-прежнему будто жил в параллельной реальности, порой представляя, что лежит после автомобильной аварии в коме, вот-вот придет в себя в клинике Бельпра и вновь обретет Антуана, Гвендолину, родителей и «Пибоди». А через несколько лет будет хохотать над нынешними злоключениями. Но, терзаясь от неопределенности, прилагал все усилия, дабы отыскать Франца Мюллера.
Опасаясь засады французской полиции, он то и дело поглядывал через плечо и просматривал немногочисленные имевшиеся в его распоряжении франкоязычные газеты, опасаясь обнаружить в них рассказ о совершенном им злодействе.
Как-то утром, сидя на террасе кафе, Анри наблюдал за городской суетой. Другую страну он познавал в первый раз, не понимал не только ее языка, но и поведения жителей, что его немало забавляло. Нет-нет, радикально от обитателей Бельпра те не отличались, но он все же замечал между ними тонкие различия, казавшиеся ему пленительными и экзотичными. По зрелом размышлении он даже во многих отношениях самым странным образом обнаружил в себе германские черты и в конечном итоге решил, что эта страна по другую сторону границы ему не совсем чужая.
Перед тем как уйти из отеля, Анри побрился – впервые после бегства. Хотя его щетина, сама по себе не очень густая, лишь добавила на щеках немного черноты, он пришел к выводу, что борода ему очень даже идет. Бритвой он пользовался каждое утро с шестнадцати лет, никогда не задаваясь вопросом о том, что будет, если этого не делать. «Вот это вот и будет», – подумал он, поглаживая пальцами подбородок.
Поделиться книгой: